Work Text:
Эти чёртовы брови не выходят у Франциска из головы уже который век.
Густые, тёмные, совершенно чужеродные – настолько резко контрастирующие со светлыми волосами Артура, что в это почти не верится. Порой казалось, что кто-то приклеил их или нарисовал на его лице ради шутки – как это обычно бывает на пьяных вечеринках, когда один из присутствующих засыпает, предоставив всем остальным плацдарм для розыгрышей. Только вот последствия розыгрыша обычно смывают на следующее утро, чертыхаясь и проклиная лишнюю выпитую бутылку спиртного. Они не остаются на твоём лице всю следующую неделю, месяц, год, десятилетие – всю твою жизнь, если речь идёт об Артуре, до неприличия густые брови которого просто не могли не быть чьей-то злобной шуткой.
Даже в свою "истинно джентльменскую" эпоху он продолжал появляться на пышных балах и званых ужинах с этими ужасными мохнатыми гусеницами на лице. Всё в его образе было идеально вымерено, создавало совершенные геометрические формы – изгиб приталенного сюртука, брюки из-за которых худые ноги Киркланда казались немного длиннее, приглаженные назад волосы, открывающие вид на его лоб и эти чёртовы брови. Абсолютно неуместные брови, какие бывают обычно только у зачерствевших стариков.
Право, может он в самом деле нашёл способ наклеить их поверх собственных каким-то невероятно стойким клеем или смолой, чтобы казаться старше? В одиннадцатом-то веке... Нет. Глупости. Наверное, это что-то семейное. Его братьев природа тоже решила не обделять подобным проклятием, хотя даже так Франциск был готов поспорить, что все они уступали Артуру.
Казалось бы, почему его вообще должны волновать чужие брови? Хотел бы сам Франциск знать ответ на этот вопрос. Они не были эстетичными, одного лишь взгляда хватало чтобы разжечь внутри мужчины желание выщипать их. Он был свято убеждён, что, если бы кто-нибудь этим наконец-то озаботился, Артур вполне бы мог претендовать на статус одного из самых красивых мужчин, когда-либо посещавших спальню Франциска.
Он много раз пытался себе это представить – во время скучных конференций рисовал на обратной стороне лишнего явочного листа профиль и анфас Артура без этих неуместных бровей. Франциск долго смотрел на получавшийся рисунок, кусал кончик своего карандаша, а потом сердито вздыхал и двумя резкими росчерками возвращал брови на место, и от этого сердился даже сильнее. Их не должно было быть там, они всё портили, но почему тогда при всякой встрече он смотрел на кустистые брови Артура гораздо дольше чем в его, совершенно объективно, очень красивые яркие глаза?
Даже сейчас. Даже в такой пикантный момент он совсем мельком пробегал взглядом по раскрасневшимся веснушчатым щекам, по бледным пересохшим губам Киркланда, жадно обхватившим влажную головку, по недовольно сощуренным зелёным глазам и неизменно возвращался к ним – воровато выглядывавшим из-под растрёпанной челки сердито нахмуренным бровям, таким густым и толстым, занимавшим преступно много места на и без того не самом большом лице.
Пока Артур продвигался дальше по стволу, едва касаясь кончиком носа чужих лобковых волос, Франциск, сам того не замечая, опустил руку ему на макушку и мягко провёл ею вниз, пока не наткнулся одним из пальцев на чужую бровь, немного более жёсткую, чем ему казалось со стороны. Из-за этого движения Артуру пришлось слегка приподнять голову, взять член немного под другим углом, и это изменение в сочетании с шершавыми волосками под пальцем заставило Франциска издать сдавленный стон, почти заскулить и сильнее прижать палец к чужой брови, слегка зарыться в неё кончиком ногтя.
Он недовольно вздохнул, когда Артур вырвался из хватки и отпустил чужой член, языком разорвав ниточку слюны между головкой и своими губами прежде, чем она заляпает его лицо или одежду.
— Что ты делаешь? — недоверчиво прохрипел англичанин, пока вытирал губы тыльной стороной ладони.
— Трогаю твои брови, — совсем простодушно объяснил Франциск – так, будто в его поведении не было ничего необычного, хотя они оба знали, что это не так.
— Сейчас..? — Артур вопросительно приподнял бровь, не спуская с него взгляда, и Франциск снова зациклился на её выразительном движении.
— Да. Тебя это беспокоит?
Артур в ответ промолчал, задумчиво отвёл взгляд в сторону и сощурился, очевидно, поставленный в тупик заданным вопросом. Неловкая тишина между ними тянулась достаточно долго, чтобы Франциск понял, какую околесицу он несёт. Сколько себя помнил, он всегда издевался над Киркландом из-за этих дремучих кустов над его глазами – нет ничего удивительного в том, что сейчас Артур удивлён и сконфужен такой внезапной честностью.
Член Франциска, тем временем, продолжал изнывать, требуя к себе внимания, и в голове не оставалось ничего сколько-нибудь связного, способного объяснить Киркланду противоречивые чувства француза относительно его бровей.
У самого Артура, однако, дела обстояли чуть лучше, потому он внезапно прервал молчание своим всё ещё немного хриплым после минета голосом:
— Франциск, если это снова твои тупые шутки – оставь их при себе. Я не в настроении.
— Какие ещё шутки? — нахмурился тот в ответ.
— В мире нет другого человека, который бы высмеивал мои брови так же часто, как ты.
Франциск удивлённо моргнул, в недоумении рассматривая чужое лицо. Артур был серьёзен. И, что ещё важнее, он был прав. Со стороны действительно могло показаться, что его внезапный интерес к чужим бровям вот-вот превратится в какую-то форму унижения, необязательно даже разговорную. Однако сейчас Бонфуа действительно не думал о том, чтобы задеть чьё-либо самолюбие! Всё, чего ему хотелось – это бессознательно зарыться в густые тёмные волоски пальцем и поглаживать их в такт движению головы Артура. Только вот объяснить это мнительному англичанину было тяжеловато.
— Сейчас не тот случай. Я и сам не собираюсь с тобой ругаться, chéri, — мягко заверил партнёра француз и снова между делом потянулся к его лохматой макушке, помассировал её у виска, в надежде немного успокоить Киркланда. Порой они действительно были такими. Пугливый кролик, готовый загрызть своего обидчика при необходимости, и обольстительный лис, больше похожий на верную собаку, чем на вольного хищника.
— Тогда зачем тебе понадобилось трогать мои брови?
— А зачем тебе понадобилось отсасывать мне в подсобке за конференц-залом?
Он наблюдал, как Артур округляет глаза, совершенно не понимая, что это должно значить. Франциск и сам не до конца понимал – налитый кровью член всё ещё серьёзно отвлекал его внимание, чтобы скалькулировать в голове какую-то красивую речь, способную успокоить Артура.
— Слушай, — вздохнул он, возвращаясь к нежному поглаживанию, от которого англичанин теперь пытался незаметно уклониться. — Если я смеюсь над ними – это не значит, что твои брови мне не нравятся. Они очень, очень нелепые, безусловно...
Франциск сделал паузу, сморщившись. Всё его внимание было обращено не в яркие глаза Артура, сверкающие сейчас недоверием и жадным любопытством, а на его массивные хмурые брови. Невольно он закусил губу, прокручивая в голове самые похабные мысли.
— Но? — первым подтолкнул его в затянувшейся тишине Артур.
— Но они такие чертовски сексуальные.
Только что прерванная тишина снова повисла между ними мёртвым грузом. Вот и всё. Он сказал это. Сказал, и теперь вынужден наблюдать, как те самые "сексуальные" брови поднимаются на лоб и обескураженный Киркланд смотрит на него глазами, полными непонимания. Сложно его судить за это, Франциск только что совершенно забыл о чувстве такта, которым всегда так гордился.
В конечном счёте, он признался не только Артуру, но и самому себе. Как бы он только ни потешался над густыми тёмными бровями своего любовника, как часто он бы ни говорил, что они заставляют Артура выглядеть нелепо, Франциск бы никогда не смог отказаться от перспективы видеть это "нелепое" лицо сопящим по утрам в его кровати. Даже если это глупо. Даже если Артур, хмурясь, становится похожим на школьного задиру. Или на фронтмэна той шумной группы, песни которой постоянно играют в его машине. Даже если в этом нет совершенно ничего конвенциально привлекательного, что-то внутри Бонфуа звереет, когда он видит своего любовника именно таким.
Франциск всегда и во всём стремился к эстетике – в одежде, макияже, даже в подборе партнёра. А потом в его жизни появился этот глупый, самоуверенный, ворчливый англичанин и что-то наконец надломилось. Теперь он в кои-то веки был готов признаться себе, что не так уж сильно заботится о накрахмаленной красоте, что иногда её способен затмить один единственный человек с его глупыми, совершенно некрасивыми бровями.
Тем временем, кажется, он смотрел на Киркланда достаточно долго, чтобы тот наконец оттаял и осторожно приблизился обратно к члену француза.
Губы Артура снова его обхватили и втянули внутрь влажной полости рта, а потом возобновили ритмичные движения по разгорячённой плоти. На этот раз он сам приподнял брови, предлагая их во внимание партнёра, и Франциск сразу же этим воспользовался, зарывшись пальцем на прежнее место с тихим стоном. Он всегда любил похвастаться своей завидной выносливостью в сексе, но сейчас она вся куда-то мигом испарилась, и Франциск до постыдного быстро оказался на грани, сам того не заметив.
Когда его дыхание привычно участилось, возвещая о скором оргазме, Артур снова отстранился и заменил свой рот рукой, другой в это время массируя тугие от наполнявшей их спермы яички. Он не сильно любил вкус семени, оба об этом знали и Франциск никогда не возражал против предпочтений англичанина. Он редко контролировал его в такие моменты, предпочитая отдаться не самым умелым, но родным и тёплым рукам Киркланда полностью. Однако в этот раз, к их общему удивлению, Бонфуа решил поступить иначе.
В тот момент, когда он почувствовал себя особенно близким к завершению, рука Франциска крепко схватила Артура за волосы на затылке и притянула его вперёд, заставив перевозбуждённый член несколько раз проехаться по той брови, которую прежде француз заботливо массировал. Он чувствовал, как хватка мужчины на его члене и яйцах внезапно ослабла, как Артур издал сдавленный вздох и попытался зажмуриться, когда чужие яйца внезапно прильнули к его лицу, обдавая и без того раскрасневшегося Киркланда жаром. Он чувствовал, как жёсткие волоски царапают нежную кожу его плоти, но так и не смог себя остановить. Ещё несколько беспорядочных толчков спустя Франциск кончил, залив спермой лоб и брови партнёра.
Как только он отстранился от лица ничего не понимающего англичанина, Франциск был готов поклясться, что почувствовал, как его полностью расслабленный после оргазма член снова заинтересованно дёрнулся – настолько развратным и странно чарующим был открывшийся ему вид на красного, растрёпанного Артура с промокшими от чужого семени бровями, жмурящегося одним глазом, чтобы сперма случайно не попала туда. В этом не было ничего красивого, но сексуального – предостаточно.
— Мне следовало догадаться, что ты выкинешь какой-то подобный фокус, — недовольно фыркнул Артур, вытирая сперму с лица тыльной стороной ладони.
— Виноват, — устало вздохнул Бонфуа в ответ, оперевшись свободной ладонью на стол позади себя.
Им обоим не помешал бы душ, вряд ли его парфюм сможет перебить запах секса до конца дня. И ещё не помешала бы сигарета. Однако сейчас, в этой душной каморке, всё, чем они могли довольствоваться – небольшой носовой платок, который Артур только что вытащил из кармана брюк, чтобы стереть с лица и рук остаток семени.
Обычно он не обделял вниманием и француза, но в этот раз Артур лишь бросил долгий молчаливый взгляд сначала на его расслабленный член, а затем – на усталое лицо Франциска, и продолжил вытираться, будто не имел к нему никакого отношения.
— Эй, не обижайся, — позвал его тот. — Разве это не круто – знать, что даже самые противоречивые частички тебя кого-то возбуждают?
— О чём ты? У меня никогда не было проблем с принятием своих бровей, мне они очень даже нравятся. Это у тебя с ними всю жизнь было какое-то своё недопонимание.
Франциск замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица когда он понял, что в самом деле не сможет это оспорить.
Он всегда смеялся над ярыми гомофобами в своей стране – достаточно отчаянными в своей ненависти, чтобы это начало походить на глубокую обсессию, больше похожую на скрытую любовь, чем на ненависть. Сколько Франциск себя помнит, он всегда говорил, что это глупо и он, конечно же, обладает достаточными навыками критического мышления, чтобы не угодить в ту же ловушку. Кто бы мог подумать, что сам он проколется на чужих бровях и будет симулировать ненависть по отношению к ним на протяжении десяти столетий, прежде чем возьмёт дело в своих руки и наконец-то признает, что один их вид щекотал что-то глубоко в его сердце всё это время?
Франциск весело усмехнулся. Он бы ударил сам себя, если бы это помогло ему получить самый лучший минет в его жизни на пару веков раньше.
— Ну, во всяком случае, теперь оно разрешилось, — пожал он плечами, помогая Артуру подняться на ноги.