Одно сердце на двоих

На берегу было холодно и многолюдно. Со стороны степи волнами накатывал густой сизый туман. Артемий никогда такого не видел. Туман ему не нравился. Очень хотелось встать между ним и городскими.

— Это я виноват, — сказал он.

— Да, — ответил Даниил. Лучше б он ругался и спорил. Лучше б угрожал оружием. Или угрожал угрожать оружием, как в тот день, когда Артемий встретил его у крыльца отцовского дома. Когда они еще оба не знали, что Песчаная Язва уже есть. Когда Артемий не знал, что только угрожать Даниил и умеет. И полюбил его, наверное, ещё и за это.

— Нет, — он сильно, до хруста пальцев сжал кулаки. — Я не согласен. Проживи свою жизнь, ойнон.

— Быстро вы меняете свое мнение, — отрешённо сказал Даниил. Его абсолютно пустые глаза пугали больше, чем туман. Артемий словно заглядывал через разбитое окно в выгоревший дотла дом. Черный слой сажи там, где была жизнь.

— Что же ты — бросаешь свою Танатику? — это был запрещённый удар, подлый — хуже было бы только опустить пудовый кулак на ученую голову и унести Даниила хоть в Берлогу, хоть в Шехэн, главное, подальше от затаившейся в степи смерти, и Артемий не сказать, что не пробовал — но какая-то сила не давала ему приблизиться. — Свою любимую женщину? Сейчас, когда тебе открыт путь в Многогранник?

Хан бы, конечно, никогда не пустил бы на Башню чужака, да ещё и взрослого, но он тоже был здесь. Они все были здесь — готовые начать свое последнее путешествие.

Чудеса вернулись, степь захлестнула город, но обновлённый мир готов был принять далеко не каждого.

«Я не хотел», — кричал кто-то в голове Артемия. — «Только не так».

«Конечно, ты не хотел, мальчик мой», — печально ответил отцовский голос, — «но у всего есть своя цена».

Даниил пожал плечи и улыбнулся — жуткой, лишённой любых эмоций улыбкой. Это была улыбка мертвеца.

— Разве вы не поняли? Я уже её бросил, когда решил приехать в этот проклятый город. Оставьте меня в покое, Бурах.

Его взгляд стал осмысленным. И очень-очень холодным.

Артемий отшатнулся от него как от чумного облака.

— Ойнон…

Сбоку подскочил Спичка.

— Бать! — он с силой дёрнул Артемия за рукав. — Там Лара! И Стах! Скажи им! Может, они послушают! Они же твои. Твой как его там…

В грудь словно вставили раскалённый нож и пару раз повернули. Конечно, они здесь. И Гриф наверняка тоже. Просто, увидев перед собой знакомый силуэт в кожаном плаще, Артемий позабыл обо всём на свете, даже о своей маленькой семье. Он плохой хатангер, плохой защитник детям, плохой врач, он плохое всё.

— Таглур. Мой таглур, — ответил он и быстро добавил. — Дождись меня, ойнон.

Когда спустя десять минут Артемий вернулся назад, Даниила уже не было. Там, где он стоял, плавали клочья тумана. Вода медленно заполняла следы от подошв новомодных столичных ботинок, которые он ухитрялся держать в безупречной чистоте, даже если его день начинался на помойке, а заканчивался в самом сердце чумного района. И это удивляло едва ли не больше, чем феноменальная везучесть, с которой Даниил ухитрялся разгуливать по ночным улицам с незаряженным револьвером — и не получил ни одной пули, ни одной раны, разве что пару синяков.

На Артемии его везучесть закончилась.

Много чего закончилось на Артемии.

Он исполнил волю матери Бодхо, и она, как это часто бывает с божествами, в награду забрала то, что было ему дороже всего.

Тишина в Берлоге была зыбкой. Неприятной.
Не ворчал закипающий алембик, не ругался вполголоса Артемий, обнаруживший уже у верстака отсутствие столь необходимой катушки ниток, не стрекотал, пересказывая последние городские новости, Спичка.

Они сидели друг напротив друга и молчали. Может, час, а может, ещё дольше.

Существовало ли в этом новом мире, заключённом внутри чумного купола, такая вещь, как время, Артемий не знал. Но он успел побывать в Соборе, подняться на Многогранник и потолковать с новыми Хозяйками, увидеться с Оспиной, — а ночь так и не сменилась днём.

От тяжёлой поступи авроксов с потолка периодически что-то сыпалось. Артемий, презирающий такие мысли и тех, в чьи головы они приходят, сейчас отрешённо думал, что хорошо бы он обрушился и похоронил его под собой.

Одного — без Спички.

С берега Жилки не удалось увести никого. Стах смотрел невидящими глазами и называл каким-то Матвеем, Лара вообще не стала разговаривать, а к Грифу Артемий попросту не успел.

Чуть позже в Соборе он встретил танцующую с невестами Еву. Из городских остались только она, Ласка и Спичка. Спичка — потому что мысленно Артемий давно считал и его и Мишку своими, а значит, Спичка тоже вошел в Уклад; Ласка приняла бремя Хозяйки, а Ева… наверное, потому что была не от мира сего — не зря невесты позволили ей присоединиться к танцу. Другого объяснения Артемий не находил, и не очень-то искал.

Голову занимало другое.

Капелла, Хан, Стаматины, Каины — все достались туману.

И Даниил.

— Бать, — Спичка осторожно тронул его за плечо. — Может, тебе, ну… поплакать? Я уйти могу, если надо.

Артемий мрачно ухмыльнулся, навалившись локтями на колени. Плакать? А это как? В последний раз он лил слёзы в раннем детстве — и то больше от обиды, когда бычок, которому он планировал забраться на спину, совершенно этого не оценил. Острые рога боднули ровно по тому месту, по которому потом прошёлся отцовский ремень.

— Ну и когда и кому это помогало?

— Мне помогало, — Спичка вытер нос рукавом. — Раньше. Я же знаю, что ты того бакалавра…

— Бакалавра больше нет, — ответил Артемий чуть резче, чем планировал.

Его тоже больше не было. Таким, какой он был раньше.

— Разве это правильно? Ты же знающий Линии. Неужели не было способа связать Город и Степь?

— Всюду не успеть, — ответил Артемий. Это была трусость — прятаться за словами отца, но своих он сейчас придумать не мог, — всех не спасти.

Он тяжело поднялся со стула. На плечи будто давили невидимые руки, помощнее чем у бывшего Старшины Оюна. А он-то думал, что если сохранит чудеса, бремя перед Укладом станет тяготить чуть меньше. Дурак.

В каморке ждал жёсткий матрас и початая бутылка твирина — Артемий потянулся было к ней, но передумал. Город больше не заговорит с ним, не позовёт в закоулки, чтобы открыть очередную тайну.

К черту твирин. Спать.

«Верни его», — подумал Артемий перед тем как закрыть глаза. — «Я буду продолжать делать то, что должен, но хотя бы его одного — верни».

Никогда не обращавшийся к богам, сейчас он просил. Не за Лару, не за Стаха, не за Ноткина и за Капеллу. За чужака в змеином плаще.

Артемий распахнул глаза. Что-то стряхнуло с него сон, будто соборный колокол ударил прямо над головой. Впрочем, раньше его и вправду было слышно даже здесь, но теперь он замолчал навсегда. Звонарь наверняка тоже был из городских.

Вокруг было темно и тихо, а под потолком между трещин юркой змеёй извивалась тонкая золотая линия. И не просто извивалась — она дёргала, звала, требовала, словно санитарная собака, почуявшая раненого.

Осторожно, чтобы не побеспокоить прикорнувшего под боком Спичку, Артемий поднялся с лежанки, нашарил на тумбочке куртку и вышел.

К царившей над степью темноте прибавился ещё и холод. Травы покрылись изморозью, побеспокоившая Артемия линия ярко выделялась на иссиня-черном небе. Она звала в степь.

Артемий поплотнее запахнул куртку и зашагал вдоль неё.

Идти пришлось долго. Мимо поблескивающей водной гладью Жилки, мимо окончательно заброшенных складов, мимо потухших сигнальных костров и тупиковой ветки, где он когда-то слушал приближение поезда Аглаи, мимо поселения одонгов. Даже Многогранник стал таким крошечным, что его можно было закрыть ладонью, когда линия наконец замерла, словно выполнившия свой долг.

На земле, раскинув руки, ничком лежал человек. Раскрытый саквояж валялся чуть поодаль, бесстыдно явив миру поблескивающее стеклом и сталью нутро.

Боясь поверить глазам, Артемий медленно опустился на одно колено и потянул Даниила за неподатливые плечи, переворачивая его на спину. Его лицо было белым как маска трагика, глаза плотно закрыты, холод обжигал даже через несколько слоев одежды, но он был жив. Грудь медленно поднималась и опускалась, как у человека, забывшегося глубоким сном.

— Ойнон, — Артемий похлопал его сначала по одной щеке, потом по другой, — Даня, — повторил он чуть настойчивей, словно в надежде, что его снова отчитают за такую фамильярность. Может быть, даже назовут Ворахом.

Но Даниил, казалось, не возражал. И вряд ли вообще его слышал. Зато заговорила степь — вздохнула, зашелестела тысячами трав. Казалось, сама земля пробудилась, следила за ним — и каждое движение ветра таило в себе предупреждение.

Артемий поднял голову к горизонту, где в мягкой темноте травяное море сливалось с небом, и сказал:

— Я Нэджэл-ва. Меня привели Линии. Я забираю свое.

Повесив саквояж на сгиб локтя, как какой-нибудь столичный франт, он укутал Даниила в свою куртку и порысил обратно к Берлоге.

Степь ничего не бросила в спину, но Артемий и так знал — если она не пожелает отпускать, он будет блуждать здесь со своей ношей, пугая пастухов и травяных невест, пока не превратится в очередную страшную сказку.

И только заметив вдалеке призывно мерцающие окна дома Оспины — единственный источник света, который остался в Сырах Застройках, — он позволил себе поверить: отпустила.

— Спичка, — на остатках дыхания скомандовал Артемий. Бесчувственные тела приходилось таскать и в Госпитале, но там хотя бы не было крутых и узких лестниц. Каждая ступеньку приходилось брать с боем, — включай алембик!

В дверном проеме появилась всклокоченная голова.

— Чего это тебе на ночь глядя алембик… ой.

— Ой, — согласился Артемий, укладывая Даниила на матрас в крошечной комнате. — И давай сюда одежду сухую какую-нибудь.

Спичка понятливо кивнул и вернулся с одной из его сменных рубашек. Велика, но лучше чем ничего. Собственная одежда Даниила промокла до нитки, даже носки, даже исподнее. Взяв сухое полотенце, Артемий промокнул волосы, прошелся по груди, вытер, живот — без резких движений, словно обращался с раненым. Наконец, развернул старое одеяло, накрыл Даниила до подбородка и сказал — выходит, что самому себе:

— Теперь согреешься.

С Даниилом что-то было не так. Помимо очевидного, конечно, только вот Артемий слишком вымотался, чтобы сообразить что.

— А тинктуры-то какие варить? — деловито поинтересовался Спичка.

— Да хоть какие, — рассеянно ответил Артемий. — Вот Зурха две бутылки осталось.

Алембик мирно загудел, наполняя Берлогу теплом. По-хорошему, никаких запасов не требовалось — в шкафу хранилось достаточное количество твири, которой теперь не грозило утратить свои чудодейственные свойства, но гонять аппарат вхолостую было чревато поломкой.

Спичка неуверенно подошёл к койке, потрогал Даниила за руку и только потом с подозрением спросил:

— Но как? Он ж одним из первых в степь ушел. Я своими глазами видел. Ты, выходит, чудо сотворил?

— С чудесами — к Самозванке, — ворчливо напомнил Артемий, разминая плечи. Надо бы поискать в шкафу какую-нибудь разогревающую мазь, а то ведь завтра рук не поднимает. — Ну, чего смотришь? Не знаю я, а только это бакалавр, у него всё не как у людей.

— Прям как у тебя, бать, — прорезавшаяся на лице Спички улыбка быстро уступила место тревоге. — А может, кто ещё вернулся? Ты не проверял?

— Не проверял, — Артемий поднялся с табурета. — Но проверить и правда надо.

Линия была только одна, и она исчезла раньше, чем Артемий успел снять куртку, но надо было убедиться. Рубин не таясь ненавидел Уклад, но он был воспитанником отца, почти родным сыном. Это должно было что-то значить.

— И я с тобой! — подорвался Спичка.

— С ним будь, — строго возразил Артемий. — Силы у тебя слабые — тела таскать.

Но таскать ничего не пришлось. Чья бы воля не вернула Даниила, этот кто-то не счёл нужным оказать эту милость остальным. Артемий побродил немного вдоль берега для порядка, даже покричал: «Есть кто живой?», но ответом стал лишь обрушившийся с неба дождь — противный, мелкий, ледяной. Степь его прогоняла, даже твирь не манила своим мерцанием. Артемий поглубже натянул капюшон и побрёл обратно в Берлогу.

На нижнем этаже было уже не тепло, а порядочно жарко. Даниил лежал в той же позе, в которой Артемий его оставил, зато под боком обнаружился свернувшийся как кот Спичка.

— Я подумал, может, его, ну, живым теплом попробовать согреть, — слегка смущённо, словно его застали за воровском общих для всех сладостей, пояснил он. — Человеческим. Знаешь, как животные на больное место садятся.

— Спасибо, — коротко и просто ответил Артемий.

— Не спасибо, а раз пришёл, то сам ложись, — скомандовал Спичка. — У тебя площадь соприкосновения больше. Только вот…

— Чего вот? — поднял бровь Артемий, — Сказал «а», говори теперь «б».

— А когда ты его в степи нашел, у него тоже сердце не билось?

— Что? — Артемий одним прыжком оказался рядом, приложил два пальца — указательный и средний к шее Даниила, нащупал сонную артерию: не слишком сильно, чтобы не перекрыть кровоток, но достаточно, чтобы уловить толчки.

Которые не улавливались.

— И давно это с ним? — Артемий на всякий случай прижался ухом к груди. Ничего. Тишина. Даниил дышал, но пульса не было. Артемию приходилось видеть сердце, которое билось само по себе, без носителя, но чтобы наоборот?

— Так… — Спичка скатился с койки и красноречиво развел руками, — …я ещё когда за руку его трогал, заметил. Просто подумал, что раз ты такой спокойный, значит, в курсе и так надо.

Артемий позволил себе короткий смешок. Нет, а ведь так надо уметь — почти час тащить человека по степи и не заметить у него отсутствие пульса. Из медицинского бы его вытурили быстрее, чем он бы научился без запинки произносить слово «эритроцит».

Спичка нерешительно сопел под руку, а потом всё-таки решился на вопрос, который витал в воздухе:

— Бать, а это точно он, а не шабнак какой-нибудь? Твой бакалавр — он громкий, револьвером машет, за уши таскает отменно, а этот как будто пустой изнутри.

— Костяные ноги нашёл? — Артемий стянул свитер. От «твоего бакалавра» горло будто сжалось изнутри. Бакалавр был не его. — Я вот искал и не нашёл. Значит, не шабнак.

— Ладно, — судя по голосу, Спичка поверил ему не до конца и только потому, что очень хотел верить. Даниил ему нравился. — Ну значит «пост сдал — пост принял». Ты, если чего, ори, что ли.

Он одернул рубашку, убрёл наверх и зашуршал там матрасом.

Оставшись в одиночестве, Артемий разделся, обтёрся смоченным в рукомойнике полотенцем и приподнял одеяло. В одном Спичка был прав — дополнительная грелка Даниилу бы не помешала.

Вдвоем на узкой койке было куда теснее, чем на кровати в Омуте, громоздкое тело никак не хотело помещаться в слишком узком пространстве, и провозившись немного, Артемий в конце концов притянул Даниила к себе на грудь.

Своими последними словами в Городе они обменялись в гневе. И если утром он обнаружит скальпель, воткнутый под ребра в качестве благодарности, что ж… Артемий был согласен это.

*
Утро встретило его шипением остывающего алембика, густым, слегка кисловатым запахом, характерным для подержанных тинктур и мерным тиканьем часов.

Даниил лежал у него на груди, по прежнему холодный как каменная статуя. И такой же твердый. Если бы не щекотавшее шею дыхание и Артемий бы подумал, что держит в руках труп.

— Ойнон, — ни на что особо не рассчитывая, просто чтобы избавиться от гнетущего чувства бессилия, он снова похлопал Даниила по щеке. — Завязывай с этим. Там Многогранник твой. Стоит. И ты вставай.

Улицы Города были заполнены хлопьями чумы — безвредной только для тех, кто вошёл в Уклад, но ничего: что-нибудь придумает. В конце концов, в брошенных швейных лавках наверняка нашлись бы и плащ-репеллент, и респиратор, и сапоги. Армия пооставляла здесь много добра. Не убрались бы вовремя — сами бы остались тут.

— Изучай не хочу, а, ойнон? — спросил не желающий расставаться с надеждой Артемий.

Даниил не хотел. Ни исследовать, ни просыпаться. Артемий сосредоточился, пытаясь разглядеть его Линии, но взгляд загрёб пустоту.

По позвоночнику пополз холод. Так быть не должно. Они были положены любой живой душе. Даже роящимся у причала табарганчикам. А Даниил был не табарганчик. Даже когда он тонул в апатии, или, наоборот — мчался куда-то с бешеными глазами, его Линии горели ярко и ровно. Артемий, бывало дело, любовался издалека.

— Говорил же — пустой, — произнес тихий голос над головой. Артемий был не свалился с койки.

Над ними с фонарем в руках возвышался растрепанный со сна Спичка.

— Колокольчик тебе повешу, — проворчал Артемий. — В каком смысле пустой?

Спичка поставил фонарь на тумбочку, посмотрел серьезно.

— А ты не чуешь?

— Чую, — признал Артемий. — И вижу.

Линии, куда делись Линии?

— Так это ведь ты его, получается, назад вернул, — принялся рассуждать Спичка. — И в прямом смысле и в … метафорическом, вот. Степь его не просто так отдала. Она его тебе отдала. И получается, что?

— Что? — без иронии переспросил Артемий. Спичка, несмотря на вопрос, удивительное многое понимал и чувствовал. Менху из него не получится, а вот хороший лекарь вполне. Лет через пятнадцать, если раньше не убьётся.

— Что ты свободу воли нарушил, — подытожил Спичка. — Разве можно так? Особенно тому, кто знает Линии?

Артемий покачал головой. Вчера он разорвал очень много Линий, которые вовсе не должны были быть разорванными. Так тоже было нельзя.

Да и Даниил едва ли хотел бы вот так погасить свой беспокойный разум.

— Бакалавр не выбирал уходить в степь. Никто из них не выбирал себе такой судьбы. За них выбрал я.

Спичка пристроился рядом.

— Получается, ты и свою свободу воли нарушил, аба. Ты ведь не этого хотел.

Артемий молча с кровати и потянулся за рубашкой. Конечно, не этого. Он хотел, чтобы жили чудеса. Чтобы жил Уклад. Чтобы жил Город. И чтобы одонги больше не спрашивали, нужно ли резать всех городских или можно всё же пощадить тех, кто тебе друг.

— Так не бывает, малыш, — сказал он, натягивая свитер. Мишка в Берлогу вчера не пошла, сказала, что ей надо попрощаться с вагончиком, и надо бы дойти узнать, попрощалась или ей надо ещё время. Артемий знал, что этот мир безопасен для неё, просто не хотел, чтобы она гуляла сама по себе. — Чтобы всё у всех было хорошо. Мы не в сказке живем.

— Бать, ты на улицу-то давно выходил? — многозначительно поднял брови Спичка. — Сказка как она есть. Вон, даже спящая красавица имеется. Ну, какую заслужил.

— Предлагаешь поцеловать? — хмыкнул Артемий.

— Предлагаю панацей напоить, — на лице Спички ясно читалось «а ты что, еще не?». — Она же чудодейственная. Наверняка не только от песчанки помогает. Будет навроде живой воды.

— Это уже другая сказка. Хотя давай попробуем, — согласился Артемий. — И панацею, и еще кое-чего.

Панацея потекла у Даниила по подбородку.

Ласка просидела в каморке почти час. Она почти не шевелилась, только изредка покусывала тонкие белые губы и хмурилась. На лбу выступила испарина, глаза беспокойно бегали под закрытыми веками.

Артемий потоптался у входа минут десять, а потом тихо ушел — помочь он не мог примерно ничем, зато мог не мешать — и мерял шагами операционную, когда из-за занавески раздался тихий, почти бесплотный голос:

— Да-да. Хорошо. Я понимаю.

Собрав в кулак всю волю Артемий отодвинул тонкую ткань — медленно, чтобы не испугать новоявленную Хозяйку Мертвых. И попал как раз на момент когда Ласка глубоко вздохнула всех телом, открыла глаза и медленно убрала руку со лба Даниила.

Артемий превратился в вопросительный знак.

— Он говорит, что совсем тебя не помнит, — Ласка виновато опустила белые ресницы. — Прости, пожалуйста. Он и меня не помнит. Хотя я рассказывала, как он приносил мне порошочек. И как прятался у меня в сторожке от доберманов.

Артемий сумрачно кивнул. Снова вспомнился Стах, называющий его Матвеем. Похоже, тот туман просачивался в голову.

— Если ты можешь с ним говорить, то выходит, он… — произнести это вслух не хватило духу.

— Да. Нет. Не знаю, — Ласка поморщилась, словно ей было больно, — понимаешь, у мёртвых нет дыхания. У живых бьётся сердце. Он как будто немного от того и немного от другого. Прости меня, пожалуйста. Я хочу тебе помочь, но я совсем не знаю как.

Как будто Артемию пришло бы в голову на нее злиться. Он осторожно обхватил Ласку за хрупкие острые плечи, притянул к себе и пробормотал в светлую макушку:

— Спасибо, что пришла, госпожа Хозяйка.

Он догадывался, кто может помочь. Но вот захочет ли?

Оспина как всегда стояла в самом дальнем углу просторной комнаты, у покосившегося окна. Вернее, покосившимся оно было вчера, потому что утром Артемий окно починил. Заменил рану и даже разбитую всю в осколках створку. Инструменты удалось отыскать на склада у Грифа. Тот наверняка был бы рад одолжить товарищу и отвёртку, и стамеску, и молоток, но Артемий не мог избавиться от ощущения, что разоряет склеп. Каждый шаг будоражил память. Вот на этом возвышении сидел трагик, вот тут рядом с часами стояла очередная малоодетая подружка Грифа, он всегда любил миниатюрных и темноволосых; вот в этом шкафу Артемий хранил добытые путем обмена — ну, в основном путём обмена — ценности. Гришка с детства тащил всё, что плохо лежит, но к имуществу друзей относился с должным уважением. Имущества этого за двенадцать дней на тобралось порядочно, но только два предмета представляли особую ценность.

Артемий аккуратно опустил их в поясную сумку, вернул на место перевёрнутое, валяющееся в углу кресло и поспешил прочь из этого царства теней.

Оспина наблюдала за его работой молча, а когда он закончил, то не услышал слов благодарности. Исходившее от нее неодобрение можно было нарезать пластами как варёную говядину. Артемий понимал, что его мотивы для неё абсолютно прозрачны — кто-то из Уклада наверняка видел, как он возвращается из степи с необычным урожаем. Хотя окно починил бы и так.

На важный разговор он пришёл вечером. Сначала надо было проверить, как устроились в отцовском доме дети — нести туда Даниила через облака чумы он всё-таки не рискнул, хотя в швейной лавке у Сгустка и правда нашелся целый комплект амуниции. Хотелось устроить его как можно комфортнее, хотя умом Артемий понимал, что ему всё равно.

Дом был пуст — ни просителей, ни просто тех, кто нуждался в койке на ночь. Артемий поторчал для порядка в импровизированной приёмной, а потом прошёл внутрь.

— Сайн байна, саба. Здоров ли твой скот?

На заготовленные дары — кувшины со свежим молоком и отрез ткани — Оспина смотрела неподвижным взглядом, и он, чувствуя себя до невозможности глупо, просто опустил их на дощатый пол.

— Не здоров, Бурах-менху, ох, не здоров мой скот, — многозначительно покачала головой Оспина. — Не переводи добрую пищу на меня, а воздух на бесполезные вопросы. Знаю, зачем пришел. Нет.

Артемий не двинулся с места. Он бы никогда не опустился до угроз, требований или приказов, хотя бы потому что они и правда были пустой тратой воздуха. Оспина, словно чересчур строгий родитель, всегда действовала во благо своего неразумного ребёнка, даже если их представления о благе не совсем совпадали. Но и отступать после первого отказа тоже не собирался. Он уже умел разбираться в оттенках её «нет». Это было «нет, но ты можешь спросить ещё раз».

— Ты сам разве не видишь, что он не человек, а всего лишь скорлупа? — развела руками Оспина. — Не мучай его дальше. Дай уйти.

— Он не скорлупа, саба, — непреклонно покачал головой Артемий. — Я знаю, какой он. Скажи мне, как превратить эту скорпулу обратно в живого человека.

Она дёрнула плечом и сказала не без злорадства:

— Рано или поздно его тело всё равно износится. Потому и говорю тебе — не мучай.

В этом она была права. Даниил лежал так уже третий день, и попытки хоть чем-то его накормить не увенчались успехом. Артемий принес из пустующего Театра-Больницы капельницу и несколько пакетов с раствором, но это было временное решение.

— В болоте притопить? — ровно поинтересовался он.

— Да хоть бы итак.

— Саба!

— Что — саба? — огрызнулась, сверкнув глазами, Оспина. — Или ты думаешь, царство мёртвых можно отметить на карте, как юрту-червя собирателя? Что я скажу что-то вроде: ступай сюда, Бурах-менху, да прихвати свежей крови и требухи — сколько влезет в твою сумку, сколько и прихвати?

Артемию приходилось жонглировать словами в этой комнате, но сейчас вместо языков они с Оспиной сцепились взглядами. В густой неуютной тишине было слышно, как дом жалуется на старость, поскрипывая половицами. Она опустила глаза первой.

— Все правильно думаешь, — неохотно скрипнула она в тон половицам.

— Я знаю, что ты его ненавидишь, — мягко сказал Артемий. — И не приказываю как Старшина. Я прошу тебя как кровный кровную. Как сестру, который ты собиралась мне стать. Как друга.

Оспина неодобрительно поджала губы. Впервые Артемий видел на её лице столько противоречивых эмоций: сомнение, осуждение, гнев, нерешительность, сочувствие, печаль. Они наслаивались друг на друга, создавая что-то новое, чему не было названия.

— Хотела бы я знать, за какие грехи мать Бодхо лишила тебя рассудка, раз ты так хочешь этого бакалавра себе, — спросила она наконец, — или забыл, что нельзя нам соединяться с теми, кто не нашей крови?

Артемий подавил желание закатить глаза. Не только любовь им двигала. И не желание соединить их судьбы; он не сомневался, что, пробудившись от своего зачарованного сна, Даниил первым делом его обругает, может, даже подзаборно, без своей латыни, а потом запрыгнет в ближайший поезд — если ходят ещё поезда — и умчит в Столицу.

Нет, тут было какое-то другое чувство, сродни тому, что разбудило его тогда в Берлоге и выгнало в Степь. Будто кто-то толкал его в спину и твердил: «Давай, давай».

— Я просто знаю, что должен его вернуть. А потом уже сам решает, что делать со своей жизнью, — тяжело бросил Артемий. — Но я буду знать, что это его выбор.

Оспина еще какое-то время буравила его неподвижным взглядом, а потом приняла явно неприятное для себя решение:

— Нужно будет раскрыть быка. Сегодня же ночью.

— Мунхе? — на какую-то секунду у Артемия оборвалось дыхание. Других быков у него не было. И отец всего учил: «Если просишь многом, будь готов пожертвовать многим».

— Не обязательно, — Оспина всё же позволила себе немного насладится замешательством. — Ты теперь Старейшина, все стада твои. И любая дева почтёт за счастье…

— Саба, — Артемий вложил всю свою усталость в единственное слово, и оно заставило Оспину отступить окончательно.

— Я сама выберу, — её голос стал деловитым, прямо как в тот раз, когда они обсуждали, сколько беженцев из Термитника может принять её скромная лачуга. — От тебя нужны только руки, Бурах-менху. После того, как раскроешь быка, не смывай с себя его кровь. Три дня не ходи в степь, не пей молока и не ешь мяса. На четвёртый день явишься вместе со своим бакалавром на курган Раги.

— Спасибо, — просто сказал Артемий.

— Не за что, — она коротко и как-то зло мотнула головой. — Твой отец за такое вернул бы меня в землю, которая меня породила.

Артемий вздохнул. Если бы не отец, этого бы вообще не было. Не пришлось бы выбирать между чудесами и жизнью близких людей. А теперь оставалось лишь надеяться, что у всего этого был хоть какой-то смысл.

— Всё равно спасибо.

По горизонту растекался закат — багряный, беспокойный.

Поднимаясь по выщербленным ступеням с завёрнутым в одеяло телом Даниила на руках, Артемий ощущал на себе десятки взглядов. На него смотрели тысячью глаз, но не степь. У подножья кургана Раги собрался весь Уклад: мужчины, женщины, старики и подростки — не было только детей. Хотя нет, один всё-таки был.

Спичка как-то незаметно нарисовался за спиной Артемия еще когда тот шагал по рельсам. Брошенный искоса неодобрительный взгляд и даже строгое: «А сестру на кого бросил?» подействовали на него примерно как аспирин на песчанку. В конце концов Артемий подумал, что большой беды от его присутствия точно не будет, отгородился от внутреннего голоса, поспешившего напомнить, что беды от Спички были тогда когда всегда и смирился с неожиданным попутчиком. Даже когда тот последовал за ним к верхушке кургана, где их небольшую компанию дожидалась Оспина.

Та не выразила ни удивления, ни недовольства — только кивнула на расстеленную на камнях бычью шкуру. Над ней уже поработали чьи-то умелые руки: обрезали мышцы и сухожилия, обезжирили, зашили порезы и разрывы скорняжным швом, а мездру натерли опилками.

— Клади его сюда, — на лице Оспины читалось недовольство, будто Артемий обманул какие-то ожидание. Скорее всего так оно и было. — И сам ложись рядом.

Артемий повиновался, мысленно попросив прощения у дитя матери Бодхо, отдавшего свою жизнь, чтобы жило другое ее дитя. Молча — время вопросов еще не пришло. Он опустил Даниила на шкуру и лег следом осторожно, почти благоговейно. Снятая четыре дня назад, шкура, казалось, по-прежнему хранила живое тепло — словно зверь лишь прилёг и вот‑вот шевельнется.

В ноздри ударил запах — густой, сырой, железный. Все-таки оставить Даниила в своём старом свитере было верным решением — иначе к списку претензий прибавилась бы порча страшно дорогого столичного плаща. Натуральная кожа впитывала запахи как губка, по этой — и по ряду других, чего уж тут — причине вечно благоухающий то костром, то потрохами, то помойками, а то и всем сразу Артемий не любил ложиться в Сгустке или Приюте. Ночевать после определенных событий тянуло только в одном месте, хотя гостеприимством Даниила Артемий злоупотреблял нечасто. Ева его боялась, но это, опять же, была только одна из причин.

Стоило ему лечь, как где‑то внизу, у подножия кургана, раздался голос — низкий, грудной, будто вышедший из самой толщи земли. Он взял одну ноту — долгую, ровную — и держал её, пока к нему не присоединился второй, выше и тоньше. Третий голос вплёлся в узор, за ним четвертый, пятый.

Хор сложился мгновенно — не как случайное собрание звуков, а как нечто цельное, будто пробудившееся ото сна.

Это была погребальная песня. Артемий уже слышал ее на кладбище, когда смотрел как уходят в землю его корни.

— Ты что-то принёс с собой, — Оспина опустилась на колени и пронзительно посмотрела на него из-за полуопущенных век.

Артемий потянулся было, чтобы вывернуть карманы: лекарство, деньги, оружие — всё это осело на полках отцовского шкафа, но предметы, которые он унёс из Логова, были при нем.

— Оставь, — на запястье легли прохладные пальцы. — Вещи сами знают, где им быть.

— Би харанаб, саба.

— Я говорю, а ты слушаешь, — без церемоний ответила Оспина и, порывшись в своём одеянии, извлекла небольшую фляжку. Откупорила её и протянула Артемию, тот взял её и поднес к лицу.

Запах был многослойным, как сама степь: сначала — резкая свежесть, следом — земляная глубина, а в самом сердце — душистая пряность савьюра.

— Пей, — приказала Оспина.

Терпкий горячий отвар потек по горлу, оставляя за собой лёгкое жжение, которое быстро перерастало в приятное тепло где‑то под рёбрами.

Потом пришло оно — головокружение, как после выпитой залпом бутылки злого твирина. В ушах зашумело, будто вдалеке по рельсам проехала та пушка, которой так гордился генерал Пепел.

По телу разливалась странная лёгкость — не слабость, а скорее невесомость. Пальцы на мгновение показались чужими, будто принадлежали кому‑то другому, и Артемий будто снова услышал голос Марка Бессмертника: «Начнём с рук. Вы больше не сможете никого обнять. Никогда».

Мир плыл и одновременно расцветал новыми красками: контуры предметов стали мягче, звуки — приглушённее. Пламя факелов, воткнутых по краям прямоугольной площадки, стало тревожно-синим.

Голос Оспины, только что звучавший резко, теперь доносился словно сквозь толщу Горхона.

— Ты сейчас захочешь спать. Не противься этому чувству. Проснешься уже в мире мертвых. Там найдешь своего бакалавра.

«Понял», — сказал бы Артемий, если бы ему разрешили. И если бы смог. Но Оспина все равно услышала.

— Ничего ты не понял. Найти мало. Нужно убедить его вернуться с тобой. Или не не возвращаться — это уже ему решать. Нельзя просто взять и притащить душу в мир живых как мешок с картошкой.

Артемий сквозь силу кивнул.

Мысли замедлились. Тревоги, планы, вопросы — всё отступило на задний план. Он знал, что сможет. Что в этот раз найдет нужные слова.

— Запомни: ты можешь провести на той стороне только двенадцать часов, — продолжила Оспина.

Артемий попытался сосредоточиться на её лице, но не видел его. Зато почувствовал, как на грудь ему положили какой-то небольшой предмет.

— Если он с тобой не пойдёт, надень это — и тут же вернешься назад. Не успеешь ко времени — навсегда останешься с мёртвыми.

— Ты гляди-ка, — всё-таки совладал с голосом Артемий, — на том свете нельзя опаздывать. А как же «в могиле отоспимся?»

Оспина не улыбнулась, слишком занятая раздачей последних указаний:

— Время там течёт не так, как здесь, а гораздо быстрее, так что поспеши. Ничего не ешь и не пей. Не оборачивайся назад. Если будешь говорить с другими душами, не обращайся к ним напрямую.

— А как же искать? — ухитрился вставить Артемий. Что-то подсказывало, что шанс обнаружить Данила там же, где сейчас — у себя под боком — был равен нулю.

Оспина молчала так долго, что он начал всерьёз опасаться, что задал этот важный вопрос исключительно у себя в голове.

— Мне рассказывали, что твой отец на этом самом месте когда-то произносил те же слова. На следующую ночь после того, как твоя мать умерла, рожая тебя.

— И что ему ответили? — спросил не питавший никакой надежды Артемий. И внезапно получил ответ.

— Ничего, — сухо произнесла Оспина. —- Он передумал. У него был ты, и он помнил свой долг перед Укладом.

Артемий поглотил немой упрек. Он уже отдал Укладу всё, что мог, и имел право хотеть чего-то для себя.

Оспина начала стягивать края шкуры. В узловатых пальцах мелькнула потемневшая от времени костяная игла.

Мерное пение Уклада заглушил глухой звук, с которым жильная нить входила в жёсткую кожу. Стяжки стягивали край за краем.

Шкура, ещё хранившая запах степи и пота животного, постепенно смыкалась вокруг, обнимала их с Даниилом, не позволяя разойтись даже на дюйм. Запах бычьей кожи — сырой, землистый, с привкусом дыма — вытеснял все остальное.

Артемий скосил взгляд на лежащего рядом Даниила. Тот не шевелился, и когда шкура сомкнулась над их головами, оставив лишь узкие щели для воздуха, холодные пальцы не дрогнули в руке Артемия, чтобы дать хотя бы отголосок надежды.

И всё же Артемий осознал, что улыбается — без причины, просто потому что мир вдруг стал простым и понятным. Страхи казались далёкими, как крики птиц над горизонтом. Тело больше не принадлежало ему целиком — оно стало частью чего‑то большего: ветра, травы, времени.

Он закрыл глаза. Степь дышала внутри него.

Он спал. Такой была первая мысль Артемия, когда он открыл глаза и увидел заслонившее весь мир встревоженное лицо Спички.

Сейчас тот спросит: «Чего снилось-то? Орал так, как будто черти в ад волокут», Артемий ответит, что да, снилось примерно это, а потом они оба пойдут пойдут обносить ту лавку в Каменном Дворе, потому что воровать, безусловно плохо, но алембик сам себя не починит.

Потом тело ощутимо твёрдость холодного камня, ощущается даже сквозь ритуальную бычью шкуру и Артемий понял — не сон.

То есть засыпать на кургане Раги ему уже приходилось, но при менее приятных обстоятельствах. Или наоборот — более приятных. Все зависело от точки зрения, как сказал бы Даниил.

Но Даниила здесь не было. И на этот раз не в иносказательном плане, а в самом прямом — пустота под боком ощущалась дырой в собственном сердце.

Зато здесь обнаружился тот, кого здесь совершенно точно не должно было быть. Если только…

— И на что она тебя взяла? — Артемий мрачно сел и подвигал затёкшими плечами.

Некоторое недовольство он определенно ощущал — но в основном в свой адрес. Мог бы догадаться, ещё когда Оспина не стала возражать против присутствия чужого, да ещё и из городских. Впрочем, она никогда ничего не делала просто так.

— Тебе бы все деньгами мерять, — обиделся в ответ Спичка. — А я, может, как бакалавр твой, из научного интереса: одним глазком в неведомое заглянуть — и сразу назад.

— Бакалавр не мой, — уже привычно ответил Артемий. — Он свой собственный.

Он поднялся со своего неудобного каменного ложа, подошёл к краю площадки и бросил взгляд вниз. Ничего нового не увидел — море твири и светящийся далеко на горизонте улей Многогранника, обрамлённый громадами домов. Картина была настолько знакомой, что впору было думать, что ритуал не подействовал — если бы не застывшее пламя факелов и тот факт, что из мира пропали абсолютно все звуки и запахи. Артемий почувствовал себя заключённым внутрь какого-то невидимого кокона. Он поднес к лицу запястье — запаха лишилось даже его собственная кожа.

Это был совершенно другой мир. В котором ему предстояло каким-то образом отыскать Даниила. Без твириновых подсказок и даже без карты.

— И потом — вдвоём же веселее, — Спичка, принимающий его молчание за что-то нехорошее, подошёл и виновато пихнулся в бок, как нашкодившая собака. — Смотри, ты будешь Данте, а я вроде как твой Овесий.

— Овидий, — машинально ответил Артемий, — лучше б ты, как другие дети, читал то, что на заборах пишут.

Земную жизнь пройдя наполовину, он очутился хрен знает где.

Артемий повертел в руках врученный Оспиной предмет. Обычный оберег от шабнак, такие пачками плели незамужние девушки — считалось, что именно оберегала вышедших из-под пальцев невинных дев нечисть боится как огня. Но сейчас важно было другое — веревка у оберега была достаточно длинной, чтобы Артемий в случае чего мог надеть его на двоих сразу. Ладно, с этим потом. Проблемы всё-таки следовало решать по мере поступления, а проблема у них была только одна.

— Ну что, Овидий, и где, по-твоему, обитается наша Беатриче? — Артемий ещё раз обвёл взглядом травяное море.

— Бродит где-то здесь и бормочет себе под нос: «Что же это за болезнь?» — предположил Спичка. — Может, нам орнуть? — Он храбро поднес руки к лицу и прокричал: — Эй, дядя Бакалавр, а мы знаем, чем все болели!

Его голос растворился в степи, как кусок сахара в кипятке.

— Ну, эксперимент, очевидно, неудачный, — без смущения ответил Спичка. — Давай теперь твой вариант попробуем.

— Ещё бы он у меня был, — Артемий порылся в кармане и достал часы. Те самые, за которыми Даниил обещал вернуться. Часовая и минутная стрелки застыли на цифре двенадцать.

— И как прикажете следить за временем? — сам у себя спросил Артемий и тут же получил ответ.

— Б-О-О-О-М, — низкий густой звук соборного колокола проплыл в тягучем воздухе, заставив Спичку подпрыгнуть на месте.

— Но пойдем, Овидий, — Артемий бережно убрал часы — бесполезные, но такие ценные, обратно к другой, не менее ценной вещи. — Вот так тебя в паспорте и запишем.

— Не надо, — ответил Спичка с таким видом, будто этот вариант рассматривался всерьёз.

— А как тебе угодно именоваться?

— Подумать надо. Имена, бать, вещь непростая. С ними деликатно надо, — ответил Спичка и первым двинулся по выщербленным ступеням.

— Ну нравится тебе твоё неведомое? — поинтересовался Артемий, когда впереди замаячила громада Станции.

Линий в этом изнаночном мире или вовсе не было, или они были скрыты от взгляда обычного человека. Идти приходилось наобум, полагаясь то ли на интуицию, то ли на внутренний компас. Например, пролом в заборе, ведущий к «Разбитому сердцу» — самый привычный и короткий путь в Кожевенный или к Термитнику — Артемий обошёл стороной. Из разлома к нему тянула щупальца жадная темнота — он её не видел, но чувствовал.

— Покамест не очень, — почесал шею Спичка. — Пусто тут как-то. Хоть бы тарбаганчик какой под ноги выскочил, что ли.

Артемий вспомнил, что Даниила он тоже назвал пустым. Видимо, пустота стала очередным словом, обозначающим все оттенки неудовлетворенности Спички внешним миром. До этого было «максимальное паразитство». А ещё раньше «эритроцит штопаный» — еще одно следствие общения с Даниилом.

Мысли о Данииле помогали заземлиться, не поддаваться унынию, которым дышало все это место. Артемий все ещё понятия не имел, куда идти, но надеялся, что Город, даже такой, его направит. Так и вышло.

Они со Спичкой как раз добрели до тех мест, где степь перетекала в жилые районы и поднимались по лестнице, ведущей в Почку, как тишину разбила уже знакомая печальная мелодия. Будто кто-то трогал клавиши ненастроенного фортепиано. Артемий, носившийся одно время в поисках пианиста по просьбе Капеллы, так и не прояснил его личность — отвлёкся на другие заботы.

— Слышишь? — он тронул за плечо сосредоточенно шагавшего Спичку.

БО-О-О-ОМ — проворчал вдалеке соборный колокол.

— Чего ж не слышать, — Спичка вздрогнул и демонстративно потер ухо. — Эта дура и тут на весь Город орёт, я оглох уже.

— Да не колокол, — Артемий вздохнул и отогнал поднявшую голову тревогу. Два раза. Они и до Города толком не дошли, а колокол ударил уже два раза. Время здесь будто сошло с ума, прямо как в последние дни песчанки, когда казалось, что ты только глаза продрал, а уже пора ложиться. — Фортепьяну слышишь?

Спичка оглянулся по сторонам сосредоточился и зачем-то потянул носом воздух.

— Не слышу, — пожаловался он. — Как ты под ухом сопишь — слышу, а музыку нет. Оглох, как есть оглох. Ну или это у тебя в голове заиграло? Знаешь, Починка иногда рассказывал, что слышит голоса, а потом оказалось, что это мыши в стенах шуршали.

— Местные мыши не иначе как Шопена играть выучились, — проворчал Артемий и ускорился.

Странное дело — в том, настоящем Городе мелодия его путала, заставляла плутать между улицами и вламываться не в те дома, до смерти пугая хозяев. А сейчас она направляла, прямая как стрела. Непонятно только, к добру или к худу. Хотелось верить, что всё-таки к добру.

Артемию всегда нравилось бывать в Скорлупе. Даниил как-то признался, что отдыхает душой в Омуте, и Артемий, покатав эти слова в голове, понял, что у него тоже есть такое место. Дети охотно отдавали ему свои нехитрые ценности в обмен на орехи и рассказывали последние новости — это даром, без орехов, а старый шкафу на заднем дворе всегда ждал нехитрый провиант и лекарства. Каждую ночь чья-то щедрая рука обновляла его полки — просто так, без обмена.

А ещё, до того, как все дети ушли в Многогранник, здесь всегда кто-то торчал. Подпирал забор мальчишка-степняк, выглядывая взрослого, у которого можно поклянчить табак, возилась в песочнице малышня, меняющиеся заколками девочки бурно выясняли, кто из них большая жадина.

Сейчас же тут было нехорошо и, как сказал бы Спичка, пусто. Бычок‑качалка накренился набок: одна опора треснула, краска на морде облупилась, открывая тёмные полосы дерева. Ветер выдул из песочницы большую часть песка, обнажившееся дно было усыпано листьями и каким-то мусором.

И ни души вокруг — а ведь Артемий бы сейчас обрадовался и Самозванке, пусть бы она даже пригрозила лишить его дара речи, если полезет куда не следует — как в их прошлую встречу.

Тем более, что куда не следует он уже залез, а голос… такая ли это нужная вещь в царстве мёртвых?

— Туда пойдем? — Спичка кивнул на плотно закрытую, слегка покосившуюся дверь. — Знаешь а ведь меня однажды чуть оттуда не выгнали. Я хочу сказать, насовсем не выгнали. Кто-то из старших сказал, что, мол, я волшебный фонарь покрасть хотел, а я не хотел, я хотел узнать, как он работает, ну и поломал случайно, чего уж там. Что я, крыса — у своих брать? А Починка мне и говорит — лучше какое-то время и правда не появляйся, мы Потрошителя словим и попросим, чтобы он тот фонарь нам опять починил.

— Понял я тебя, — Артемий положил руку ему на плечо, обрывая словесный поток. В горле что-то сжалось. Фонарь он починил. А вот Починку не смог. — Здесь будь. Я так думаю: если ты фортепьяну не слышишь, значит, тебе туда и не надо.

Спичка с видимым облегчением кивнул и, устроившись на груде ящиков, немедленно сделал грозное лицо.

— Ты если что — шуми там, — напутствовал он. — Я мигом примчусь и всех привидений раскидаю.

В Скорлупе было тихо. Когда Артемий осторожно закрыл за собой ветхую дверь, мелодию словно отрезало, только потрескивало пламя в волшебном фонаре и скрипели, жалуясь на жизнь, доски под толстыми подошвами ботинок.
Покрытие рисунками стены дышали воспоминаниями. Когда-то очень давно Артемий прятались здесь от дождя с Форелькой, Грифом и Стахом. Иногда к ним присоединялся мальчик из Сырых Застроек, вечно в шарфе и с книжками, фамилия у него ещё была смешная, что-то пунктуационное. Буковка, что ли? Они делились планами на будущее и рассказывали страшные истории, в случае с Буковкой (или всё-таки Точечкой?) — еще и с медицинским уклоном. Интересно, где он теперь? Успел уехать и стать врачом, как мечтал, или ушёл в степь с остальными?

Обычно они собирались в круг, а рассказчик садился по центру, но потом Гриф приволок с помойки настоящее роскошество — обитое бархатом кресло, втащил его на возвышение и нарёк троном короля. После чего сам был наречён королем Скорлупы — не насовсем, конечно, на один день. На сегодня.
С тех пор у местных детей завелось еще одно негласное правило — садиться на трон только для какого-нибудь важного дела. Рассказать историю, например.

Сейчас помимо Артемия в Скорлупе присутствовало еще двое, но никто из них не претендовал на кресло, хотя история — хотелось верить — у них имелась. Не говоря уж о том, что каждый из них принадлежал к правящей семье.

Хан и Капелла сидели на ступеньках, близко-близко, прислонившись друг к другу лбами, и вели между собой какой-то диалог.

Артемий замер. Не к месту вспомнилось, как однажды на Станции он уже потревожил эту пару своим внезапным появлением. Тогда младший из Каинов вежливо, но твердо предупредил, что они не продолжат свою беседу, пока он не удалится. И сейчас произошло примерно то же самое.

— Ты ведь помнишь, что тебе нельзя разговаривать ни с кем здесь? — Капелла слегка повернулась к Артемию. Она не смотрела ему в глаза, и взгляд Артемия тоже будто бы соскальзывал с её лица. — И смотреть на самом деле тоже не стоит. Правильно сделал, что оставил Спичку снаружи.

Артемий коротко кивнул и отошел к окну.

Фонарь, который когда-то починил, пожертвовав новенькой и, как показала жизнь, так нужной в хозяйстве пружиной, горел, отбрасывая на шероховатые стены дрожащие пятна света. Чья-то рука прорезала в его стенках новые фигуры, дополнив историю Города, поэтому к силуэтам домов и громаде Многогранника прибавились новые действующие лица. Вот трагики — целая труппа, вот одонг, держащий на привязи быка, вот человек в длинном плаще, спешит куда-то, размахивая саквояжем.

— А вот скажи мне, друг мой фонарь, — сказал Артемий и колупнул ногтем выцветшую краску. — Есть ли у тебя мысли, куда мне двигаться дальше, чтобы найти Данковского? И у меня осталось не так много времени, друг мой фонарь. Мне жаль, что я не смог тебя спасти, но если ты по каким-то причинам решишь мне помочь, я буду очень благодарен, друг мой фонарь. Куда мне идти?

За спиной раздались шаги, легкие, почти невесомые.

— На Станцию, конечно, — уверенно ответил Хан.

— Если хочешь путешествовать — нужна Станция, — похватила Капелла. — Это даже дети знают.

Они стояли прямо у него за спиной, взявшись за руки, но Артемий не чувствовал ни дыхания, ни тепла тел, ни биения Линий. Он разговаривал с мёртвыми.

— Вот уж не думал, что здесь ходят поезда, — сказал он, не отрывая взгляд от ползущего по стене силуэта. Сотканный из света Даниил мчался навстречу смерти. Или убегал от неё?
— Один ходит, — возразила Капелла. — И лучше бы тебе на него успеть, потому что следующий будет очень нескоро.

Рука Хана скользнула в его карман и что-то там оставила.

— Посадка через первый вагон. Всегда только через первый. Но тебе нужно в четвёртый. Запомнил?

Артемий кивнул. Чего тут понимать. Пройдет между вагонами, и вся недолга. Это же не запрещено?

— Это особенный поезд, — голос Капеллы как будто бы возражал этой мысли. — Не удивляйся тому, что и кто тебя там встретит. И самое главное — не пропусти свою станцию.

— А какая станция — моя? — рискнул спросить Артемий. До Вешичей — ближайшего городка, где останавливался поезд, даже не городка, а посёлка, у них и станции-то не было, только столб с табличкой посреди травяного моря, — было трое суток пути. Если они вообще существовали тут, эти Вешичи.

— Тебе подскажут, — после недолгого молчания пообещал Хан. — Если, конечно, в этот раз ты все сделаешь правильно.

Артемия будто окатило ледяной водой. Сколько раз он вытаскивал своих детей из лап смерти, сколько раз разматывал своими руками чумные тряпки, и всё это чтобы что?

— Мне… — он обернулся было, но шею будто заклинило.

— Мы знаем, что тебе жаль, — сказала Капелла. — А теперь поспеши.

— БО-О-О-О-ОМ, — подтвердил колокол.

На Станцию они возвращались в полной тишине. Подорвавшийся на скрип распахнувшийся двери Спичка открыл было рот, но посмотрел в глаза Артемию и фальшиво, но старательно закашлял.

Артемий был ему за это благодарен

Всю дорогу он думал о том, кого ещё ему предстоит встретить. Будет ли это Лара? Гриф? Или кто-то из детей, тот же Починка. Как Артемий будет смотреть ему в глаза?

Станционные фонари мерцали с перебоями, отбрасывая на асфальт неровные тени.
Ветер гонял по перрону сухие листья и всякий мусор, шевелил обрывки газеты у рельсов. Складывалось впечатление, что сюда никто не заглядывал лет сто, хотя расписание висело на своём привычном месте.

Правда, цифры и буквы расплывались неразборчивой рябью — ни номеров, ни маршрутов, ни времени прибытия.

И только внизу, ближе к краю заключённого под стекло листа чья-то детская рука неловко вывела карандашом:

«ВСЕГДА НЕ КО ВРЕМЕНИ».

Артемий усмехнулся. Выведенные красным грифелем слова казались продолжением собственных мыслей. Опоздал, он везде опоздал: к отцу, к Починке, к Даниилу.

Он опустился на скамью, привалившись спиной к стене, и уставился в пространство. Иногда перед глазами мелькала клетчатая рубаха Спички — тот мерял шагами платформу, а добравшись до края, вставал на цыпочки и застывал как суслик.

Где‑то там, за горизонтом, черноту должен был разрезать свет прожектора. А может, и не должен. На билете, который дал Хан, не было указано даты, вообще ничего не было, не документ, а просто бумажка, на котором таким же косым почерком было написано «Артемий Бурах». Нужную информацию он сохранил в голове: сесть в первый вагон, добраться до четвёртого, выйти на нужной станции. Найти Даниила и уговорить его вернуться.

— Сайн байна, — увлечённый своими мыслями Артемий не заметил, как на противоположный край скамейки присела женщина, обнимающая большой мешок. Молодая, в степном платье, пожалуй, даже симпатичная — не считая того, что вместо правого виска у нее была кровавая рана. — Знаете ли вы что-нибудь о судьбе, которая нас всех ожидает?

Артемий пожал плечами, пихнул кулаком вознамерившегося что-то сказать Спичку и убрал билет обратно в карман. Он и в самом деле ничего не знал и практически ничего не чувствовал: ни волнения, ни тревоги, ни страха.

Поезд ворвался на станцию бесшумно и быстро, как стрела. Ни лязга колёс, ни гудка, ни пара из трубы паровоза. Он был порядочно грязным и очень старым, ещё довоенной сборки, с массивным, приземистым корпусом и высокой, покосившейся набок трубой. Симон Каин, решивший построить в Городе свою Утопию, должно быть, прибыл на чём-то подобном, но уже в Артемиевом детстве такие встречались только на кладбище.

В одном таком они когда-то устроили штаб.

Дверь кабины машиниста была приоткрыта и поскрипывала на ветру, будто хотела что-то сказать, но уже не могла. А Артемий в свою очередь не мог понять, есть ли кто-нибудь внутри, хотя тянул шею изо всех сил. Боковые окна были заколочены досками, а в стыках торчали обрывки старых газет.

Степнячка, пытавшаяся втянуть Артемия в разговор, с видимой неохотой поднялась со скамейки и и шагнула к открытой двери первого вагона, но тут в проёме возник кондуктор.

Облаченный в новый с иголочки мундир, максимально нелепо смотрящийся на фоне древнего механизма, одонг предостерегающе покачал головой. А потом поднял руку — жест был плавным, почти гипнотическим — и указал на мешок.

Женщина замерла. Казалось, она хотела что‑то возразить, но лишь медленно опустила ношу на платформу. Кондуктор чуть склонил голову — не то в знак благодарности, не то в предупреждении — и отступил вглубь тамбура.

Одонг выжидающе посмотрел на Артемия, а когда тот вложил билет в требовательно раскрытую ладонь, изучал его так долго и придирчиво, что Артемий уже успел смириться с мыслью, что прорываться придется с боем.

Наконец одонг с сомнением буркнул:

— Проходите.

— Только я плюс один, — сказал Артемий чувствуя себя немного глупо, и в целом — скверно. Одно дело было тащиться в неизвестность самому, а другое — тащить за собой человека, перед которым лежала целая жизнь.

И ведь еще не поздно, мелькнуло в голове Артемия. Надеть на него амулет и отправить обратно к живым, дав напутствующий подзатыльник, чтобы в следующий раз не вёлся на сомнительные предложения, а ты уж как-нибудь сам, Артемий Бурах, давай, хоть что-то в этой жизни сделай правильно!

Увы — Спичка решил за него.

— Дети до одиннадцати бесплатно, — заявил он, просачиваясь мимо кондуктора словно дым, — а мне десять!

— И давно тебе десять? — не стерпел Артемий.

— Откуда мне знать? — невозмутимо ответил Спичка. — У меня и документов-то нет.

Достойно ответить Артемий не успел. Вагон качнуло назад, затем вперёд — резко, с металлическим скрежетом. Едва заметный толчок — словно поезд вздыхал перед усилием — завибрировал в позвоночнике.

— Трогаемся, — выдохнул Спичка, ухватившись за локоть Артемия.

И правда: через мгновение локомотив рванул вперёд. Вагон вздрогнул, качнулся, и медленно, неохотно начал набирать ход. Колёса простучали по стыкам рельсов всё быстрее, пейзаж за окнами поплыл, за спиной остался перрон с мерцающими фонарями. Артемий прислонился к стеклу, закрыл глаза и простоял так некоторое время, пока не ощутил, как Спичка дергает его за рукав.

— Медведь, мы чего — зайцами в тамбуре покатим?

— Зачем зайцами, — Артемий аккуратно отцепил его пальцы. — Там в первый вагон. Айда.

Он только сейчас заметил странность: над дверью вагона, который совершенно точно был первым, почему-то висела табличка с надписью: «День второй».

Он с усилием потянул на себя тяжелую дверь и шагнул из душного темного тамбура прямо на берег Горхона.

*
Ничего особенного в нём не было. Он Артемию даже не понравился. Потому что спесь, нелепый плащ не по размеру и вот это вот «да мы мне все по гроб обязаны за один факт приезда в эту глушь».

Ничего особенного в нём не было. В трактире болтали, что политический, что какой-то опальный учёный, только политические тоже бывают разные.

Ничего особенного в нем не было, кроме потрясающей упёртости и уверенности в собственном бессмертии. Артемий, положим, сам был такой, но когда этот Столичный Змей сунулся к нему прямо на похоронах, очень хотелось взять его за белую шею и надавить. Не до смерти, конечно, а чтоб присмирел чутка. Наверное, так и следовало поступить, но Артемий провожал в землю свои корни.

— Прости этого эмшена, отец, — сказал он. — Он не хотел тревожить твой покой.

И тут выяснилась удивительная вещь — Столичный Змей, пробывший в Городе чуть больше суток, успел каким-то образом заполучить расположение местных. По крайней мере, когда одонги оттеснили его прочь от могилы, один из них посчитал нужным сказать, где и когда можно будет найти молодого мастера Бураха. И Артемий, в сердце которой на миг поселилось чудовищно неуместное желание — разглядеть чужака поближе, был этому рад.

К вечеру навалилось много всего. Артемий, ещё не успевший отойти от того, что родной Город встретил его оскаленными зубами, попытался помириться со Стахом, опять поссорился со Стахом, обзавёлся говорящим быком и юным подмастерье — бык, правда, молчал, а вот подмастерье говорил без умолку, а лучше бы наоборот, — получил на руки отцовский список с таинственным Удургом и, как будто бы это было мало, стал свидетелем тому, как со стены Термитника сорвалась и разбилась насмерть молодая женщина.

Поэтому, заприметив в сумерках стремительным шагом приближающуюся фигуру, он только выдохнул:

— Снова ты.

— Снова я, — ответил Столичный Змей, перекинув саквояж из руки в руку. — Мы общались с твоим отцом, знаешь. Это он пригласил меня сюда. Без него я будто потерялся в городе. Не знаю и что делать. Но я здесь не за этим. Позвольте мне выразить вам свои соболезнования, Бурах.

У него тоже выдался тот ещё день, и пахло от него соответственно. Усталостью, отчаянием. Крушением надежд.

Артемий сдержанно кивнул. В груди что-то сжалось. За сегодня он бессчётное количество раз выслушал, что без Исидора люди осиротели, хотя сирота был только один, и всё, что интересовало Уклад — примет ли он бремя отца? Артемий не ждал слов сочувствия, но была какая-то горькая ирония в том, что единственными, у кого они нашлись, были общепризнанным кровопийца Влад Ольгимский и чужак в змеином плаще.

— Спасибо, ойнон. И ты прими мои, — негромко ответил он. Столичный Змей посмотрел на него с некоторой опаской, как тогда на кладбище смотрел на одонгов.

— Это прелюдия к какой-то шутке?

— Я прелюдии как-то не очень, — Артемий поморщился. Ладно, он и правда начал не с с того, — Я слышал, у тебя вроде как было важное дело к Симону Каину. По другим в нашу глушь не суются. Так что не знаю, велико ли твое горе, но я тебе тоже соболезную.

— Оно не идёт ни в какое сравнение с вашим, — Столичный Змей, с лица которого так и не сползло то самое выражение, достал из кармана пачку сигарет. — И моя борьба еще не закончена. Как, собственно, и ваша. Вы ведь не оставите это просто так?

В душе шевельнулось раздражение. Понятно, вот зачем он приходил на кладбище, да и возле Шэхена его вроде видели. Эх, не получится у них на чистой ноте.

— Ты знаешь, я курить бросил еще в армии, — неожиданно —- главным образом для самого себя — сказал Артемий. — Дурость, думаю, здоровье губить, да ещё и деньги на это тратить.

— Бурах, умоляю, — Столичный Змей поморщился, и получилось до того забавно, что Артемию на секунду стало не так погано на душе. — Если вы вознамерились прочитать мне лекцию о вреде никотина, то уверяю — я вас на этом поле побью как младенца.

— Не вопрос. Сигарету дай — и бей сколько хочешь.

Змей коротко усмехнулся и протянул ему всю пачку, а потом, когда выяснилось, что у них обоих кончились спички, позволил прикурить от своей сигареты.

— Зачем ты в это полез, ойнон? — спросил Артемий уже потом, когда Змей рассказал и про Оюна, который пришёл в дом отца помолчать над кровью, и про плесень на стене, и даже про то, что отец был болен, хотя и умер, конечно, не от болезни. — И главное, как всё успел. И на кладбище побывал, и у меня в гостях отметился, и даже в Шэхене. Счастье, что тебя не поймали. У нас за надругательство за мертвым телом знаешь что бывает. Не знаешь. И не хочешь знать, поверь мне.

Странно — сам факт того, что чужак приблизился к телу отца должен вызвать в нем слепую ярость, а вызывал исключительно тревогу за шкуру этого самого чужака. Какой-то он был слишком шустрый, а такие обычно заканчивали на дне Горхона.

— Я просто умею грамотно распоряжаться временем, — уклончиво ответил Столичный Змей. — Жизнь в Столице, когда тебе одновременно нужно быть в двух, а то и в трёх местах, располагает.

— Если бы Оюну на понравился — был бы сейчас в трёх местах, — пожал плечами Артемий. — Но с Ольгимским молодец, что сообразил. Но на первый вопрос ты не ответил. В детектива в детстве не наигрался?

— Мне, Бурах, претит любое убийство, — ответил Столичный Змеи и похоронил окурок в карманной пепельнице. — Поэтому я надеюсь, что тот, кто это сделал, получит по заслугам, и засим передаю это дело в ваши руки. Вот. Теперь ответил.

— Я сам убил троих. Вчера утром, на станции, — ответил Артемий и обругал своё сердце за то, что оно стало биться чаще. Ему, этому сердцу, вдруг захотелось, чтобы столичный ойнон его не осуждал. Артемию было плевать на Город, плевать на коменданта и даже плевать на таглур — потому что зачем такие друзья. А вот на него было не плевать.

— Знаю, — сказал Столичный Змий, — я позволил юной малоодетой даме, вы, кажется, зовёте их травяными невестами, забрать тело одного из них. — Он повернулся к Артемию и посмотрел ему в лицо. В сгущающихся сумерках его глаза казались блестящими и черными, как спинки жуков. — Любая смерть отвратительна, особенно насильственная. Но вы не похожи на человека, который получает от этого удовольствие. Уверен, у вас просто не было другого выхода.

«А на кого я похож?» — захотелось спросить Артемию. — «Каким ты меня видишь?».

Но где-то и правда ходил убийца отца, по стенам родного дома расползалась плесень, озверелое мужичье жгло беззащитных детей Бодхо и как-то это все было удивительно не ко времени. И что оставалось Артемию — перевести разговор на другое. Благо, это было не сложно.

— Вот зачем тебе понадобился Симон Каин. Ты в этой своей лаборатории смерть победишь хочешь?

Столичный Змей подобрался весь, даже отодвинулся прочь, словно в него плеснули кипятком. Хотя целей своих вроде не скрывал — теперь Артемий вспомнил. Про него и его лабораторию писали в газетах.

— Какая восхитительная ирония судьбы, да, Бурах? — горько улыбнулся Столичный Змей. — Человек, который прожил на свете более двух веков — это если верить вашему отцу, а у меня нет никаких причин ему не верить, — умер аккурат в тот день, когда я сошёл с поезда. Надев всё лучшее сразу, даже в новых ботинках, которые после забега по местным улицам только выкинуть.

— Артемий, — поправил его тот. — Даже отца моего по фамилии не называли, а я так и вовсе даже не менху еще. И вообще привык к простоте. Поэтому — Артемий.

Это, наверное, было лишнее. Через несколько дней, может, уже завтра Столичный Змей сядет на поезд и уедет навстречу своим проблемам, а Артемий останется со своими. И имена перестанут иметь значение.

— Извините, не могу предложить ответную любезность, — Столичный Змей поправил платок. Серебряная с крупным рубином брошь блеснула в темноте. — Сказал бы я, если бы не успел до этого побыть стаканом, лепилой, могоем и ойноном. Так что позвольте наконец представиться — Даниил Данковский.

Артемий вообще-то не планировал улыбаться в этот день. А может быть, вообще никогда больше не планировал.

— По рукам, — сказал он и улыбнулся — Но на ойнона ты не обижайся. Это всего лишь уважительное обращение к умному человеку, который не знает Линии.

— А могой? — наклонил голову Данковский.

Хорошо, что он не спросил про Линии. Артемий все равно не смог бы объяснить.

— Змей, который живет в степи и питается человеческими сердцами.

— Это мне подходит, — по лицу Данковского скользнула тень одобрения. — Тем более, что своего сердца у меня нет — так почему-то решили ваши соплеменники, и очень многие в Столице с радостью с ними согласились. Однако мне пора бежать. Я только сейчас вспомнил, что местные дети просили проведать их собаку.

— Собаку, — повторил Артемий. Никаких других слов у него не нашлось.

— Вам все равно никто не поверит, Бу… Артемий, — Данковский скользнул по нему быстрым взглядом. — Желаю вам удачи.

— Погоди, — Артемий поднялся на ноги. Сидеть на берегу реки в тишине и одиночестве, предаваясь своему горю, вдруг перестало казаться ему чем-то естественным и правильным. Отец бы точно не одобрил, что он тратит время в печальных мыслях о том, что могло было быть и чего не будет. — Погоди, провожу тебя.

— Это лишнее, — приподнял бровь Данковский. — Но отказываться от компании того, кто знает здешние улицы, я не стану.

— Это не лишнее, — возразил Артемий, следуя за ним по узкой тропинке, убегавшей под стены Термитника. — Брошка твоя сильно дорогая?

— Наверное, — с легким удивлением ответил Данковский. — Я как-то не задумывался.

— Лучше спрячь в карман, — посоветовал Артемий. — Если ночью, да еще в Земле будешь цацками форсить, на которые среднестатистический работник ножа и топора неделю может пить и гулять, то сам в землю и ляжешь. Не дразни гусей. У тебя оружие есть?

Данковский молча отстегнул брошь и сунул ее в карман.

— Есть, — слегка отстранённым голосом подтвердил он. — Но оно не заряжено.

— У Гришки Филина патроны найдутся. Скажи, что от Бураха, а то обдерёт как липку. А, погоди, ты ж его за сафьян фальшивый ругал? Тогда так и так обдерёт.

— Артемий, — терпеливо повторил Данковский. — Ещё раз — я врач. Я могу направить на человека оружие и притвориться, что оно заряжено. Но выстрелить — никогда. Даже если он на меня кинется.

Артемий закатил глаза — так сильно, что, кажется, услышал звук, с которым они ударились о череп. Да как он прожил-то в Городе целый день, это прекраснодушный бакалавр с принципами.

— Представь, что это крыса.

— Крысиное племя вам чем не угодило? — Данковский первым пролез в проём в изгороди. Один из охранников, выставленных Ольгинскими у входа в Термитник, одарил его, а затем выбравшегося следом Артемия предостерегающим взглядом. — Я больше по насекомым, но эти тарбаганчики довольно милые. Хотя местные дети держат их в клетках, и это уже форменное варварство.

— Во-первых, они мерзкие, — не согласился Артемий. — Во-вторых, они разносят чуму. В третьих — вот у тебя в детстве было такое, что ты берешь большую палку, гонишься за крысой, загоняешь её в угол, а потом что-то идёт не так, и вот уже не ты её гоняешь, а она тебя?

Наверняка у него было другое детство. С гувернантками, нянями, учителем французского и поездками на воды. Ну или что-то другое на богатом. Артемий не разбирался.

— Нет, — Данковский потер виски, и в его глазах на секунду прорезалось то, что Артемию сильно не понравилось. Усталость. Усталость и желание сдаться. — Но знаете что? Я человек, который сегодня упустил последний шанс избежать заключения, а может, чего похуже, моих товарищей ждет тюрьма, а мои труды — костёр. И если завтра в мой дом постучится чума, я не уверен, что не скажу ей «добро пожаловать».

«БО-О-О-О-О-ОМ», — отозвался с другой части Города соборный колокол.

*
Вагон ощутимо тряхнуло. Поезд медленно и тяжело вползал в крутой поворот.
Артемий осторожно открыл глаза. Ничего толком не изменилось. Он стоял в тамбуре, за окнами плыла темнота, под боком напряжённо дышал Спичка.

Только вот на табличке красовалась надпись «День пятый».

— Ты чего притормозил, Медведь? — Спичка пихнул его в спину. — Время, время, вон дура опять орет. Вроде бы к чёрту на рога уже уехали, а слышно.

Значит, колокол ему не почудился. Значит, осталось ещё восемь часов.

— Пошли, — сказал он и потянул ручку.

*
— Добро пожаловать, — не оборачиваясь бросил Даниил. От Столичного Змея они перешли сначала к Данковскому, а потом к Даниилу. Артемия нравилась эта тенденция. И ему — он перестал отрицать это уже на третий день знакомства — нравился Даниил. Отказавшийся от идеи вернуться в Столицу — вариант был и не один — и бросившегося на битву с Песчаной Язвой. Рыцарь. В дурацком плаще и с незаряженным пистолетом, но всё-таки рыцарь.

Вечера он проводил за рабочим столом, тасуя указы, и у Артемия уже как-то вошло в привычку здороваться с обтянутой атласным жилетом спиной.

— И ты, ойнон, не болей. — невпопад ответил он, стягивая мокрую от дождя куртку. — Ты ведь в курсе, что быков в гостиной не держат, да?

— Пускай. Это полезный бык, — Даниил на секунду отвлёкся от доски, моргнул, почесал затылок, будто пытаясь собрать мысли в кучу, и снова занырнул в бумажки. Его пальцы порхали, словно у пианиста перед ответственным концертом: отцепляли, прикалывали, сминали, отбрасывали. — Музыка — это полнейшая ерунда, запрет на смерть, нет, не работает. Фонари… только драконят людей, хотя иначе придётся убрать чучела. Фонарики оставляем. А тут у нас что? Фейерверки? Фейерверки — это хорошо, это мы попробуем.

— Ты главное часы больше не останавливай, — рискнул сунуться с советом Артемий. — а то народ там акробатикой интересной занимается.

— Пусть лучше занимаются, чем пишут по ночам, что вакцина — это яд, и ходят на пикеты, — вздохнул Даниил и отошёл наконец от доски. — Этих… Напомни, как ты назвал местных антипрививочников?

— Общество свидетелей плоской Земли, — охотно напомнил Артемий. Очень он этой ассоциацией гордился.

— Потрясающе, — лицо Даниила расколола саркастичная улыбка, — Так вот, этих свидетелей с каждым днем все больше и больше. Они нападают на моих санитаров. И это уже не в какие ворота.

— Хочешь, я с ними потолкую?

— Бороться с человеческой зашоренностью и глупостью с помощью насилия — это как тушить пожар керосином, — не согласился Даниил. — Да у тебя и своих дел по солнечное сплетение, я прав?

«По солнечное сплетение» — это тоже была придумка Артемия. Она означала, что среди множества дел у него было одно особенно важное. Застрявшее где-то в области сердца и лишившее покоя.

Убийцу отца он так и не нашёл. Зато нашел Сабуров. Один раз. Потом второй. На третий вызов Артемий уже попросту не явился, просто отослав отловившего его у Сгустка шпика коротким «угу».

Впрочем, польза от Сабуровских шпиков все же была. Один из них рассказал, что дом отца грабят, и Артемий, дождавшись пока рассеется вставший перед глазами красный туман, рванул в родовое гнездо как был — с одной-единственной ржавой отмычкой. И загнал её в горло одному из налётчиков. Инструмент, полезный при грабеже, пригодился с неожиданной стороны.

Хорошо, что Даниил этого не видел.

— Прав, — ответил Артемий, заметив, что пауза как-то затянулась.

Даниил неопределённо кивнул. Он никогда не желал Артемию удачи, не говорил, что всё обязательно получится — наверное, очень боялся уронить свою репутацию бессердечного столичного светила, но Артемий быстро выучился понимать его без слов. Так быстро, что это даже пугало.

— Ты, кстати, по делу или как обычно?

Это будничное «как обычно» согрело душу. Будто они были друзьями, которые сейчас выкурят в саду Омута по сигарете и пойдут на кухню пить чай. Будто нет никакой Песчаной Язвы.

Хотя друзьями они не были. И никогда не статут. Тут Артемий себя не обманывал.

Все началось несколько дней назад, когда он, усталый, взъерошенный и абсолютно пустой внутри, завалился в Омут. В поясной сумке лежало еще тёплое сердце Нары.

Даниил, бурно доказывающий своей новоиспеченной юной помощнице, что три ореха за стрихнин — это не просто грабеж, а экономическое преступление против него лично, обернулся, мазнул коротким взглядом из-под ресниц и негромко спросил:

— Ты как?

Не: «Принёс?», не «Не слишком ли ты торопился» и даже не «Пациент ведь дал своё согласие», а «Ты как?».

В эту же минуту Артемий и пропал окончательно. Весь пропал, вместе со своей сумкой, отцовским бременем и долгом перед Укладом.

— Угу, — невпопад сказал он, сел на скамью, да так и завалился на бок.

Проснулся он глубокой ночью и уткнулся взглядом в спину Даниила. Тот переместился к зарядной станции. Артемий уловил привычный горький запах и понял — провал. Мёртвая ткань ожидаемо оказалась бесполезной.

— На кровати было бы удобнее, — бросил ему Даниил. — Но я вас, лося эдакого, туда не потащу. Слишком, знаете ли молод, чтобы умирать от разрыва селезёнки.

Кое-что он всё-таки сделал — стащил с Артемия ботинки, сунул ему под голову его же свитер и укрыл пледом.

Артемий сел и упёрся локтями в колени. Спина болела, но голова была пустой и лёгкой.

— Она сама согласилась, ойнон, — собственный голос показался каким-то дребезжащим и незнакомым, как у древнего старика. — Она знала, что обречена, и согласилась.

— Вам не обязательно мне это говорить, — негромкий ответ перекрыл мерные щелчки, доносящиеся со стола.

— Нет, — не согласился Артемий, — обязательно.

— Ну что ж, — Даниил бережно убрал в карман прототип. — Тогда вы проявили себя как истинный целитель. Эвтаназия — это не то же самое, что убийство. Можете ещё немного отдохнуть в моей кровати. А мне надо… словом, у меня есть дела.

Какие именно дела гнали его на вечерные улицы, Артемий спрашивать не стал. У него было свои — не менее важные. Например Мишка и её подружка. У детей часто бывают воображаемые друзья, и все же какая-то тревога гнала его к Вороньему Камню — проверить.

— Недосуг мне. Но если ты не против, я зайду попозже.

Он уже успел понять, что все действительно важное происходили ночью, днём же накатывала усталость — тяжелая, мутная. И в последнее время она все чаще застигала Артемия в Каменном Дворе. Каины были с ним любезны — по-крайней мере старшее поколение, но никто не предлагал ему прилечь.

Даниил отличился и тут.

— Не против, — сказал тот уже в дверях. — Днём вы меня, скорее всего, не застанете, но Ева не возражает. Так что можете приходить в любое время.

Артемий и пришёл. Сначала раз, потом другой. Короткий дневной сон отлично восполнял силы, увеличивая весьма скудные шансы дожить всё-таки до конца песчанки.

Правда, в этот раз Даниил посмотрел на него с лёгким сожалением и сказал:

— Прости, я сам валюсь с ног. От дома, конечно, не откажу, но вынужден предложить разделить ложе.

— Поломаем, — резюмировал Артемий, покосившись на хлипкую кровать. — Я на полу лягу, чай, не хрустальный.

Отчего-то ему показалось, что эти слова Даниила покоробили. Так важно чтоли было показать себя радушным хозяином.

— Не сомневаюсь, — слегка поджал губы он. — Только спину я тебе чинить не буду. Я, знаешь ли, не невролог. Господи, Артемий, я не собираюсь покушаться на твою невинность.

— Вот вредный ты человек, весь интерес на корню убил, — Артемий аккуратно стянул с кровати плед и расстелил его на полу, и этим будто поставил в их споре невидимую точку.

Ему хотелось, чтобы Даниил как-то пошутил в ответ. Или не пошутил. Чтобы сказал: «Когда закончится чума, мы можем вернуться к этому разговору». Но Даниил сказал другое.

— Как знаете, — сказал он, стягивая брюки. Наверняка у себя в Столице он и раздевался и собирался более обстоятельно, без суеты. Снимал десять слоев одежды, надевал десять слоев одежды, прикладывал к галстуку брошь, хмурился — нет, не то, брал другую. А потом, одетый по последней столичной моде, благоухающий дорогий столичный одеколоном, отправлялся в свой Университет — наводить ужас на студентов. Но Город диктовал свои правила.

— Я всё равно ненадолго, — Артемий отвел глаза от белой и совершенно гладкой груди — Даниил тесно дружил с бритвой. — А то Спичка мне всю Берлогу по винтикам разберёт. Он это называет модернизацией. Раньше был обычный бардак, а теперь творческий.

— Но вас, кажется, радует перспектива стать отцом, — заметил Даниил. Пружины матраса скрипнули, принимая на себя вес, его тела.

Артемий промолчал. Он не очень ладил с детьми, и уж не планировал заводить своих — в ближайшие три года уж точно, но Спичка и Мишка просто пришли в его жизнь и остались. Вот бы остался ещё один человек.

— А у тебя-то дети есть? — атаковал он встречным вопросом. — Ну или женщина, готовая их подарить.

— У меня есть Танатика. Любовь всей моей жизни. Всё, что я делаю — это только ради неё, — ответил Даниил и в его голосе столько нежности, что Артемий в очередной раз напомнил себе — не задавай вопрос, если не готов получить ответ. — Что ты смеёшься, чудовище?

— Да ничего, — погасил улыбку Артемий. — Имя и имя, главное чтобы человек был хороший. Вот со мной на курсе учились брат и сестра, их звали Лето и Океан. Что-то мне подсказывает, что тоже из этих. Антипрививочников.

— Я с тобой с ума сойду, честное слово, — Даниил засмеялся сам, потом сел и вытащил из кармана брюк бумажник. — Вот, знакомься.

На смятой фотографии было запечатлено трое — вернее, больше, но часть снимка была аккуратно удалена ножницами, так что от четвёртого участника остался только край обтянутого серым пиджаком локтя.

Даниил — чуть моложе, еще без печати цинизма на лице, сидел в глубоком кресле, а по бокам стояли двое — круглолицый кудрявый мужчина и женщина, тоже вся в кудряшках, но с таким выражением лица, что при ней хотелось немедленно выпрямиться, пригладить волосы и извиниться — неважно за что.

— Ясно теперь? — Даниил спрятал снимок обратно в кошелек

— Ясно. Что ты ойнон, извращенец, вот что мне ясно, — ответил Артемий и немедленно уснул.

Он проснулся без будильника, по своим внутренним часам, как в армии — и какое-то время глядя на ползущие по купольному полу разноцветные пятна — опять они забыли выключить лампу. Потом встал, нашарил одежду и принялся беззвучно одеваться.

Даниил спал, зарывшись лицом в подушку и свесив одну руку с кровати. Пристраивая ее обратно, Артемий заметил то, что ему совершенно не понравилось — плотно сжатые губы, выступивший на висках пот и глаза, беспокойно мечущиеся под закрытыми веками. Даниилу снился кошмар.

Пока Артемий решал, нужно ли с этим что-то делать — ему тоже снились отнюдь не едироги, — Даниил судорожно втянул воздух и беспокойно шевельнул рукой. Голова перекатилась по подушке — слева направо. Потом обратно.

— Даня… — Артемий потрогал его за ладонь, а когда его не помогло — потряс за плечо — Дань, надо бы проснуться.

Тот длинно выдохнул и не открывая глаз процедил.

— Я помню, что мы договаривались исключительно на Даниила.

— Не пыли, — мирно ответил Артемий. — Не слышит же никто. Ну, то есть я слышу, но я-то никому не расскажу. Часто с тобой такое?

— Нет, — ответил Даниил тем самым тоном, который предполагал и вторую фразу: «Ты ведь не отстанешь, да?»

— Ты врач, а я знахарь. Ты врёшь, а я знаю, — покачал головой Артемия. Помолчал немного, заговорил снова. — Я видел детей из отцовского списка мёртвыми. Всех, до единого, даже Мишку. А ты?

Даниил отбросил одеяло и сел. Артемий видел, как подрагивают его пальцы и очень хотел снова накрыть их своей ладонью.

— Одно и тоже, — сказал Даниил. — Чья-то гостиная. Человек в форме курьера. Мы о чём-то спорим, а потом он поворачивается, чтобы уйти, а я беру подсвечник и…

Он прикрыл глаза. Артемий сел на кровать, позволив ему привалиться к своему плечу.

— Это твирь цветёт ойнон. Ты не местный, вот и не в курсе, что в сентябре часто мерещится всякое. Бакалавр Данковский, которого я знаю, никогда не сделает ничего такого.

Губы Даниила тронула лёгкая улыбка. Мелькнула и пропала.

— Бакалавр Данковский, которого знаю я, тоже много чего не сделает. Например, не станет лазить по помойкам — и угадай, чем я занимался вчера, — он уронил голову и едва слышно добавил. — Мне страшно, Артемий. Я очень боюсь, что однажды кого-нибудь убью. И окончательно потеряю себя. Этот Город меня сожрёт.

Артемию очень сильно хотелось его обнять.

— Если это случится, я найду тебя, ойнон, — пообещал он. — Я с этим Городом разговаривать умею. Найду и верну тебя тебе.

— Спасибо, — Даниил отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. — Или как там по-вашему… Баярла.

— Гласную недотянул, но в целом правильно, — оценил Артемий.

«БО-О-О-О-ОМ!» — задрожали окна в Омуте.

*
Раздался резкий лязг — будто кто‑то с силой дёрнул цепь. Вагон качнулся назад, замер на долю секунды, а затем толчком пошёл вперёд. Артемий ухватился за ручку на двери с табличкой «День восьмой».

Артемий знал, что рано или поздно это случится. Подозревал, что, скорее всего, рано, но вышло наоборот.

Даниил перешагнул порог Омута, аккуратно прижимая к груди правую руку. Пропитавшаяся кровью ткань была слишком тёмной, мешала определить на глаз, насколько все серьёзно.

Он подорвался навстречу, подхватил Даниила за здоровую конечность.

— Сильно ранили? Дай посмотрю тебя.

— Не сильно, — Даниил поморщился и отстранился. — Даже не вздумай соваться с ножницами к моему плащу, варвар. Ты хоть представляешь, сколько он стоит?

— И то верно, — отступил Артемий. — Руку-то тебе бесплатно зашьют. Где гулял, ойнон?

Даниил сел на кровать, сбросил наконец свою драгоценную кожу и одарил Артемия усталым взглядом.

— А какая разница?

— Туше.

Выудивший из сумки иголку и нить Артемий вынужден был признать, что никакой. С каждым днем очередной район превратился в кипящий котёл с сорванной крышкой. Жильники, Почки, Сердечник, Седло. Какой бы указ не принимал Даниил, местные обращали его против него самого, и даже слухи о том, что Столичный Змий под крылом даже не у одного, а сразу у двух Инквизиторов, не сильно спасали ситуацию, а после того случая с поджогом к постоянным кошмарам Артемий добавился еще один — Даниил забивает насмерть озверевшая толпа.

— Кто на этот раз? Степняки или бритвенники? — спросил он, накладывая повязку. Хотя для Уклада целостность человеческого тела была сакральной. Они бы скорее закопали его в могилу.

— Общество свидетелей плоской земли, — Даниил забрал у него бутылку с твирином и сделал небольшой глоток. — Вы не поверите, но теперь гневные повизгивания вызывает не только вакцина дня, но и моя телега с оборудованием. Говорят, я её соорудил, чтобы ловчее развозить смерть по Городу. Впервые встречаю идиотизм в таком концентрированном виде.

— Ипата хоть не покалечили? — забеспокоился Артемий.

Тот был правильный мужик, хоть и Ипат, конечно. Хороший. А плохие вещи всегда случаются с хорошими людьми.

— Не покалечили, — Даниил сел на кровать и закурил. Удивительное дело — до этого он всегда спускался с сигаретами к пруду. Говорил про обои, которые впитывают никотин как губка, и про правила поведения в гостях. Артемий в целом одобрял. —- Но мы лишились передвижной лаборатории — это плохая новость номер один. И кажется, все криминальные элементы этого города знают, что у меня нет патронов. Это плохая новость номер два.

Артемий с буддийским спокойствием воспринял обе.

Бунтовщики больше не ходили по одному. И наведённого на них револьвера не боялись, даже заряженного. Нужно было другое. Артемий за этим и пришел.

— Есть у тебя патроны, ойнон?

Прежде чем Даниил успел ответить, он сгрёб брошенный на пол плащ и вытряхнул из него револьвер.

— Стреляй по ногам, — распорядился он, методично заполняя пустой барабан старенького пистолета — Сабуров мог бы выдать ответственному за карантин что-то поприличнее — тем, что удалось добыть у Гришки. — Можно ещё в воздух, но лучше по ногам. Ранишь одного — остальные разбегутся.

Даниил возмущенно выдохнул, но мешать не стал. Хорошо. У него бы всё равно не получилось, только полаялись бы.

— Где вы это взяли? — с подозрением спросил он.

— Где взял, там больше нету, — отрезал Артемий. — А это у тебя чего за механизма?

В кармане плаща неожиданно обнаружился еще один пистолет. Маленький, под женскую руку, такой подошел бы разве что Самозванке. У Артемия для эдакой малютки и патронов-то не имелось. Врочем, они были в барабане. Был, потому что говорить про один патрон во множественном числе было неправильно.

— Для пацифиста ты так-то неплохо упакован, — поцокал языком Артемий. Что-то очень нехорошее созревало внутри его головы,

— А, — равнодушно ответил Даниил. — Это мой личный. Я с ним в Город приехал. Ношу, так сказать, с определёнными целями.

Артемий сунул малютку обратно в карман, поднял и очень строго сказал:

— Ойнон.

И Даниил взорвался. Потемнел лицом, взмахнул руками, как разгневанная птица крыльями, а потом налетел на Артемия и принялся его клевать.

— Что ойнон? Что ты мне всё время ойнонкаешь? Ты знаешь, под чем я хожу последние пять лет? Что значит позор, бесчестье, отлучение от науки для такого как я? Вот ты говоришь — стреляй по ногам, можно ещё в воздух, но лучше по ногам! На ногах, Артемий, вернее, правильнее всё-таки сказать внутри — располагаются два вида вен: подкожные, в верхних слоях кожного покрова, и глубокие. Подколенная, бедренная и подвздошная. Расположены они между мышцами и соединительной тканью, что делает их уязвимыми при огнестрельном ранении, особенно если пуля проходит через мышечные слои, и…

— Ладно, ладно, — Артемий забрал из несопротивляющихся рук полупустую бутылку и привычно сел рядом. — Попустись, энциклопедия. Убедил ты меня. Стреляй в воздух. У него артерий нету. Главное, не в себя. У тебя-то есть.

Он пытался и не мог изгнать из головы страшную картину — Даниил прижимает дуло пистолета к виску, нажимает на курок, и пуля, которую Артемий собственноручно вложил в барабан, разносит его череп.

— Надеюсь, мне ни в кого не придется стрелять, — глубоко, всем телом вздохнул Даниил. — Потому что как жить, если убил человека?

— Знамо дело, никак, — протянул Артемий и похлопал его по колену. — Надо обязательно с собой покончить. Только мой тебе совет — покончи сначала с родителями. Потом с Танатикой со своей. Со всеми, кто тебя любит, покончи. Самоубийство — это подлость и трусость.

— Вас Ева покусала, да? — Даниил посмотрел возмущённо, но руку с колена не сбросил, и Артемий оставил её лежать. — Ей тоже мерещаться влюблённые в меня топпы. Как будто я ставил целью разбивать чужие сердца.

— Одно, получается, всё-таки разбил. — Артемий не собиралась этого говорить. Не вслух. Но слова выскочили и всё.

Даниил вцепился в него взглядом — тяжёлым, требовательным, сверлящим. Вешатель Карминский ему и в подмётки не годился. А потом вдруг спросил:

— Чем пахнет?

— Что? — опешил Артемий.

— Чем. От. Меня. Пахнет, — медленно повторил Даниил. — Отвечай.

Сейчас было самое время сказать, что он имел в виду Еву, конечно же, Еву, Даниил ведь столько раз говорил, что рядом с ней ему легче дышать, и добавить что-нибудь сверху, например, что он должен увести её в Столицу как порядочный человек. Потому что Ева, она хорошая, пускай блаженная и в одном носке, зато с чувствами. Это было важно. А носки — дело наживное.

— БО-О-О-О-ОМ, — голос колокола разорвал чумной воздух.

— Мне надо идти, — не своим голосом ответил Артемий. — Дела сами себя не сделают.

Это была неправда. Не про дела, которые не сделают себя сами — тут он как раз угадал, но вот минимум час свободного времени у Артемия имелся. И он собирался прогуляться по степи, проветрить голову. Может быть, надёргать савьюра — в предрассветных сумерках он еще был хорошо виден — и продать в «Разбитом сердце». Детям нужно было мясо и молоко.

— Иди, — почти что приказал Даниил и здоровой рукой притянул его к себе. — Иди сюда немедленно.

Кровать все-таки выдержала двоих.

*
В степи было безопасно. Артемий всегда в это верил, и именно эта уверенность подвела его под монастырь. А еще привычка обшарить детские схроны — обнаружив в одном из них порошочек, он относился к этой игре очень серьёзно.

А ещё это был во всех отношениях тяжёлый день. В котором он своими руками убил пятерых одонгов, чья единственная вина была в том, что они пытались не допустить святотатства. Что ж, у всего есть цена. Зато ещё пять человек — именно столько склянок с кровью Артемий вынес из Боен — не умрут сегодня от песчанки.

Он перебирал содержимое карманов, пытаясь решить, что лучше оставить в сундуке — ничего полезного на обмен там не было, да и дети все сидели в Многограннике, но правила существовали для того, чтобы их соблюдать, — когда на затылок обрушился страшный удар, и мир стремительно почернел.

И когда Артемий открыл глаза, поморщившись от расколовшей череп боли, он какое-то время оставался чёрным.

— Ну и чего делать будем? — раздражённо спросил незнакомый голос. — Говорил тебе, в доме где-то запрятано, а ты заладил — в степи надо искать, в степи. Нашли?

— А я и сейчас тебе говорю — тут где-то щеманул. Он к этой пристройке бегает как на работу, а зачем? Твирь тут не растёт.

— Чего я щеманул, убогие? — громко спросил Артемий и открыл глаза. — Может, развяжете меня да вместе поищем?

Одновременно с этим он рванул запястья в разные стороны, но тот, кто обмотал их веревкой, знал что делал. Или это силы в Артемии после Боен осталось совсем чуть-чуть. А скорее всего и то и другое.

Над ним склонились две рожи — одна обычная, вторая конопатая. А вообще они обе были обычные и крепились к обычным туловищам обычных заводских мужиков. Которые за каким-то интересом решили проломить ему голову.

— Да уж, крепок череп у Бураха-Потрошителя, — сказал конопатый и сплюнул на землю. — Говори, где Исидорово богаство спрятал, отцеубийца?

Артемий снова рванулся и получив в награду пинок под рёбра. От отцовского богатства осталось двести монет, ящик с инструментами, который он, Артемий, никак не успевал применить к делу — то шестеренок не хватало, то времени, — да пара стеблей белой плети, чудом проросшей в заброшенной теплице.

— Не помню я никакого богатства, — ответил он. — А тебя помню. Это же ты к нам в Госпиталь ходил, просил микстуру от галльской болезни. Жена-то в курсе?

— А ты, сука, жену мою не трожь, — у лица блеснуло лезвие выкидного ножа. — Щас мы тебе кишки из пуза тянуть будем — всех, падла, вспомнишь, и матушку, и батюшку.

Артемий попытался пнуть его, но не сильно преуспел. Мир стремительно терял фокус, глаза заливала кровь. В обычном состоянии он бы уложил обоих рядком — и даже не особенно вспотел, но одонги дорого продали свою жизнь. Да и череп, видимо, оказался не таких уж крепким.

Страха не было — только надежда, что Спичка догадается, что жидкость, кипящая в алембике, не антибиотик и не обезболивающее, а самая настоящая панацея от Песчаной Язвы.

«Конечно догадается», — сам себя утешил Артемий. — «Он толковый мальчишка, умный, жалко я его обучить толком не успел».

— Вы что делаете? — знакомый возмущённый голос прервал его самобичевание.

Конопатый скорчил рожу и неохотно отстранился, повернувшись к новому действующему лицу. Ножа он не убрал.

— А ты куда лезешь, лепила? Не видишь, люди о делах разговаривают?

«Уйди», — мысленно взмолился Артемий и снова попытался порвать веревки. — «Уйди ты, ради Бодхо, чего тебя только в степь понесло».

Даниил поступил строго наоборот — подошёл, окинул окровавленного Артемия равнодушным взглядом и как ни в чём не бывало сказал:

— Собираться более чем по трое запрещено. Вы, может, не заметили, но у нас тут эпидемия, господа.

Артемий помнил этот указ. Народной любви он Даниилу ожидаемо не прибавил.

— Так нас как раз трое и было, — скривился товарищ конопатого, — пока ты не пристал как банный лист к херу.

— По-хорошему прошу — оставьте его в покое и уходите, — холодно произнёс Даниил. Было ли ему страшно? Почти наверняка. Был ли револьер, который он навёл на конопатого, заряжен? Возможно. Мог ли он вытащить из него патроны, в очередной раз понадеявшись на свое красноречие? Артемий допускал и это.

А еще он видел, как дрожит рука, сжимающая пистолет и самое страшное — видел не он один.

— Слышь, Панкрат. — лениво произнес конопатый. — Столица по-хорошему просить изволит. Нехороши мы для него, а он все равно просит. Одолжение делает. Нешто и мы его в ответ не уважим?

— Уважьте лучше себя. — посоветовал Даниил. — И своих родных. Этот человек на пороге того, чтобы открыть лекарство от чумы, а вы что?

«Откуда ты знаешь?» — чуть не спросил Артемий. А потом понял: Даниил не хотел нажимать на курок.

— Мы ведь всё про тебя знаем, — почти ласково сказал конопатый. — Ты своей пукалкой как дитё неразумное машешь. Убери, поранишь же ещё кого, ты ж дохтур. Панкрат, он ведь дохтур?

— Ты зачем меня по имени-то аж два раза назвал? — зарычал в ответ Панкрат. — Он же к коменданту побежит.

— Не побежит. Щас мы в тебе, петух столичный, дырку новую сделаем. Только она нерабочая будет.

Конопатый метнулся вперед, нож описал широкую дугу в воздухе, а Артемий заорал, как никогда в жизни, так, что в Шэхене, наверное, услышали.

— Стреляй! КРЫСА, КРЫСА!

Даниил отступил назад и сердце Артемия успело замереть — не выстрелит. Его кадык судорожно вернулся, когда он, вцепившись двумя руками в револьвер, нажал на курок. Оглушительно громкий выстрел прокатился над степью словно гром. Конопатый замер, словно налетев на невидимую стену, сделал два неловких шага назад, и повалился на землю, словно куль с тряпьём. Во лбу, аккурат посередине в страшной своей окончательности зияла дыра.

— Ты что натворил, сволота столичная! — высоко, почти по-женски взвизнул Панкрат. — Мы ж тебя только попугать хотели! Какой же ты дохтур! Ты убивец!

Он вроде хотел сказать что-то ещё, но подавился воздухом, когда Даниил механически, словно гигантская кукла, прицелился ему в лицо.

— Лучше беги, — оскалился с земли Артемий, и Панкрат принял первое за весь день правильное решение: развернулся и припустил к Станции, так, что только пятки засверкали.

Даниил посмотрел ему вслед и перевёл взгляд на справившегося наконец с верёвками Артемия так, словно видел его впервые. Чёрные глаза казались неестественно огромными на белом лице. Он рассмеялся — сухой безжизненный смех завибрировал в костях Артемия. Дуло взлетело к виску.

— СТОЯТЬ!

Артемий одним прыжком оказался рядом, выбил пистолет и пинком отшвырнул в густую траву.

Потом отволок не сопротивляющегося Даниила подальше от трупа к берегу. Вытащил бутылку воды — невиданное по нынешним реалиям роскошество, безжалостно вылил на голову и прижал его, мокрого, давящегося сухими рыданиями, к груди.

Слова не шли. Он не знал, что говорить и как утешать, поэтому просто беспорядочно гладил Даниила по спине, по плечам, по голове и бестолково потерял:

— Дыши, дыши.

— Не могу — всхлипнул Даниил.

— Слушай меня, ойнон, — Артемий встряхнул его за плечи. — Даже те трое на станции были людьми! Они верили, что убийцу карают! А это не человек. Плесень. Ты думаешь, он и правда попугать хотел? Нет.

Он, опаздывающий в десяток мест одновременно, готов был стоять так целую вечность, но тут Даниил обмяк в его объятьях и как-то буднично спросил: «Нет ли у вас морфия?»

По его телу прошла крупная дрожь и Артемий, у которого того морфия было хоть залейся, твердо ответил:

— Нет. И не надо тебе.

— Этот Город что-то делает с моей головой, — пробормотал Даниил ему в плечо. — Он меня не хочет. Впрочем, это взаимно, потому что я его тоже не хочу. Хотя есть, конечно, и приятные моменты.

Артемий коротко поцеловал ему в макушку и отпустил.

— Как бы то ни было, на морфий я тебе категорически не советую.

— Не беспокойтесь, — ответил Даниил. — Я читал Булгакова.

Он все ещё выглядел как безумец, собирающийся вынести себе мозги. Надо было срочно его отвлечь.

— Ты, между прочим, зачем здесь, ойнон? — спросил Артемий, глядя поверх его макушки на разгорающейся над степью закат. — Не замечал за тобой склонности к созерцанию.

Даниил высвободил руку и указал в сторону нависающей над ними полуразрушенной стены.

— Да вот за этим.

Артемий сначала не понял, а потом понял.

— Это как же тебя до игры в секретики допустили?

— Не знаю, о каких секретиках вы изволите толковать, — ответил Даниил. — Один бойкий юноша в Сердечниках весьма заинтересовался моей брошью и продал за неё информацию, где я могу найти эту вашу хвалёную панацею.

— Порошочек, — поправил Артемий. — И не панацея это, лекарство самопальное. Я им Починку с того света вытащил. Можно сказать, починил.

Даниил посмотрел так печально, что все стало понятно без слов. Но он все равно сказал:

— Мне очень жаль.

И в этот раз Артемий всё понял сразу.

— Когда? — глухо сказал он.

— Три дня назад. Я навестил это их убежище во время обхода. Дети не хотели вам говорить, знали, что вы расстроитесь. Но вы не виноваты. Мальчик в любом случае был не жилец.

Артемий прикрыл глаза и мысленно пожелал душе Починке покоя. Горевать было некогда.

— Пойдём со мной, — предложил он. — Посидишь в Берлоге, отдохнёшь, поспишь. У меня там твирин есть.

Присматривать за ним было категорически некогда, но можно было попросить Спичку. Уж при ребенке бы Даниил точно постеснялся бы стреляться.

Хотя морфий, конечно, следовало из шкафа убрать.

— Не могу, — мотнул головой тот. — Мне нужно к Каиным. И в Управу. И в Театр. Выпьем в другой раз.

— Я угощаю, — пообещал Артемий. — И брошку твою верну. Слово менху. Только ты мне тоже кое-чего должен пообещать.

— Не беспокойся, — бесцветным голосом ответил Даниил, и Артемий немедленно забеспокоился. — Я ещё нужен. Я должен сохранить Башню, потому что это чудо. Это, если угодно, мой святой Грааль.

— И все же пообещай, — Артемий встряхнул его за плечи. — Обещай, что когда всё закончится — а оно закончится, я нашел панацею, хорошую, рабочую, осталось только придумать как достать ещё. Так вот, пообещай, что когда все закончится, мы с тобой встретимся в «Разбитом сердце» и будем пить там всё, что горит.

— Артемий, — у Даниила вырвался лёгкий смешок. — Учитывая, что денег у меня нет уже сейчас, и к концу эпидемии я скорее всего заложу последний галстук, платить действительно придётся вам. А я всегда предельно серьёзен, когда речь идет о дармовой выпивке. Студенческая привычка.

— Обещай, — в третий раз повторил Артемий.

Даниил из кармана часы — серебряные, похожие на сморщенную луковицу — и сунул ему карман.

— Я вернусь за этим, — пообещал он и поцеловал Артемия в уголок губ.

— БО-О-ОМ, — засвидетельствовал его слова колокол.

*
— А ведь ты прав был тогда, — сказал Артемий. — Платить придётся мне.

Постояв немного перед табличкой «День одиннадцатый», он вошёл в последний вагон.

*
Над головой курьера медленно расплывалось тёмное пятно.

Артемий не хотел смотреть — но смотрел. Не хотел верить — но верил.

— Что же это ты, ойнон, — тихо спросил он. — Крови попробовал?

Человека, который утешил его в злую минуту, которого он любил в Омуте, который спас ему жизнь на берегу Жилки, больше не было. Артемию в лицо скалился безумный, загнанный в угол зверь.

— Видишь. Я же говорил, что стану чудовищем, — просто сказал он.

— Где чертежи? — спросил Артемий. — Бог с ним, с курьером, что сделано, то сделано, потом потолкуем, но чертежи где? Куда ты их дел? Съел?

Даниил расхохотался, отступив вглубь гостиной. Пистолет он теперь держал уверенно, твёрдой рукой, будто освоил способ устранять препятствия на пути к своей чёртовой Утопии. Ну почему тогда он не догадался стрелять по ногам, как учили?

— О, не сомневайся, я бы так и поступил, если бы не был уверен, что ты их из меня вырежешь. Ты ведь только это и умеешь, да? Резать, уничтожать, убивать.

Очень хотелось кричать.

— Что же это ты, — повторил вопрос Артемий. — Из-за Башни? Она тебе дороже целого живого Города? А с принципами твоими что случилось?

— Потому что так поступают чудовища, — сказал Даниил. — И не говори, что не думаешь о том же самом. Твой Уклад погибнет вместе с Башней. Вместе с чудесами.

Артемий не стал отвечать, откуда ему это известно. Долг перед Укладом давил на плечи, выжигал изнутри, заглушал в нём голос человека.

В последний для Города день к нему пришли дети Бодхо и открыли ему глаза. Артемий видел свою Линию, единственную правильную. Всё это время они с Даниилом шли по одной улице, но в разных направлениях, но в конце их пути сошлись в одной точке. Бывает.

Наверное они оба были монстрами. Даниил убил одного. Артемий собирался убить многих. Таково было его бремя. Бремя менху.

Он найдёт другой способ вылечить тех, кто останется. Вырвет его зубами из сердца земли, если надо. Но сначала — чертежи.

— Прости, я сейчас не готов с тобой разговаривать, — бросил он. Наверняка были и другие копии. Их тоже надо было уничтожить. Они могли попасть не в те руки. Оставалось сделать ещё кое-что, прежде чем навсегда покинуть Приют.

— Отдай мне оружие, — потребовал Артемий.

Даниил сделал ещё шаг назад.

— Я заберу силой. — спокойно ответил Артемий. — Или стреляй, если хочешь. Ты теперь умеешь.

Даниил замешкался всего на секунду, и этой секунды хватило с лихвой. Артемий вырвал из его рук пистолет, дотолкал до кабинета и, поблагодарив Лару за привычку хранить ключи прямо в замках, запер дверь на два оборота.

— Я пришлю Спичку, когда всё закончится, — сказал он. — Поэтому, пожалуйста, не пытайся разбить голову об стену.

«БО-О-ОМ», — загудел колокол.

Дверь дрогнула под ударами кулаков, обрушилась на него потоком бессвязных проклятий, но Артемий не слушал.

Он уходил с прямой спиной.

Когда они увидятся снова, Артемий отдаст брошь и часы, дожидающиеся своего часа в опустевшем логове Грифа, и всё будет хорошо. Или не будет.

В следующий раз они увиделись на берегу Жилки.

*
— Это чего, — удивился Спичка. — Сказано же было про четыре вагона. Или я считать разучился.

— Разучился, — подтвердил Артемий. — И я вместе с тобой.

На табличке последнего вагона — Артемий точно знал, что он последний, — не было никаких надписей. Только лежавшая на боку восьмёрка — знак бесконечности.

Он потянулся было к ручке, но дверь отъехала в сторону сама. Артемий воспользовался приглашением.

Вагон был самый обычный. Длинные ряды деревянных скамеек были практически пусты, и только в самом дальнем углу, прислонившись к окну, сидела знакомая фигура.

— Ты, — ответил Артемий, забыв как дышать.

*
— Я, — приветливо ответил Попутчик. Его лицо, простое, невыразительное лицо — по улицам Города бродили сотни обладателей таких лиц — озарилось приветливой улыбкой, словно он встретил старого друга. — Ты, наверное, кого другого ждал. Ну извиняй тогда.

— Знакомься, Спичка, — Артемий задавил в себе разочарование. Его невольный помогал ему много раз — может, поможет и сейчас. — Это Попутчик. Мой товарищ по скитаниям. Ведь товарищ же?

— Это тебе решать, — туманно ответил тот. — Вы садитесь, в ногах правды нет.

— Попутчик? — Спичка без церемоний воспользовался приглашением. — А нормальное имя у тебя есть? Человеческое?

— А у тебя? — не стушевался тот.

— А я первый спросил, — вздернул нос тот.

— Я ищу… — начал было Артемий.

— Знаю я, кого ты ищешь, — ворчливо перебил его Попутчик. — И знаю, где искать. Только, наверное, должен понять, что ничего никогда не даётся просто так. Ни в жизни, ни в смерти.

— Знаю, как не знать, — вздохнул Артемий. — Ну, чего хочешь взамен?

— Сущую безделицу, ты даже не заметишь, что чего-то лишился, — блеснул глазами Попутчик. — В таком месте, как это, сложно следить за временем, а у тебя вон часы. Не рабочие, но я знаю как починить. Вот их и попрошу.

В спокойном, с ленивыми нотками голосе на секунду проступила алчность, от которой Артемия бросило в дрожь.

— Извиняй, — ответил он, не дав себе ни мгновения на сомнения. — Не мои они. Вернуть надо хозяину, я затем, считай, в путь и отправился.

— Долги конечно это важно, — согласился Попутчик. — Долги непременно надо отдавать. Так может, сыграем во что-нибудь?

Артемий тяжело опустился на скамью.

— Нет у меня сейчас интереса в дорожные игры играть.

— Есть, — Попутчик вытащил было из кармана засаленную колоду карт и убрал обратно. — только ты об этом пока не знаешь. Поезд этот идет до берега реки Тойбодым. Там во дворце из черного железа живет Эрлик-хан. Но тебе туда не надо. Тебе нужна Земля Предков, а это остановка по требованию. Победишь меня — скажу, когда дернуть рычаг. И дам кое-чего в дорогу. Иначе попадёшь к тёмному владыке, да при нем тенью и останешься. Если дворцовая охрана раньше не разорвёт. И тебя, и мальца твоего.

Артемий уставился на сцепленные руки. Эрлик-хан, значит. Земля Предков. А ведь было время, он про всё это знал: и про дворец из чёрной грязи и синего железа, к которому ведет мост толщиной с конский волос, и про реку Тойбодым из людских слёз, и про чугунные дома с раскалёнными стенами, куда попадают неправедные души.

— Или всё-таки часы? — еще раз предложил откровенно наблюдающий за ним Попутчик. Предложил с такой откровенной незаинтересованностью, что Артемий окончательно укрепился в своём решении.

— Во что играть будем? — вздернул брови он.

— Да во что пожелаешь, — если его предложение и огорчило Попутчика, то виду он не подал. — Хоть в кости, хоть в города, хоть крысиные бега тут устроим

Артемий поморщился. С некоторых пор одно упоминание о крысах вызывало у него тошноту, как у впечатлительной барышни.

— В загадки! — выпалил Спичка.

Попутчик похлопал его по плечу.

— Молодец ты!

— Эй, — Артемий угрожающе качнулся вперед, — его не впутывай.

— Так он же сам вызвался, — удивленно глянул в ответ Попутчик. — Ты не переживай, у меня как в аптеке, без обмана. Если он выиграет — победа тебе зачтётся.

Артемий покачал головой. Аптекари Города были теми ещё мутными типами, и это за вычетом Вара, устроившего свою торговлю органами практически под носом у Каиных.

— А если проиграет? — поинтересовался он.

— «Если» слово интересное, — повел подбородком Попутчик. — Вот как проиграет, так и увидишь.

Артемия такая перспектива ну ничуть не прельщала.

Спичка привалился к его боку, зашептал в ухо:

— Не боись, аба. Надурим. В первый раз чтоли?

Попутчик, вне всяких сомнений слышавший всё до последнего слова, только улыбнулся. Артемий успел заметить, как между зубов блеснула полоска пламени. Или это просто свет в вагоне так играл?

— Правила простые, — Попутчик откинулся на скамью. — Загадаешь мне загадку которую я не смогу разгадать — ты победил. Загадаю тебе загадку, которую ты не сможешь разгадать — я победил. Времени у тебя — пять минут после следующего удара колокола. Потом поздно будет.

— Лады, — кивнул Спичка. — Слушай, значит, мою загадку. Я в степи расту высокой, колосистой, гладкой, птиц пою росой и соком и кормлю лошадку.

— Ковыль, — ответил Попутчик. Даже не задумался на секунду для приличия. — Теперь твоя очередь. Верёвка по земле ползёт, вот язык, открытый рот, всех укусить готова я, потому что я — …

— Змея, — небрежно ответил Спичка. — Слушай, дядя, эдаким макаром мы до утра словами перекидываться будем. Давай чего-нибудь посложнее. И не про степь, а то, знаешь ли, подсказка.

Попутчик кивнул:

— Изволь. Два пингвина прилетели и на льдину плавно сели, подлетели ещё два, сколько стало их тогда?

— Дядя, это я тебя дурить собрался, а не ты меня, — не летают пингвины-то. Речка спятила с ума, по домам пошла сама.

— Водопровод.

— Эх, — погрустел Спичка. — А наши все говорили «наводнение».

— БО-О-О-О-ОМ, — проплыло по вагону. Артемий дёрнулся, словно его ударили ножом. Первое, что он сделает, когда вернётся назад — срежет этот чертов колокол. Даниилу можно останавливать время, а ему нельзя?

— Тает, словно лёд весенний, и летит как лист осенний. Уплывает, как комета, вот была она — и нету, — сказал тем временем Попутчик.

— Получка, — грустно вмешался Артемий. — Ему про такое еще знать не откуда.

— Не совсем по правилам одному отвечать за другого, — погрозил пальцем Попутчик длинным вогнутым ногтем. Будто не ноготь, а коготь. И вот странность — Артемий много раз видел его руки, расслабленно лежащие на прилавке ночной лавке, и никогда такого не замечал. — Но раз мы это не обозначили, то принимается. Пять минут у вас. Даже уже меньше. Ты как — не передумал насчёт часов?

— На что они тебе? — зачем-то спросил Артемий. Часы он даже не доставал. — Даже не подаришь никому. Они именные.

— За шкафом, — сощурился Попутчик. — Я ж не спрашиваю, зачем ты за этим бакалавром к смерти в пасть лезешь.

Артемий промолчал. Крыть было нечем.

— Ладно, — Спичка глубоко выдохнул и весь как будто бы натянулся как струна. — Хорошо. Вот тебе моя последняя загадка. Представь что ты караванщик в зелёной тунике. Караван отправляется рано на рассвете, в пять утра. У возничего, стоящего в центре, двенадцать верблюдов.

Мустафа отправляется со своим караванов в без четверти шесть. У Омара пятнадцать верблюдов, и он стоит слева от караванщика в зелёной тунике. Сразу справа от возничего в голубой тунике стоит караванщик, отправляющийся в Мемфис. Карим ведёт свой караван в Фивы. За караванщиком в чёрной тунике стоит возничий каравана из четырнадцати верблюдов. Караван в Карнак отправляется в шесть утра.

У Артемия что-то оборвалось внутри. Знал эту загадку — его Форелька на ней ловила в детстве не раз и не два. Она только казалась сложной, а на самом деле не представляла никакой сложности для тех, кто умеет слушать. А Попутчик слушать без сомнения умел. Плюс он, кажется, знал все загадки, какие есть на свете.

— В пять двадцать выходит караван Йозифа, а сам он стоит по правую руку от возничего каравана, идущего в Мемфис, — Спичка будто не чуял его отчаяния. Его голос звучал уверенно и спокойно. — Караван с шестнадцатью верблюдами направляется в Александрию. Рядом с караванщиком, уходящим в пять двадцать, стоит возничий каравана из тринадцати верблюдов. С одного из краев стоит караванщик в красной тунике. Караванщик с двенадцатью верблюдами уходит в пять тридцать. Возничие в красной и в черной туниках стоят рядом друг с другом. Караван в Александрию уходит в пять часов. Отвечай, попутчик — караванщика в зеленой тунике как зовут?

Попутчик молчал. В глубине его светлых глаз плескалось что-то чему Артемий не мог дать определени

— Ну, — надавил Спичка. — Это же на внимательность. Караванщик в зеленой тунике — ты. Назови свое имя и победишь.

— Спичка, — ахнул Артемий. — Ты зачем подсказываешь?

— Не кипишуй, аба, — небрежно отмахнулся тот и вцепился взглядом в своего соперника, как сторожевая овчарка в шатающегося между Заводами пьяницу. — Как тебя зовут?

Попутчик какое-то время смотрел в ответ — как тот самый пьяница, который с добродушной улыбкой подпустит собаку поближе, а потом ткнёт ей в пасть разбитой бутылкой. Артемий уже даже потянулся вперёд — загородить своего Овидия, как он приглушённо рассмеялся и щёлкнул его по лбу.

— А ты голова. Сообращаешь. Нет у меня ответа на твою загадку.

— Выходит, дядь, проиграл ты, — ухмыльнулся Спичка.

— Выходит так, — без всякой досады согласился Попутчик и перевел взгляд на Артемия. — Сейчас в тамбур выйдешь, там на стене рычаг будет с красной ручкой. Минуту отсчитай да дёрни. Если промахнёшься чутка, не страшно — на своих двоих дойдёте. А это тебе. Держи.

Артемий молча подставил ладонь, принимая большую медную монету со слегка неровными краями. Она была абсолютно гладкой, ни рисунков, ни номинала. А еще очень тяжёлой.

— Спасибо.

Благодарность была искренней и шла от сердца, но все равно заставила Попутчика поморщился.

— Спасибо произошло от сокращения фразы «спаси тебя бог». Ты мне слов-то таких не говори. Двигай лучше на выход, бедолага.

— Ты чего сделал-то? — спросил Артемий, когда они со Спичкой вывалились в тамбур. — Я так и не понял.

— А потому что ты вечно над Исидоровыми дневниками сидишь, нет бы детям сказку почитать, — снисходительно ответил тот. — Нечисть свое имя нипочём не откроет, потому что через это знание даже самый слабый человек может над ней силу и власть получить. Скажи ещё, что про часы не понял.

— Ну давай, добивай папку, — предложил Артемий, шаря взглядом по стене.

— Ты серьезно щас? В часах душа помещается! Это даже дети знают. Ты наверняка тоже знал и забыл. У вас, взрослых, не башка, а решето. И поэтому тебе, бать, нужен я! — он вдруг осёкся, как-то весь присмирел и тихо спросил: — Нужен ведь, правда?

Артемий опустил ладонь ему на макушку.

— А ты сомневаешься? Если вдруг Третья Вспышка — кто мне чуму забороть поможет? Мы с тобой ещё не всё лавки в этом городе обнесли.

— А если Бакалавр твой…— Спичка хмыкнул носом и досадливо дёрнул головой, словно обозлился сам на себя. — Да нет, глупости это. Пойдет он, аба, непременно пойдет. Он ведь, получается, душу тебе свою отдал. На хранение, так сказать.

— Получается так, — сказал Артемий и дернул рычаг.

— Вот тебе и «если промахнешься чутка, не страшно» — резюмировал Спичка. — Вот тебе и «пешком дойдёте».

— Да уж, — потер ладони Артемий, — вовремя слезли, однако.

Они стояли в густой по пояс траве и смотрели, как поезд медленно уходит под воду огромного, практически бескрайнего озера. Мелькнул огнями последний вагон, и над ним сомкнулась черная вода — даже круги не пошли.

Артемий, в принципе, оценил метафору. Если жить прошлым, оно в конце концов утянет тебя на дно.

А его будущее лежало впереди — на острове посреди озера, где в темноте маячила громада какого-то здания, похожего на дворец.

— Ты плавать умеешь? — деловито спросил Спичка. И начал с деловым видом расшнуровывать ботинки. Артемий ответил ему лёгкий подзатыльник.

— С глузду съехал? Это тебе не Жилку по осени вброд переходить.

— Так а как же мы…

Ответ на свой вопрос он получил сразу. Раздался тихий плеск, и к берегу причалила лодка. Почти такая же, как та, что возила Артемия по Горхону. Даже одонг вроде бы был тот же самый.

Когда Артемий без лишних слов шагнул вперёд, тот лишь покачал круглой головой и пророкотал:

— Живого не повезу. Нет у тебя там никаких дел.

— Ну вашей братии не в первый раз мне отказывать, — Артемий порылся в карманах и достал ее. Разыскивать посреди чумного ада галстучную брошь Даниила было, конечно, полнейшим безумием, даже скотством. Артемий и не разыскивал — это сделал для него один из отказавшихся уйти в Многогранник мальчишек. Не хватило бы всех сокровищ мира, чтобы за неё расплатиться, но Артемий в четвёртый, кажется, день дал сестре мальчишки порошочек. Ей повезло больше, чем несчастному Починке.

— Видишь? — он показал брошь одонгу, не проявившему к ней никакого интереса. — Чужая вещь, отдать бы надо. А ты говоришь, нет у меня там никаких дел.

Некоторое время одонг молча пялился на него. А потом пророкотал, словно внутри перекатывались камни:

— Плати.

Артемий отдал ему монету. Одонг попробовал её на зуб и довольный сунул в поясную сумку.

— Вот и славно, — обрадовался Спичка и попытался было первым прыгнуть в лодку, но одонг без церемоний ухватил его огромной лапишей и зашвырнул обратно на берег — Артемий едва успел подставить руки.

— Вот ты собака жадная, — заругался он. — Или боишься, что твоя лодка меня не подымет? Так я лёгкий! И на вёсла сесть могу! А ещё песни петь!

— Моя лодка перевозила племена, народы и армии, — ответил одонг — хотя нет, всё-таки не одонг. — Она перевезёт весь мир, когда настанет время. Но тебя не повезёт. Один платит — один поедет.

— Справедливо, — согласился Артемий и затосковал. Второй монеты у него не было, а вариант оставлять Спичку на берегу даже не рассматривался.

— Дядь, а в долг?

Одонг ничего не ответил, даже не шелохнулся. Спешить ему было некуда. В его распоряжении было все время, какое есть на свете. Это у Артемия его почти не осталось.

— БО-О-О-ОМ, — разнеслось над озёрной гладью.

— Я тогда рядом поплыву, — деловито заявил Спичку и опять потянулся к ботинкам.

Карающая длань Артемия поднялась ещё раз.

— Я тебе поплыву!

— Ну тогда… тогда тут вас дождусь, — быстро исправился Спичка.

— Дождёшься, три раза дождёшься. Домой! — Артемий быстро накинул ему на шею амулет Оспины. Спичка даже возмутиться не успел — так и исчез, словно утренний туман.

— Нет, всё-таки с детьми путешествовать — одна морока, — пожаловался одонгу Артемий и полез в лодку.

Иссиня-чёрное небо сливалось с такого же цвета водой, и челн будто бы плыл через море темноты.

Артемий сидел на корме, смотрел на светящиеся вдалеке стены дворца и перебирал в памяти все те моменты, когда он уже плыл вот так по знакомым вроде местам и не знал, что ждёт впереди. Мертвые друзья, блеснувший в темноте нож, очередной знакомый с детства район, который за ночь съела чума. Он опустил руку в карман и коснулся часов. Удастся ли отдать? Успеет ли он хотя бы в этот раз?

А потом вдруг осознал, что другого варианта у него и нет. Оберег, его обратный билет домой висел на груди у Спички. Но колокол ударил уже десять раз, и Артемий с замиранием сердца ждал, когда от воды в очередной раз отразится тревожный, подгоняющий гул.

— Долго ещё? — спросил он у одонга, но тот не ответил. Вёсла загребли воду, а дворец казался всё таким же бесконечно далёким. Сколько до него пути?

В детстве молочная мать рассказывала, что недостойный никогда не найдёт дорогу в обитель матери Бодхо, так и будет вечность ходить по кругу. Был ли Артемий достойным? Наверное, нет. Он попытался отвернуться от Уклада — даже отцовское письмо какое-то время лежало в тумбочке непрочитанным, он убил одонгов, явившихся, чтобы учинить расправу над Рубиным, и ещё других, в Бойнях; и даже когда он бросал найденные в сумке последнего курьера бумаги в огонь, его рука на мгновение замерла. Довёл бы он свое дело до конца, если бы знал, что всё закончится вот так?

Ответа на этот вопрос у Артемия не было. Он хотел, чтобы жил его народ. Он хотел, чтобы жили люди Города. Чтобы Лара открыла школу, чтобы Гриф нашёл свой путь. Хотел стать учеником для Рубина. Навещать Ноткина в Замке Двудушников. Побывать на свадьбе Капеллы.

Он должен связывать, а не разрывать.

Когда вблизи показался берег, Артемий спрыгнул в воду. Выругался, потому что дно оказалось скользким, и приземлился он отнюдь не на ноги. Холод пронзил его тело сотней иголок. Кое-как Артемий поднялся и, загребая ногами ил, побрёл вперёд.

Выбравшись наконец на сушу, он застыл, словно табарганчик, увидевший лисицу.

В укладских сказаниях не было четкого описания того, как выглядит Земля Предков, поэтому Артемий ожидал увидеть здесь что угодно. Степь, заполненную тенями, долину или поселение, но дом, будто выплывший ему навстречу, был до боли знакомым. Он уже входил в эти ворота, он молчал у заставленного поминальными свечами крыльца, выгонял отсюда мародёров и ругался во дворе с Даниилом, а ещё раньше, в беззаботном детстве, раскачивался на качелях и лазил по веткам старенького дуба, который его прадед посадил в честь рождения первенца.

— Артемий, — мягкий женский голос воткнулся в сердце стрелой. — Это ты там?

У ворот стояла женщина, державшая в руках фонарь. Длинные светлые волосы струились по плечам, лицо озаряла спокойная, открытая улыбка.

Артемий видел ее много раз — на старой, потрескавшейся фотокарточке, которую отец хранил в кабинете.

Воздух застрял в лёгких — ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Ты один? — с легкой тревогой спросила женщина, поднимая фонарь повыше. — А где же мальчик? С ним всё хорошо?

Артемий нахмурился. Мальчик… Ах, да, был какой-то. Санька, что ли? Или Сенька? Артемий отдал ему-что важное. Или неважное?

Нет. Важное стояло перед ним, облачённое в серое домашнее платье.

— Он дома уже, — ответил он — медленно, словно разучился говорить. Хотя… Артемий ведь сейчас тоже дома? Родовой особняк Бурахов в Земле Предков выглядел точно так же. Вплоть до раскрошившейся нижней ступеньки на крыльце — у отца всё не доходили руки вызвать каменщика, а его собственные дружили только с теми инструментами, которые требовались, чтобы раскрывать тела.

— Жаль, — печально улыбнулась женщина. — Я бы очень хотела обнять внука. Но главное, что он в безопасности. Хотя здесь бояться нечего.

Артемий должен был что-то ответить. Наверное. Все слова кончились.

— Подойди поближе, — попросила женщина. — Дай на тебя посмотреть. Надо же, каков ты. Настоящий Медведь.

— Да, — Артемий сглотнул пересохшим горлом. — Мне говорили.

Ноги перестали его держать, он упал на землю и припал к материнским коленям.

Прошла минута. А может быть, год. Артемий не знал. Тёплые пальцы гладили его волосы, и он очень хотел, чтобы это не прекращалось никогда. Все тревоги покинули его голову, особенно когда мать что-то набросила ему на плечи , мягко пожурив мимоходом: «И зачем только в речку полез? И в кого ты у меня такой торопливый?»

Ткань была теплой и лёгкой и почти не ощущалась на теле, зато согревала не хуже, чем шуба Большого Влада. Когда Артемий встал, она зашуршала, словно в небо поднялась потревоженная птичья стая, и он понял, что это никакая не ткань, а накидка из птичьих перьев.

С печатями тоже была связана какая-то легенда. Наверное. Артемию было неинтересно.

— А где отец? — спросил он. Окна родного дома призывно светили, рассеивая ночной мрак.

— В степи, — ответила мать, — где же ему ещё быть? Савьюра нынче народилось очень много. Знаешь, люди на этой берегу не умирают. И старые привычки тоже. Выпьешь чаю с дороги? Хотя тебе, наверное, нужно найти бакалавра.

«Бакалавр», — отстраненно подумал Артемий. — «А кто это?»

Мама что-то путала — отродясь у него не было друзей с ученой степенью, но никакая сила на свете не заставила бы его сказать ей об этом.

— Для чашки чая всегда найдется время, — ответил он и последовал за ней в дом. Сердце колотилось где-то в горле.

Очутившись в прихожей, он разулся и хотел было стянуть плащ, но его остановила рука, опустившаяся на запястье.

— Не нужно. Ты ведь еще не согрелся, правда?

Артемий повиновался и тут. По телу и правда действительно разливалось приятное тепло, как будто его обнимали знакомые руки. От этого клонило в сон. Глаза так и норовили закрыться, каждый шаг давался с трудом, хотя в этом в первую очередь следовало винить пропитавшуюся водой робу. Но он не мог заснуть сейчас. Сначала нужно было дождаться отца.

Он устроился за кухонным столом, не отрывая взгляда от суетящейся у плиты матери. Знакомые с детства запахи окутывали с головой. Как давно он не пил ничего кроме воды, твирина и скверного кофе.

— С молоком и солью, — мать поставила перед ним глиняную чашку, — в детстве ты его ненавидел, а потом распробовал. Я ведь права?

— Откуда ты… — Артемий сделал небольшой глоток, обжигая язык. Слова «ты же умерла гораздо раньше» так и не сорвались с его губ.

Она размеренно покачала головой, опустившись на табурет.

— Это неважно. На самом деле, нам с тобой и разговаривать бы не стоило. Но я не смогла удержаться.

Артемий приглушенно рассмеялся. Что значит не стоило? Если у человека есть мать, значит, с ней надо разговаривать.

Он отпил еще немного. Чай немного горчил на языке, наверное, с непривычки.

—Тогда расскажи мне, как сейчас там, в мире Живых. В степи, наверное, цветут тюльпаны?

Артемий попытался собраться с мыслями. Они почему-то разлетались в стороны, и он никак не мог их поймать.

— Сейчас сентябрь, — кое-как выдавил из себя он. — Тяжёлые сны снятся.

Может быть, ему и правда всё приснилось: Чума, Авроксы, смерть тех, кто ему дорог. А сейчас он проснулся. Или может быть он спит прямо сейчас. Или ему стоит поспать?

БО-О-О-О-ОМММММ!

Когда где-то очень далеко, словно прощаясь, ударил колокол, Артемий не придал ему никакого значения. Зато мать подняла голову и улыбнулась. Артемий застыл. Что-то было не так. Это холодная торжествующая улыбка никак не вязалась с образом, который он когда-то придумал и бережно хранил в голове почти двадцать семь лет. Она куда бы лучше подошла другому человеку, другой женщине.

— Я тебе постелила наверху, — голос матери еще сильнее запутал его мысли. Артемий только сейчас понял, как сильно и чудовищно он устал. — Хочешь отдохнуть?

Собравшись с силами, он покачал головой.

— Нет... С тобой посижу.

— Хорошо, — согласилась она, и тут где-то в глубине дома скрипнула дверь. Тишину, окутавшую было Артемия, взрезала дробь торпливых шагов. Распахнулась другая дверь, и чья-то холодная ладонь без церемоний хлестнула его по лицу.

— Вставай! — приказал знакомый голос.

Она всегда была нежеланной гостьей. Говорила ему слова, которые он не хотел слышать. Когда она пообещала, что больше не придёт, он вздохнул с облегчением, но на свою беду она встретила его ещё раз.

— Вставай, хөөрхэн! Тебе нельзя быть здесь!

Над растёкшимся на стуле Артемием нависла Травяная невеста. Ее белое лицо, обрамлённое черными волосами будто бы светилось в полумраке кухни.

— Но я же дома, — неслушающимся языком выговорил он и обернулся к матери в поисках поддержки. Он же дома?

И вздрогнул, словно во второй раз оказался в холодной воде. Серая ткань уступила место красному шелку, волосы почернели, карие глаза, только что смотревшие на него с теплом и любовью, были полны гнева. На Артемия смотрело искажённое холодным презрением лицо Марии Каиной.

— Все равно ты уже опоздал, — сказала она и коротко, зло рассмеялась. У Артемия не было сил для ненависти.

— Нет, — ответила Травяная Невеста и стащила с него плащ.

— Нет, — повторила она, когда он шагнул вслед за ней наружу. Дом исчез, стоило ему переступить порог, степь оплела его травой и поглотила меньше чем за мгновение.

— Да, — упавшим голосом ответил Артемий и горько улыбнулся. Теперь он с ужасающей чёткостью осознал, что колокол ударил двенадцать раз. Он не вернёт Даниила. И сам не вернётся. Хорошо ещё, что не погубил Спичку. — Здравствуй, Нара. Легко ли тебе танцуется в Земле Предков?

— Молчи, — пальцы предостерегающе опустились ему на губы. Артемий пожал плечами — какая теперь разница, если ему суждено стать тенью, но не стал возражать. — Слушай!

Нара взволнованно взглянула ему в лицо. На её теле не было ни следа от ужасной раны, которую нанёс перст мерху. Среди всей лжи, которую обрушила на него Мария, была крупица правды — на этих берегах и правда не знали ни горя, ни болезни, ни боли.

— У меня ещё есть немного времени, которое я не успела потратить в Мире Живых, — быстро продолжила она. — Я отдаю его тебе, хөөрхэн. Ступай во дворец Матери Бодхо и найти того, о ком болит твоя душа. Помни — перед лицом Матери нельзя лгать. И возьми это.

Она вложила в руку Артемия перст менху — тот самый, который когда-то забрал её жизнь, тот, которому полагалось лежать в шкафу в Берлоге.

Артемий привычно сунул его за голенище сапога. Каждый предмет, который пришёл в его руки в этих краях, действительно помог ему в путешествии. И думать, когда и зачем может пригодиться лезвие, одинаково хорошо рассекающее как плоть, так и кости, совсем не хотелось.

— До встречи, — сказал он, уже не беспокоясь о том, чем это может грозить, и порысил в сторону дворца.

*
Нарино «немного времени» растянулось почти на час — примерно столько понадобилось Артемию, чтобы добраться до подножья убегающей вверх каменной лестницы. Поднимаясь по широким ступеням мимо каменных лисиц и быков, безмолвных стражей этого места, он думал только о том, что скажет Даниилу. Они поговорят. Обязательно, какую бы цену ни пришлось заплатить. Спичка и Мишка обязательно поймут его, когда вырастут. Впрочем, они удивительно многое понимали уже сейчас.

Ступеньки закончились у двустворчатых резных дверей высотой в два человеческих роста. Почему-то Артемию подумалось, что он всё же опоздал, что они не откроются, сколько не стучи, сколько не обдирай руки, но они распахнулись, стоило легонько коснуться ручки. Словно его, наоборот, — ждали.

Он оказался в огромном зале, заполненном людьми: мужчинами, женщинами, стариками, детьми. Их лица были торжественными и спокойными. Артемий уверенно врезался в толпу, словно направляемый чьей-то волей. Пару раз его окликнули по имени, один раз ухватили за рукав, но он вывернулся из хватки, даже не повернув головы.

Ему нужен был только один человек. Даниил Данковский. Нет, Даня. Жёсткая ухмылка, насмешливо приподнятая бровь, латынь, сыплющаяся, как просо из дырявого мешка, и запах человека, который пьёт мало воды и слишком много беспокоится. Артемий шёл вперед и думал о свитере, который ему подложили под голову в Омуте. О чёрных прядях, разметавшихся по подушке. Об обещании, данном на берегу Жилки.

В этом людском море можно было искать вечно, и не найти, просто пройти мимо, но Артемий сразу узнал эту прямую спину, лицо, на котором лежала печать лёгкой отстраненности, и водоворот иссиня-черных волос. Узнал модный и очень дорогой плащ, поверх которого была наброшена накидка из птичьих перьев. И наконец вспомнил, что она означает. Свободу от воспоминаний. Свободу от горестей.

Не обращая внимания на полные негодования взгляды, которые бросали на него тени, Артемий подлетел к Даниилу, вцепился в перья и рванул на себя.

Даниил сопротивлялся — очень недолго, пока руки Артемия не добрались до застежки, а потом застыл, внимательно глядя ему в лицо. И произнес неуверенно:

— Ты так похож на него.

— На кого? — голос Артемия дрогнул. Вокруг волновалось людское море, но ему ни до кого не было дела.

— На моего Гаруспика, — ответил Даниил. Его взгляд был рассеянным, словно у человека, только что пробудившегося от глубокого сна. Артемия бросил быстрый взгляд на накидку, застывшую на полу, словно мёртвая птица, и торопливо отвернулся.

Сколько он её носил, этот чёртов плащ, убивающий память? Оспина говорила, что время здесь течёт не так, как в Мире Живых. Неужели забыл? Совсем забыл?

Артемий шагнул вперёд, протянул рук и обхватил Даниила так крепко, что у него кажется хрустнули рёбра. И прежний Даниил не упустил бы случая высказаться по этому поводу. Этот же только же уткнулся ему в шею и коротко выдохнул.

— Даня, — прошептал Артемий, вложив в его слово все невысказанное, всё, что осталось на берегу Жилки, повисло в полумраке Приюта. — Даня.

— Что же ты делаешь? — прошептал Даниил. — Ты же растрачиваешь себя.

—Тут вот какая штука, Даня, — Артемий коснулся губами его виска. — Мне теперь без тебя себя не надо, ясно? Нет?

Тишина обрушилась на его затылок. Артемий разжал объятья и обернулся — как раз чтобы увидеть, как тени торопливо расступаются в стороны. По образовавшемуся коридору к нему неторопливо шла миниатюрная белокожая женщина. Выбеленный бычий череп полностью скрывал её лицо. Иссиня-чёрные волосы почти касались земли.

Артемий опустился на колени и коснулся лбом земли.

— Матерь Бодхо.

— Не кричи так, — спокойный голос звучал казалось одновременно отовсюду. — Поверь, я хорошо слышу каждое свое дитя. Зачем ты раньше времени пришёл в мою обитель?

«Перед лицом Матери нельзя лгать», вспомнил Артемий. Он и не собирался.

— Я пришел за тем, по кому тоскует моя душа.

— Кто он для тебя? — спросила матерь Бодхо.

— Всё, — выдохнул Артемий.

— Кто ты для него?

— Я виновник того, что он оказался здесь, — ответил Артемия. — Он лишился человеческой сущности, когда защищал меня.

— И теперь ты хочешь его вернуть?

Артемий замешкался. «Да» было бы неправильным ответом.

— Я вернул бы все непрожитые жизни, если бы мог, – наконец сказал он. — Я верю, что есть другой путь. Я найду способ связать Город и Уклад, если у меня будет ещё один шанс.

Матерь Бодхо повела головой. Подвески, украшающие маску мелодично зазвенели. Тонкие губы растянулись в улыбке.

— У тебя большое сердце, — сказала она. — Его и правда хватит на всех. Если, конечно, ты решишься его отдать.

— Забирай, — не раздумывая ответил Артемий.

Матерь Бодхо кивнула кому-то из своей свиты, и Артемию поднесли большую глиняную чашу, всю в темных подтеках.

Даниил вцепился ему в плечо, попытался оттащить назад, но теперь пришла его очередь упираться. Артемий аккуратно отодвинул его в сторону, достал из сапога перст и, дав себе несколько секунд на то, чтобы собраться с духом, вонзил его в грудь.

— Аба! — его самым бесцеремонным образом трясли за плечо. — Ну аба!

— Убери руки, — ворчливо ответил другой голос, — Дай ему подышать.

Артемий открыл глаза, скосил взгляд — грудь пересекал длинный тонкий шрам — и медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Боли не было, хотя он хорошо помнил, какой она была, когда он нырнул ладонью в разрез и вырвал стучащее сердце.

— Не уберу! Пускай сам посмотрит!

Артемий повернул голову. Над степью, ровно как в ту самую ночь, лежал плотный густой туман, из которого раз за разом появлялись фигуры. Он узнал прямую спину Сабурова, нелепую шубу младшего Стаматина, робу Стаха, платье Лары.

В груди стучало. Не так, как прежде, как будто бы в полсилы.

— Хорошо-то как, — улыбки Спички он не видел, зато прекрасно её чувствовал.

— Хорошо, — Артемий сел и склонился над Даниилом. Осторожно провёл кончиками пальцев по его щеке, готовый ощутить уже привычный холод.

Не открывая глаз, Даниил повернул голову, и его щека легла точно в ладонь Артемию.

— Сделай так ещё раз, — сказал он.

Series this work belongs to:

← Previous Work Part 15 of WTF Dankovsky 2026: Реверс

Actions

Kudos

sivilla29, mary_noel, LieInstructor, Ryoichi_Fuji, Kristian_A151, Himik_ko, ScarletWellyBoots, capers, monikajago, koganemushi, SimonMarsh, NewRevision, MayronMarlen, Azy_Azy, bloodbeat, Orbleck, prt3ndr, bayazeth, Teawithplum, NoliAnteros, Pixeltea94, Mishka_Sossiska, CVB6547, Sislil, Ereshkigall, skavronsky, and Dejavidetc as well as 10 guests left kudos on this work!

Comments

Sorry, this work doesn't allow non-Archive users to comment. You can however still leave Kudos!

Archive of Our Own

Actions

Work Header