Work Text:
Дейрон чувствует на себе чей-то взгляд. Чувствует с тех пор, как вернулся из лечебницы две недели назад и вновь обосновался в доме своего детства за неимением вариантов получше.
В первые несколько дней ему плевать на все. Кажется, он не заметил бы, если бы солнце вздумало вставать на западе, а заходить — на востоке. Но чуть погодя, когда отпускают лекарства, когда немного проясняется голова, а реакции обретают если не прежнюю, то хотя бы близкую к ней скорость, Дейрон начинает замечать. Чует спиной чей-то тяжелый липкий взгляд, но когда оборачивается, никто на него не смотрит.
Собственно, и не должен никто смотреть. Дейрон знает — в этом доме только одному Эггу есть до него дело, но взгляд у того вовсе не тяжелый. Не давящий. Когда Эгг глядит на него — то с тактичным тихим сочувствием, то с укоризной, то с желанием приободрить, которое так и светится в его добрых ясных глазах, — Дейрон ненадолго забывает, что жизнь у него, в общем-то, дерьмовее некуда.
На четвертый день пребывания дома, где-то в промежутке между безуспешными попытками достать выпить и ни к чему не приводящими унизительными беседами с недовольным отцом, Дейрон решает, что это паранойя. Гуглит поверхностно и убеждается окончательно. Да, паранойя — это именно то, чего ему не хватало, ведь в его медкарте такой куцый букет диагнозов! Новый ему не нужен, а потому Дейрон просто продолжает оглядываться, когда спиной чувствует взгляд. Не встречается взглядом ни с кем, хотя попеременно гипнотизирует каждого из многочисленных родственников и даже слуг, и еще больше убеждается в том, что верно поставил диагноз по интернету.
Однажды его взгляд на одном из семейных завтраков ловит Рей. Впрочем, сестрица тут же опускает глаза и локтем толкает сидящего рядом Эгга.
— Ну я же говорила, Эйгон, — шепчет Рей не ему, а тарелке. — Он жуткий. С тех пор, как вернулся.
Эгг кашляет в кулак, стараясь заглушить громкий шепот сестры, на который уже успел среагировать отец. Теперь тот сверлит Дейрона тем своим извечным взглядом, который, кажется, способен превратить человека в соляной столб. Но ощущение почему-то все равно не то. Не то, что преследует его все эти дни.
— Дейрон, — говорит отец, прожевав, — у тебя все в порядке?
— Да, пап, — отвечает он как можно более беспечно, заталкивая в рот кусок омлета, а вместе с ним и гадкое ощущение открытости перед всеми, как будто он тут голый сидит. Пытаясь скорее прожевать непомерно большой кусок, Дейрон обводит взглядом столовую. Взгляды сестер, брата, отца, прислуги и личной охраны — все сейчас устремлены на него. На него не смотрит только один человек.
Эйрион методично и скрупулезно разрезает на мелкие кусочки стейк. Какая-то новая мысль трепыхается в еще не заработавшей на полную мощь Дейроновой голове, но тут Эйгон, сидящий по левую руку, трогает его за рукав рубашки, и мысль исчезает, так и не успев оформиться.
— Дейрон…
— Все хорошо, Эгг. — Он улыбается младшему братишке и сестрам, которые высовываются двумя любопытными сурикатами из-за плеча Эйгона, и поднимается из-за стола. — Я пойду к себе, если позволите.
Отец кивает, смерив его коротким пренебрежительным взглядом, и тут же переводит взгляд на Дейлу, сидящую напротив него. Дейрон выдыхает, чувствуя облегчение оттого, что больше ни для кого не представляет интереса, но — странное дело — поднимаясь по лестнице, он снова затылком чувствует тот тяжелый цепкий взгляд, который так старался поймать в компании членов своей семьи. Взгляд прожигает кожу под мокрой от пота футболкой. Дейрон не оборачивается.
Вечером, лежа без сна в своей постели, Дейрон думает, что совсем обезумел. Сейчас у него ровно два варианта — прислушаться к специалистам и все же принимать те таблетки, что ему прописали, или действовать по старой схеме.
Для исполнения первого отец даже сиделку нанял — что-то вроде медсестры или фармацевта — лишь бы его старшенький глотал то, что должно попасть в его рот. Сиделка-фармацевт-медестра как-то хреново исполняет свои обязанности, потому что внутрь Дейрона попадает исключительно то, чему он позволят туда попасть.
Вот и этим вечером она пришла, измерила давление и пульс, отсыпала щедрой рукой пилюль, воткнула в вену какую-то капельницу и после всего посмотрела на него в упор.
— Спасибо, — произнес Дейрон, поднося руку с таблетками ко рту.
Девушка засобиралась, а он, привыкший за два месяца, проведенных в психушке, хотя бы к минимальному контролю, откровенно сник. «До свидания» повисло в воздухе невысказанной неуместной любезностью, когда за нанятой отцом специалисткой закрылась дверь, а таблетки были отправлены в унитаз.
И вот теперь он лежит и не может уснуть.
Он так бесстыдно бодр. И витаминно-минеральный состав крови точно в норме, и анемия пролечена, и аритмия не беспокоит. Выпить бы…
Он встает с постели и выходит в коридор. Дом спит. Дейрон не знает, сколько сейчас времени, но похоже, он слишком долго пролежал без сна. Стараясь не шуметь, он спускается на первый этаж и проходит в малую гостиную, анфиладой соединенную с отцовским кабинетом и обширной семейной библиотекой. Здесь, в гостиной, где отец часто принимает деловых партнеров, располагается большой барный шкаф, где хранится дорогущий коллекционный алкоголь.
Дейрон подходит к шкафу и дергает на себя ручку стеклянной дверцы, но та не поддается. Он пробует снова и снова, а потом проделывает то же самое со всеми другими дверцами — стеклянными, расположенными в верхней части шкафа, и глухими, что находятся внизу.
— Вот блядь! — в сердцах бросает Дейрон и беспомощно бьет ладонью по боковой части шкафа. С минуту он всерьез обдумывает, что мог бы взять на кухне несколько полотенец, обмотать ими руку и вышибить стекло так, чтобы не перебудить весь дом, но все же решает, что это как-то совсем уж жалко. Так что вместо этого он идет в кабинет и ищет там, а когда ничего не находит, продолжает поиски в библиотеке, кухне, большой гостиной, спускается в кинозал и дубасит там кресла ногами в бессильной ярости.
Отец, похоже, решил всерьез взяться за его трезвую жизнь. Денег он тоже лишен, и никто не собирается ему помогать.
Возвращаясь к себе, злой на весь мир, а особенно — на отца, Дейрон замечает тонкую полоску света под дверью Эйгона. Шальная мысль, подгоняемая той извечной изобретательностью, что присуща только алкоголикам и наркоманам в поисках очередной дозы, стреляет в голову, и он стучится к младшему брату.
Не дожидаясь ответа, Дейрон отворяет дверь и видит напряженного, вытянувшегося по струнке Эйгона с геймпадом в руке рядом с выключенным компьютером. Увидев его, Эгг выдыхает с облегчением и кидает геймпад на кровать.
— Напугал. Думал, это отец меня спалил. Он не разрешает засиживаться допоздна.
— Это всего лишь я, — искренне усмехается Дейрон. — Все нормально, я никому не скажу. Но ты не злоупотребляй, правда. Не в ущерб урокам и сну.
Дейрон запирает за собой дверь и проходит в глубь комнаты.
— Я не злоупотребляю, — со всей серьезностью отвечает брат. — Я только вот эту допрохожу, очень уж интересно, а потом долго ничего нового покупать не буду. Отец все равно следит за моими расходами, а налички у меня совсем немного.
— Кстати об этом, — начинает Дейрон, и Эйгон недоверчиво щурится. — А сколько у тебя есть налички прямо сейчас?
— Сколько б ни было, тебе не дам ни монетки, — угрюмо отвечает брат и склоняет голову так, что взгляд, бросаемый исподлобья, становится почти злым. Впрочем, Эйгон сердиться не умеет совсем, и через несколько секунд говорит уже тихо и мягко. — Прости. Отец выдал нам недвусмысленные инструкции насчет тебя. И я с ними согласен, если что.
Дейрон вздыхает и закрывает глаза. Кажется, он чувствует медленное, но неизбежное приближение приступа мигрени.
— И что же это были за инструкции насчет меня?
— Не давать тебе денег, не покупать алкоголь. Слугам было велено не использовать алкоголь при приготовлении блюд и вообще не держать на кухне. Вот и все.
Дейрон валится на кровать брата и молча лежит. Он бы и рад посмеяться над абсурдностью ситуации, но от той поговорки про «смех и грех» во всей этой ситуации явно осталась часть только про грех. Дейрону не смешно.
— Ты только к Эйриону не ходи.
Голос Эгга звучит несмело и настороженно, и именно это заставляет Дейрона сесть и внимательно вглядеться в лицо брата.
— Я и не собирался, — говорит Дейрон. — А ты почему о нем заговорил, а?
Эйгон уже не рад, что упомянул Эйриона. Это видно по тому, как он сопит и глядит — снова исподлобья.
— Я знаю, что он возил тебе алкоголь в больницу, — через минуту активного пыхтения все же говорит Эйгон и, не умея сдержаться, как и всегда, когда речь заходит об Эйрионе, добавляет сквозь зубы, — ненавижу его, ненавижу Эйриона!
— Откуда знаешь про больницу?
— Он сам мне сказал. Потому что он говнюк! — Эйгон почти кричит, забывая о тишине спящего дома, но тут же берет себя в руки. — Только и думает, как сделать какую-то подлянку, хотя б просто на словах… заставить переживать или злиться. Он тебе не помочь хотел, он это все специально. Специально!
— Я знаю, малыш, я знаю.
Дейрон привлекает брата к себе, и тот послушно утыкается лбом ему в плечо, обессиленный из-за недосыпа, переживаний и той дискомфортной холодной обстановки в их большой семье, которой и взрослому-то человеку не пожелаешь, а уж двенадцатилетнему подростку — и подавно.
— Не ходи к Эйриону, — снова просит Эйгон.
— Не пойду, Эгги, не волнуйся, — обещает он.
Комнаты Эйриона располагаются на третьем этаже. Этаж мансардный, со скошенными потолками, а потому Эйрион выпросил себе сразу три комнаты здесь. Площадь всех занимаемых им помещений в разы превышает даже площадь комнат девочек, которые в силу возраста все еще живут вдвоем.
Дейрон до сих пор недоумевает, как отец позволил Эйриону обосноваться отдельно от всех. Теперь тот водит к себе шлюх, Дейрон в этом уверен, хотя за руку брата не ловил никогда.
Стуком к Эйриону он себя не утруждает. Просто открывает дверь и смотрит вперед, туда, где последней в ряду комнат располагается спальня. Из спальни доносится тихая музыка и негромкие женские стоны. Вот сейчас и поймает.
Он идет по просторной анфиладе, не утруждая себя рассматриванием интерьеров, хотя не поднимался сюда несколько лет. Все, что его сейчас интересует — это выпивка, которую он может получить от Эйриона, или деньги на нее. И получит, он в этом уверен. Потому что Эйгон был в каждом своем слове прав — их мерзавец-брат просто обожает смотреть, как другие катятся вниз.
Дейрон хочет сказать что-то насмешливо-ироничное, когда видит, как Эйрион трахает какую-то девицу, стоящую на постели в коленно-локтевой позе, но когда девица поворачивает голову на шум шагов, все, что он может, это вскрикнуть полным негодования голосом:
— Ты что, охренел! Не мог найти себе девку где-то в другом месте? Не ту, что вхожа в дом?
Эйрион поворачивает голову и смеется беззвучно, хорошенькая медсестричка, нанятая отцом для постановки капельниц, пытается отползти от него и прикрыться, но тот перехватывает ее бедра и, не замедляясь ни на секунду, говорит.
— Что, хотел оставить ее себе? Ну прости, Рози не любит неудачников. Ей такие как ты не по душе. Правда, милая?
Девушка невнятно скулит, снова делая попытку прервать свой позор, и Эйрион хватается за ее высокий хвост, подтягивая ближе к себе.
— Ты конченый, — говорит Дейрон, почти забывая об изначальной цели своего визита.
Эйрион хохочет. Хохочет так задорно, запрокинув голову, что Дейрон вспоминает о еще одной особенности брата, которая вкупе с садистским желанием сделать другому побольнее и смотреть, что будет дальше, составляет самую Эйрионову суть. Брат до чертиков любит красоваться. Вот и сейчас, отсмеявшись, он поворачивается так, чтобы Дейрону было лучше видно, и продолжает вбиваться в свою случайную подружку на одну ночь.
— Хотел-то чего? — спрашивает Эйрион. — Присоединиться?
Дейрон с отвращением фыркает, всем своим существом демонстрируя, как ему противна сама мысль о чем-то подобном. Как жаль, что его живое богатое воображение гораздо быстрее той толики разума, что он еще не успел пропить.
Он вновь бросает взгляд на брата. Тот расплывается в хищной улыбке человека, знающего о тебе все, а потом кивает в сторону письменного стола возле окна. Гляди-ка, и вправду знает.
Дейрон прослеживает его взгляд и замечает два бокала и открытую бутылку вина. Не бог весть что, но лучше, чем вообще ничего.
Он подходит к столу, берет вино и разворачивается, чтобы уйти. Спина и затылок тут же покрываются мурашками, какие бывают в те моменты, когда он чувствует на себе чей-то неуловимый, но цепкий взгляд.
— Может, все же присоединишься? — еще раз спрашивает Эйрион, и мурашки ползут теперь и по рукам, и по груди, и по шее.
Хочется засмеяться от жалкого счастья — все же он не параноик, но Дейрон только поднимает правую руку вверх и с чувством сжимает руку в кулак, оставляя только средний палец.
Возле двери все же не выдерживает и зачем-то оборачивается. Эйрион смотрит прямо на него. Неудобно изогнув шею, как какая-то рептилия, готовая наброситься на мышку, он буравит его взглядом. Мурашки опускаются ниже, ниже, ниже. Дейрон отводит взгляд и спешит прочь.
В следующий раз это Эйрионово «может, присоединишься?» звучит несколько иначе. Декорации все те же — чужая спальня, ночь, широкая постель со смятыми простынями, открытое настежь окно, музыка, пошлые стоны.
Дейрона удивляют ровно две вещи. Первая: он почему-то вновь здесь. Вторая: у Эйриона в комнате мужчина. Ну как мужчина — пацан примерно их возраста, лет двадцати-двадцати двух, не больше. И этот самый пацан отсасывает его брату у него на глазах.
Дейрон бы поразмыслил, как он оказался в этой точке, да опасается, что может прийти к неприглядным выводам, а потому просто проходит в комнату и наливает себе рома из бутылки, которая стоит тут же, на прикроватном столике.
Занятый манипуляциями с алкоголем он пропускает момент, когда парнишка перестает делать Эйриону минет и становится на кровать в позу, которая, похоже, у его брата любимая. У Дейрона чуть ром носом не идет, когда он понимает, о чем именно думает. Но богатое воображение и подвижная психика, вероятно, как раз то, чему он обязан этим странным жизненным опытом.
Сегодня Эйрион не спешит. Он берет пацана сзади так медленно, что Дейрон бы и подогнал, да, вроде, не его дело. С первой порцией рома он расправляется за пару секунд в три больших глотка.
Наливая вторую, он кожей чувствует проницательный взгляд. Чувствует его розовеющими щеками, кончиками подрагивающих пальцев, шеей, по которой стекает вниз капля алкоголя. Эйрион следит за ней, пока та не исчезает в вырезе футболки. Тогда-то и звучит сакраментальное…
— Может, присоединишься?
Дейрон снова фыркает, но как-то без огонька. Сам себе удивляется и прячет взгляд в стакане. Прикончив вторую порцию виски, вальяжно опирается на удерживающий балдахин деревянный столб — боги, близко-то как! — и тут же понимает, что у него совершенно развязался язык.
— А я и предположить не мог, что ты и по парням тоже.
Эйрион на этот пассаж только слегка пожимает плечами.
— А какая разница? Женщина, мужчина… Задница у всех одинаковая, а что до минета, так некоторые парни делают даже лучше, чем девушки. Потому что знают, как надо им самим. Правда, детка? Покажешь моему брату? — Эйрион треплет пацанчика по волосам, и тот стонет как-то совсем вульгарно, а потом задирает голову и открывает рот.
Дейрон, все это время смотревший в лицо говорившему Эйриону, резко опускает взгляд, как только его член напрягается. Должно же быть у него какое-то оправдание хотя бы для себя самого. Его ведь возбудил этот стон, и этот красивый, готовый на все рот, так широко открытый сейчас.
Дейрон подходит ближе, не утруждая себя раздумьями. Лицо парня располагается прямо напротив его паха — как удобно. Спуская вниз легкие домашние штаны, Дейрон не понимает, какого черта он творит. Чтобы опьянеть, ему давно нужно гораздо больше, чем несколько порций виски. Почему же он ощущает себя таким пьяным, таким ненормальным?
Он погружает свой член в рот парню медленно, сантиметр за сантиметром, уговаривая себя не поднимать глаз. Вот он, этот горячий влажный рот, и этот маслянистый взгляд, и эти мягкие темные кудри под ладонью. Только на это все и смотреть — не на что больше.
— Блядь… — выдыхает Дейрон, входя в чужое горло до конца. Эйрион в метре от него хмыкает так тихо, что из-за приглушенной музыки можно было бы и не услышать. Но он слышит. По рукам, которые теперь обе запутались в волосах старательно отсасывающего парнишки, снова бегут мурашки, а открытые участки кожи горят огнем от пристального взгляда.
Эйрион так увлечен, что теперь почти не двигается. Это дико бесит. Дейрон ругается сквозь зубы, а когда парнишка отстраняется немного, оставляя во рту только одну головку, он начинает трахать его рот.
Эйрион цокает языком и тоже ускоряется, пытаясь поймать ритм.
— Да не жалей ты его, в самом деле. Можно глубже. Честное слово, у этого человека напрочь отсутствует рвотный рефлекс. Когда мы в последний раз…
— Заткнись, Эйрион! — прерывает он брата и этот неуместный поток ненужной ему чепухи. Эйриону плевать. Он только коротко и хрипло смеется и, не обращая внимания на просьбы, продолжает делать одну из тех вещей, что умеет лучше всего — провоцировать.
— Что, братишка, боишься, что не сможешь кончить под мое звуковое сопровождение? Или…
Все невысказанное после этого «или» повисает в воздухе такой очевидной плотной дымовой завесой, что от недостатка кислорода у Дейрона перехватывает горло. Он вскидывает подбородок и застывает, встретив пронзительный, пробирающий до нутра взгляд.
Ни жгучий стыд, ни абсурдность происходящего, ни это неуместная внимательность брата не в силах остановить того порочного, низменного удовольствия, которое собирается в паху и вот-вот грозится сорваться с губ позорным стоном, а парню выпачкать весь рот. Дейрон мечется между двумя желаниями — продлить его или закончить быстрее.
Эйрион тоже на грани. Он видит это по тому, как тот запрокидывает голову, жмурится, кусает губы и блуждает ладонями по чужим бедрам и спине. В какой-то момент правая рука Эйриона ловко скользит вперед. Он хватает парня за плечо, принимаясь двигаться вновь медленнее, но резче. Дейрон смотрит на эту руку, на эти пальцы, лежащие в каких-то сантиметрах от его собственных. Он проводит ладонью по чужим волосам, обводит ушную раковину, задевает ногтями несколько маленьких металлических колец, вдетых в мочку, едва ощутимым касанием пересчитывает верхние позвонки и наконец кладет руку туда, где на бледной раскрасневшейся коже ярким загорелым пятном выделяется рука его брата.
— Дейрон, — тихо зовет Эйрион, и одновременно с этим сдвигает мизинец левее.
Дейрона обжигает всего разом — от пальцев ног до макушки. Дыхания вновь не достает, и он ловит тяжелый, густой и плотный воздух пересохшими губами. Обратно сквозь стиснутые зубы все же вырывается позорный стон. Дейрон кончает в рот парню, которого видит в первый и последний раз в жизни, под широкую плотоядную улыбку родного младшего брата.
***
Утро у Дейрона — самая нелюбимая часть дня. Что бы он ни запускал по своему кровотоку накануне — фарму или алкоголь — на следующий день хреново всегда, без исключений. Поэтому нынешнее утро удивляет его. И сильно! Да, сердце шарашит как обычно, весь лоб в поту, а в висках зарождается ставшая привычной тупая, накатывающая волнами боль, но это… все. Ни тебе дикого сушняка с прилипшим к небу языком-наждачкой, ни дезориентации в пространстве, ни озноба с тошнотой, ни тремора.
В первые секунды Дейрон пытается вспомнить, что и сколько выпил вчера, но мысли пока — как в тумане. Тогда он приподнимается на локтях и тянется к телефону. Часы показывают почти полдень. Это значит, что в доме он один, не считая слуг. Сестры и Эйгон еще в школе, а отец с Эйрионом, должно быть…
Эйрион!
Дейрон едва успевает свеситься с кровати, как его выворачивает прямо на ковер. Выворачивает вчерашним ромом и стыдными воспоминаниями.
— Пекло! — в сердцах кричит он и, отбрасывая одеяло, отправляется в душ. Ледяная вода не справляется ни с желанием стереть себе память, чтобы не мучиться, ни с неуместным возбуждением, на которое тело переключается сразу после короткой попытки Дейрона разбить лоб об мозаику в душевой.
Не высушив волосы и наскоро одевшись, он выходит в сад и садится на скамейку с видом на фонтан. Начало сентября в этом году холоднее обычного, и он накидывает на мокрую голову капюшон толстовки, спасаясь от ветра и мелких брызг, долетающих до него.
Вдруг на противоположной стороне Дейрон замечает какое-то движение. Из-за потоков воды он не сразу может разобрать, кто там, а потому встает и делает несколько шагов вправо. Светловолосая коротко стриженная макушка мелькает на секунду и тут же скрывается за ближайшим деревом.
— Эйгон? — зовет Дейрон, и его брат выходит из-за дерева, понуро опустив плечи. — Ты почему не в школе с остальными?
— Заболел, — бурчит Эйгон.
— Не похож ты на заболевшего.
Он говорит это ласково и без укора, но Эйгон вскидывается одним махом и парирует со всем пылом двенадцатилетнего подростка, до которого — он свято в этом убежден — никому нет никакого дела.
— А ты не похож на того, кто меня послушал и не ходил к Эйриону!
Упоминание их общего брата окатывает его ушатом вины и стыда за вчерашнее. А еще — за ложь, которую он скормил Эггу так запросто.
— Тебе опять Эйрион сказал, что… что я у него был?
Взгляд Эгга говорит красноречивее любых слов, и Дейрону остается надеяться только на то, что Эйрион придержал язык и не стал посвящать ребенка в подробности их недолгого братского общения. Ну не настолько же он отбитый.
— Никому нельзя верить в этом доме, — жалуется Эйгон, ковыряя носком ботинка землю, и Дейрона немного отпускает. Нет, не вел бы себя так Эйгон, если бы знал.
— Я Эйриону задницу надеру! — обещает Дейрон и только высказав это вслух, понимает, как двусмысленно оно звучит для него самого. — Чтоб не морочил тебе голову и не доставал.
— Ты, главное, за собой последи, — говорит Эгг и садится на скамейку. — И не ври мне.
Дейрон садится рядом, и вместе они гипнотизируют потоки воды, которые льются из огромной мраморной чаши, создавая завесу настолько плотную, что в этом уголке сада вполне можно скрыться от любопытных глаз.
— Эймон уехал, — начинает Эгг, когда их обоюдное молчание затягивается. — Обещал не бросать меня, но соврал. И далась же ему эта Цитадель. Дейла знала, папа знал. Ничего мне не сказали. У тебя какие-то делишки с Эйрионом. А знаешь, что сделала Рей? Оказывается, она последние две недели подсыпала мне что-то в напитки, потому что решила, что так я влюблюсь в нее и женюсь, когда мы вырастем. Но… у меня только вздутие живота случилось.
— Рей делала что?!
— Это ерунда, конечно, Дейрон. Проехали. Мы взрослые люди и знаем, что любовных зелий не существует. Вот только все это… вместе, — Эгг поворачивается к нему, поднимает обе руки вверх и описывает в воздухе что-то вроде цельного замкнутого круга, — подталкивает меня к неутешительным выводам. Что правду мне говорит, в общем-то, только один единственный человек. Человек, которого я всей душой ненавижу!
Эйгон отворачивается и сопит, разом вновь превращаясь из рассудительного взрослого в обиженного мальчишку. Дейрону бы злиться только на себя, но внутри вскипает слепая, безотчетная ярость на Эйриона, который не желает держать язык за зубами.
Эйрион возвращается домой около пяти. Отец так рано не приезжает с работы никогда, дети сидят по своим комнатам, занимаясь уроками, а слуги как раз начали приготовления к ужину. Так что Дейрон встречает брата в коридоре второго этажа. Ну как встречает — сгребает за лацканы пиджака и, не заботясь о том, что кто-то может их увидеть, притискивает к стене со всей силы.
— Какого хрена ты донимаешь Эгга?
— Чего? Я донимаю? Да этот крысеныш сам кого хочешь…
Бум! Дейрон в секунду тянет брата на себя и тут же с силой толкает обратно к стене, не давая закончить фразу. Глухой удар сообщает о встрече Эйрионова затылка со стеной.
— Да что на тебя нашло?
Глаза у Эйриона блестят странным блеском и выражением невероятного удивления. Еще бы! Дейрон никогда себя так не вел, ни с Эйрионом, ни с кем-либо другим. К удивлению, правда, примешивается что-то еще, но он не станет раздумывать долго, что именно.
— Не смей приставать к Эйгону, я сказал, не смей говорить ему гадости. Если не можешь фильтровать, что стоит говорить ребенку, а что нет, молчи!
Больше Дейрону сказать, в общем-то, нечего. Он медленно отпускает брата, и тот расслабляется, чуть не падая, но в конце концов опираясь спиной о стену. Дейрон готов уйти, в висках снова отдает привычной болью, а голову, ненадолго занятую другим, заполняют привычные мысли о том, как бы унять эту боль, от которой не существует лекарства.
Дейрон отворачивается и делает шаг в сторону, но Эйрион не был бы Эйрионом, если бы заткнулся и остался стоять там, где его оставили.
— А то что? — летит ему в спину, и Дейрон разворачивается обратно. — Ну вот что ты сделаешь, если я тебя не послушаю и не перестану?
Дейрон выбрасывает вперед правую руку и сокращает расстояние между ними. За короткий миг до того, как стиснуть горло Эйриона, он понимает, что за эмоция плещется в глубине его глаз. Она настолько сильно меняет привычный облик брата, оживляет его черты, наделяя их какой-то детской непосредственностью и подвижностью, что вполне симпатичное, но обычно скучающее лицо Эйриона, становится почти прекрасным.
Это восторг. Его брат в восторге!
Дейрон бы и остановился, не дал брату того, на что тот так активно напрашивается, да с инерцией не поспоришь. Его пальцы ложатся на крепкую загорелую шею, и Эйрион протяжно и громко стонет.
— Блядь! Ты… Двинутый!
Дейрон отшатывается от Эйриона, отряхивая руку, словно испачкал ее в чем-то, и изо всех сил игнорирует то, что делает этот недвусмысленный звук с его собственным телом. Не так все должно было быть, не так!
— Что, удивил я тебя? — Эйрион щурится и облизывается, совсем по-рептильи. Дейрон не удивился бы, покажись у того изо рта прямо сейчас раздвоенный змеиный язык. — Ну я еще не то могу. Заходи сегодня. — Эйрион бросает последнюю фразу лениво, со скучающим безразличием, но Дейрон все еще видит в его глазах остатки того огня, которым обожгло их обоих каких-то десять секунд назад.
«Пошел ты нахер», — крутится у Дейрона на языке, но так и не слетает с губ, и он тупо стоит и смотрит, как Эйрион поправляет пиджак и рубашку, приглаживает волосы и спокойным шагом покидает коридор, направляясь в сторону лестницы. Спустя минуту Дейрон слышит тихие неторопливые шаги у себя над головой и уже знает, что от приглашения не откажется.
Этой ночью в покоях у Эйриона — другим словом эти трехкомнатные апартаменты площадью под сотню метров и не назвать — тихо и светло. Музыка не играет, свет горит ярко и, кажется, гостей сегодня не будет. Впрочем, Дейрон не обманывается насчет себя — он ни на секунду не подумал, что в спальне Эйриона будет кто-то еще. Сидя на ужине, отвечая на дежурные вопросы отца о своем самочувствии, выслушивая жалобы Рей на новую учительницу Валирийской литературы, и все это время ощущая на себе проникающий под кожу взгляд, Дейрон руку готов был дать на отсечение, что сегодня обойдется без гостей.
Самого Эйриона нигде не видно. Дейрон лениво прохаживается туда-сюда, пока наконец не видит возле северной стены в средней комнате, служащей чем-то вроде гостиной, огромный пятиметровый террариум, который раньше не замечал, убегая отсюда в неизменной спешке. Дейрон подходит ближе, но все, что он видит за толстым стеклом — это песок, камни, буйная зелень, бассейн с водой и несколько крупных коряг.
Он помнит, в какой ужас привел его и сестер варан, уже тогда взрослый и довольно крупный, которого выпросил у отца Эйрион на свой двенадцатый день рождения. Помнит, как варан ползал где придется, без присмотра, а Дей и Рей визжали каждый раз, как замечали длинный юркий хвост в темную полоску. Сам он, конечно, не визжал, но чувства младших сестер разделял полностью. Особенно когда варан застывал на месте, вперивался в него своими круглыми глазищами и смотрел.
Дейрон не видел варана уже много лет, потому что в какой-то момент отец запретил Эйриону выпускать его дальше собственной комнаты, чтобы не пугать девочек, а спустя время брат переехал на третий этаж. Сам Дейрон вскоре тоже переехал, вернее, стал практиковать частые переезды — между рехабом, частными психушками, лечебными курортами Севера и домом — и совсем позабыл и о варане, и о своем страхе перед ним. Увидь он сейчас этот внимательный взгляд, не испугался бы ни капельки.
Сейчас за ним наблюдает рептилия покрупнее.
Дейрон оборачивается и совсем не удивляется, когда видит Эйриона. Тот стоит в дверном проеме, одетый в бархатный темно-бордовый халат с широкими черными отворотами. Он босой, а волосы у него мокрые. В одной руке Эйрион держит два пузатых коктейльных бокала на короткой ножке, в другой — почти полную бутылку абсента.
Дейрон понимает, что пропал — крепко и намертво застрял в этой точке любования собственным братом, — когда тот склоняет голову набок, изгибаясь всем своим крепким, но гибким телом так, что полы халата раздвигаются, демонстрируя его обнаженные бедра во всем великолепии.
Дейрон отворачивается к террариуму, словно там по волшебству может материализоваться потерянная рептилия, и тут же снова переводит взгляд на брата.
— А где?..
Эйрион пожимает плечами, выпрямляется и проходит к журнальному столику. Бутылка и бокалы оказываются там, где уже лежат салфетки и разноцветные стеклянные трубочки для коктейлей.
— Бродит где-то. Наверное, забрался под кровать как обычно. Ты его не бойся…
— Я его не боюсь.
«Не его я боюсь».
Эйрион смотрит пристально, словно услышал именно то невысказанное, что Дейрон никогда не собирался озвучить, и улыбается. Он открывает абсент, одним резким движением срывая резьбу, и заполняет оба бокала почти наполовину. Движения его, обычно осторожные и размеренные, выдают если не возбуждение и страсть, то нетерпение, и Дейрон инстинктивно подается вперед, желая разделить это все хотя бы на два.
Эйрион садится, положив ногу на ногу. Диван в его гостиной такой низкий и неудобный, что одна из коленок тут же задирается вверх, испытывая на прочность желание Дейрона накрыть ее ладонью. А лучше — отвести в сторону, являя взору все то, что в этом положении пока остается скрытым от посторонних глаз полами вновь запахнутого халата.
— Будешь? — спрашивает Эйрион, не ожидая ответа всерьез. Абсент уже в бокалах, и он вытаскивает откуда-то зажигалку, проезжается по колесику большим пальцем, высекая сноп искр, а за ним и пламя.
Дейрон обдумать действие не успевает — просто изо всех сил бьет брата по руке в тот самый миг, как в его собственной голове жуткая смерть Эйриона обретает цвет. Зеленый. Яркий, переливающийся всеми оттенками Северного сияния, зеленый.
Эйрион смотрит на него, как на идиота, пока Дейрон, почти на две недели забывший о том, каково это — видеть словно наяву смерть родного человека, перехватывает его запястье и сжимает все сильнее.
— Эй, эй… — Эйрион подается вперед и свободной рукой хватается за его трясущуюся руку, стремясь, наверное, облегчить собственный дискомфорт. — Ты чего это?
Дейрон не знает, «чего это он». Его просто трясет, ему просто нужно — до смерти необходимо — чтобы кто-то сделал нечто, что выцепит его из этого морока, возвратит в реальность, заякорит чем-то, что существует здесь и сейчас и отсутствует там.
И Эйрион делает это, делает для него.
Эйрион, которому не знакомо слово «эмпатия»; Эйрион, который только и может, что посмеяться над чужим несчастьем; Эйрион, жалящий больно и метко, только для того, чтобы посмотреть, сдохнет жертва укуса или выкарабкается, несмотря ни на что. Этот Эйрион кладет свободную руку ему на щеку, приближается вплотную и целует.
Дейрон сам себе не верит, что отвечает на этот поцелуй, но дикий стыд, смешанный с равным по силе возбуждением, все еще лучше той тьмы, которая уже схватила его одной рукой за горло.
В следующий миг Дейрон сидит на диване, блуждая ладонями по мягкому бордовому бархату, накинутом на голое тело брата. Эйрион — у него на коленях. Подается вперед, обнимает за шею, дышит в висок.
Ловкие пальцы расправляются с его одеждой, пока сам Дейрон скользит ладонями под полы халата. Пояс почти развязан, держится на одном честном слове, и руки его свободно блуждают тут и там.
В какой-то момент Эйрион приподнимается и, обхватив обнаженный член Дейрона рукой, заводит его назад, а сам подается вперед. На несколько секунд Эйрион оказывается так близко, что проезжается головкой по его животу, обжигая короткой вспышкой холода в одном месте повыше солнечного сплетения. Когда брат отстраняется и начинает тереться задницей о его член, Дейрон опускает взгляд и не может сдержать удивленного стона. У Эйриона пирсинг — толстая металлическая изогнутая штанга, вдетая между уздечкой и уретрой. Дейрон сдерживается и прогоняет прочь ненормальное желание взяться за нее и оттянуть со всей силы. Интересно, был бы Эйрион против? Или все, кто носит подобные украшения, по умолчанию любят боль?
— Нравится? — шепотом спрашивает Эйрион и стонет сам, проезжаясь задницей по его члену. Теперь Дейрон чувствует холод металла и там. Он задыхается, но пытается говорить если не отстраненно, то хотя бы спокойно.
— Ну и где у тебя еще проколы?
Эйрион скалится и прежде чем ответить, обхватывает ладонями его лицо и приближается губами к губам, обдавая их горячим дыханием.
— Прокол у меня только в одном месте. Пока.
А потом одним легким грациозным движением сбрасывает халат с плеч, оставаясь полностью обнаженным, и берет Дейрона за руку. Тянет легонько, совсем осторожно. Дейрон и не думал, что Эйрион так умеет — без хищного, собственнического, эгоистичного напора. Дейрона и направлять не надо. Обхватив одной рукой Эйриона за талию, чтобы не упал, выгибаясь у него на коленях как какой-то хренов акробат в цирке, он скользит пальцами по бедру брата, оттягивает одну ягодицу и наконец чувствует это — широкое круглое металлическое основание. Теперь он совсем на грани, хотя они и не начинали даже — так, потерлись друг о друга, как какие-то подростки. Но чтобы сдержать то темное, что, оказывается, есть и у него внутри тоже, и теперь рвется наружу, Дейрон открывает рот и бездумно впивается зубами в нежное место между шеей и плечом.
— Блядь, Эйрион. Блядь…
Брату на боль точно плевать. В лучшем случае — ему нравится. Он никак не комментирует укус, только сипит сквозь зубы.
— Вытащи ее, — приказывает Эйрион, и Дейрон и не думает сопротивляться.
Аккуратно, обхватив край пробки двумя пальцами, он вытаскивает ее и отбрасывает, не глядя.
— Давай, теперь вставь туда кое-что другое. Давай же.
Дейрон медлит.
Нет, он не может. Вернее, может, конечно, но точно не должен. Они браться, и они пока не перешли той грани, за которой не найдется ни капли света для них обоих. Силы, чтобы убрать руку оттуда, где так горячо, влажно, гладко и, наверное, просто охренительно сладко на вкус, требуются невероятные, но Дейрон, человек без толики воли, как ему всегда внушали, все же находит их. Он перехватывает Эйриона за бока обеими руками, и пытается отстранить его от себя, попутно вжимаясь в мягкие подушки дивана.
— Все, все, Эйрион. Хватит. Пошутили и хватит.
Какая жалость, что для того, чтобы что-то случилось между двумя людьми — или не случилось — необходимы усилия обоих.
Эйрион делает одновременно три вещи: всем корпусом он отстраняется, чтобы получше рассмотреть его лицо, но вот ногами сжимает с такой силой, что пожелай Дейрон встать, и вставать бы пришлось с Эйрионом на руках. А еще он смотрит. Смотрит тем пугающим, взглядом, который пускает по телу Дейрона мурашки, а теперь, кажется, заставляет еще и краснеть.
— А кто шутил? Никто. Какие уж тут шутки? — спрашивает брат после молчания длиной в вечность, выглядя так, будто еще одно слово — и он загонит Дейрону нож под ребра.
Эйрион лавина, а он сам — турист с фотокамерой у подножия горной гряды. Пора уходить прямо сейчас, бросать все и бежать без оглядки, но вместо этого он достает камеру и заглядывает в видоискатель. Это ведь так красиво, так чарующе и так невероятно далеко. Он же сделает только один кадр, хорошо — пару-тройку, но убежать точно успеет. И он даже останавливается на трех снимках — не идиот ведь какой-то, но когда смотрит поверх объектива, оказывается, что реальность — не то же самое, что его обещания самому себе. Оказывается, что уже поздно куда-то бежать.
С Эйрионом всегда так — поздно. Да и бежать некуда.
Дейрон делает движение, словно хочет сбросить с себя прицепившегося к нему огромного клеща, но Эйрион держит крепко. Он инстинктивно кладет руки на эти бедра, сжимающие его так, что завтра все точно будет болеть, и это ни черта не помогает. Крепкое сухое загорелое тело Эйриона, близкое, горячее, покрытое испариной, пробуждает в нем воспоминания такой давности, что мгновение он не может взять в толк — было это или нет.
Ведь Эйрион уже сидел на нем вот так, верхом, удерживая руками и ногами. И двигаться не было ни сил, ни желания. А неясное, прошивающее все тело томление, которому не существовало тогда названия — было. И стыд тоже был. И желание отдать контроль кому-то другому, кто способен решать за тебя, тоже было.
— Что, вспомнил? — спрашивает Эйрион, и эфемерное полувоспоминание-полувыдумка обретает форму.
Им шестнадцать и четырнадцать. Они еще в том возрасте, когда посещают одних и тех же репетиторов, спортивные секции и участвуют в соревнованиях в одной возрастной и весовой категории. Дейрон помнит, что в тот год Эйрион совершил рывок на секции фехтования и отобрался вместе с ним на крупный региональный турнир, где за звание чемпиона среди юниоров боролись спортсмены из Королевских Земель. Боги не были, конечно же, так добры, чтобы только кто-то один дошел до финала, и они прошли туда вдвоем. Он не помнит, что именно настолько разозлило Эйриона, что тот в финальном поединке напрыгнул на него и повалил навзничь, отбросив шпагу. Не помнит, какой итог последовал за этой бесчестной игрой, и что говорили судьи. Зато он помнит искореженный шлем, перекошенное от злости лицо, а еще — помнит, как тогда скинул брата с себя и ушел прочь с твердым намерением забыть то, что успел почувствовать.
И ведь получилось почти. На восемь лет получилось.
Сейчас он не бежит. Только обнимает Эйриона и рывком меняет их местами. Брат оказывается брошенным на диван, и он накрывает его собой, ложась между этих ног, что вновь не отпускают его. Дейрон хватает подушку и подкладывает под Эйриона, тут же закидывая одну его ногу себе на плечо. Эйрион сам закидывает вторую на спинку дивана и запрокидывает голову. Дейрон входит в него быстро, неосторожно и мысленно благодарит Эйриона за то, что тот, оказывается, так хорошо его знает.
Привыкнув к этой жаркой тесноте, он опускается ниже, притираясь грудью к груди, губами к губам, запуская пальцы в волосы, и в вечном движении одного существа навстречу другому забывает обо всем, что составляло самую суть их непримиримой вражды до этого мгновения.
Реальность, конечно, догоняет быстро. Немногим после того, как Эйрион вцепляется в его плечи и кончает долго и громко вслед за ним самим.
Теперь Дейрон сидит на диване и неловкими, словно раздувшимися пальцами, пытается справиться с завязками штанов. Эйрион, отойдя к окну, смотрит на него своим обычным пристальным взглядом исподлобья, который — Дейрон в этом уверен — составляет как минимум процентов пятьдесят от всей его жизнедеятельности. Просто следить за кем-то, доводя того до аневризмы — заебись занятие!
— Эйрион, — начинает он, вскидывая взгляд. Он намерен в самых грубых выражениях попросить брата перестать пялиться, но что-то в лице Эйриона перечеркивает это желание быстро и просто. — Не мог бы ты… Не дашь воды?
Эйрион суетится. Бросает взгляд сначала на стол, потом зачем-то поворачивается вокруг своей оси, как будто вода может найтись на подоконнике или в террариуме.
— Ладно, не трудись, в кухню спущусь, — говорит он и поднимается, натягивая футболку.
Этот долгий и странный день заканчивается так же, как началось его пребывание в отчем доме две недели назад, когда он вернулся из лечебницы, — взглядом, прожигающим его спину. Дейрон видит в этом цикл, который обязательно должен прерваться сегодня.
— Дейрон, — хрипло зовет Эйрион, и он не в состоянии сейчас понять, куда заведет их обоих еще один диалог. — Ты тогда видел что-то?
— Когда?
Он разворачивается, считая, что не вправе проигнорировать такой вопрос и просто уйти.
— Когда ударил меня по руке.
Он молчит. В реальность, пусть и не самую лучшую на свете, в эту комнату, пропахшую грехом и пороком, к этому брату, который когда-то давным-давно был для него не просто соседом по дому, но чем-то большим, не хочется тащить тьму из своей больной головы. И он молчит. Молчит, потому что вспоминает другого своего брата, расстроенного тем, что ему врут. Кто знает, что сделало однажды сказанное невзначай слово. Или несказанное.
— Видел, как пить дать. Меня? В своих видениях…
— Пф-ф-ф, — Дейрон фыркает и смеется, хватаясь за формулировку, которую намерен обратить шуткой, ведь шутка — это же не ложь? — Видения… Это тебя оргазм делает таким тактичным? Помнится, раньше ты иначе, чем «галлюцинациями» это не называл.
Эйрион наживку не заглатывает.
— Это какой-то пожар? Огонь? Что-то типа того? — спрашивает он негромко и как-то покорно. Словно оно точно произойдет и нужно просто жить дальше, в ожидании апокалипсиса.
И Дейрон понимает — тогда, в больнице, он соврал не брату. Он себе соврал. Ведь есть такие вещи, которые как бы и не существуют вовсе, пока о них не заговоришь. И это не Эйрион, задающий ему этот вопрос второй раз подряд за несколько недель, трус, это он — трус. Трус, который просто хочет еще побарахтаться. Непонятно, зачем, конечно, но как будто после сегодняшнего дня появляется на одну причину больше для того, чтобы попробовать выжить. И потому он врет снова. Врет, обещая себе все же потом подумать, не лучше ли сказать правду, ведь для кого-то она тоже может стать способом остаться в живых.
— Эйрион, все нормально, у меня давно не было снов. — Он говорит это и вдруг понимает, что доля правды в его словах все же есть. С тех пор, как все мысли занимает брат, он и спит спокойнее, и пьет меньше. По крайней мере, объяснять последнее закрытым на ключ отцовским баром, заблокированными карточками и полным отсутствием налички отчего-то не хочется.
Сегодняшний случай с картинкой, всплывшей перед глазами, когда брат попытался поджечь абсент — исключение. Теперь, стоя тут с пустой головой, абсолютно трезвым и почти засыпающим обычным сном уставшего за день человека, Дейрон уверен, что это так.
У Эйриона от его слов меняется взгляд, откатывая того до настроек образца восьмилетней давности. У Дейрона сердце сжимается, а следом вновь наваливаются лавиной фантомные воспоминания обо всем непроизошедшем, что навсегда осталось на какой-то из развилок тех бесконечных вариантов дорог, что каждый выбирает для себя сам.
— Я воду нашел, на, — говорит Эйрион, протягивая ему початую бутылку.
На этот раз по лицу Эйриона Дейрон не может понять, поверили ему или нет. Он мнется на пороге еще несколько секунд — пить на самом деле не хочется, он просто так попросил, — но потом все же подходит, берет бутылку, кивая в знак благодарности, запрокидывает голову и пьет.