Work Text:
Гоуст открывает глаза и резко садится в постели, тело, вымуштрованное постоянным ожиданием опасности, сигнализирует об угрозе ещё до того, как, поддавшись нажатию, опускается ручка двери, и едва слышно щёлкает язычок замка. На базе ни у кого нет привычки запираться на ночь: шариться без спросу по чужим комнатам у них не принято, противоречит уставу и здравому смыслу, да и какой самоубийца рискнёт сунуться к нему без стука? Слабоумных в его отряде не водится, даже Соуп, придурок каких поискать, с языком без костей и атрофированным фильтром между мозгом и речевым аппаратом, не настолько поехавший.
Ведь так?
Гоуст, встревоженный, натянутый, как тетива, щурясь, вглядывается в плечистую тень на пороге; дверь закрывается так же бесшумно, и узнаваемая по очертаниям фигура в два плавных, длинных шага оказывается ближе.
Какого, в общем-то, хера происходит?
— Джонни, какого хера? — хрипло повторяет Гоуст вслух, но глаза Соупа закрыты, его дыхание тихое и ровное, каким было бы, если бы он в действительности спал.
Гоуст чувствует, как под весом чужого, крупного тела проминается край казённого матраса; Соуп ныряет под одеяло, уютно устраиваясь рядом с ним, словно это самое естественное для него действие — делить с Гоустом постель.
Армейская койка не предназначена для того, чтобы вмещать двух крупных мужчин, и кожа Соупа жадно одаривает теплом его тело: придурок не оставляет на ночь футболку, в отличии от самого Гоуста, предпочитающего даже во сне отгораживаться от мира одеждой. Соуп сдвигается, отвоёвывая у него очередной кусочек постели, лежать с ним вплотную невыносимо: колкий затылок оказывается под носом, и Гоуст чувствует запах мыла и кожи, чужая упругая задница вжимается в пах, невольно возбуждая.
Он так давно не был с кем-то настолько близко, не говоря уже о совместном сне, что не знает, куда себя деть. И до смешного нелепо, что Соуп продолжает так крепко спать. Гоуст знает, что лунатиков не рекомендуется резко будить, и в этой ситуации навредить случайным образом ему хочется меньше всего, но и оставаться в таком неловком положении дольше он себе не позволяет.
Стараясь двигаться как можно тише, Гоуст вылезает из-под одеяла и покидает комнату; в душевых на этаже в столь поздний час обычно ни души — идеальная атмосфера, чтобы справиться с нежелательным возбуждением. Только вместо запланированного холодного душа рука, словно по собственной прихоти, выкручивает воду на отметку погорячее, тугие струи упруго бьют в плечи, расслабляя, а ладонь обхватывает член, сдвигая тонкую кожицу и обнажая чувствительную розовую головку.
Гоуст прикрывает глаза, выдыхая сквозь сжатые зубы, растирает подушечкой большого пальца капельку смазки, представляя изгиб Соуповой шеи и вспоминая запах его кожи — не тот, из спальни, стерильный после душа, а тяжёлый, густой, жаркий во время спарринга, когда Гоуст валяет его по матам под улюлюканье сослуживцев из отряда. Быстрая дрочка приносит физическую разрядку, но не умиротворение: он понятия не имеет, как возвращаться в комнату и что делать со спящим Соупом, и уж тем более — как после всего этого смотреть ему в глаза.
Проблема разруливается сама собой: постель по возвращении оказывается пуста, а Соуп подсаживается к нему за завтраком и трещит без умолку, как ни в чём не бывало, из чего Гоуст делает очевидный вывод — ушёл от него накануне он так же, не просыпаясь.
Но выдохнуть и забыть не получается, ведь через несколько спокойных ночей история повторяется. А затем снова и снова, и ещё раз. Соуп оказывается под его одеялом, вертлявый и беспокойный, почти не одетый — трусы, чёрт возьми, не в счёт. Он оплетает его своими конечностями, подобно осьминожьим щупальцам, их плечи и бёдра соприкасаются, Соупова ладонь ложится на его поясницу, обжигая через тонкий хлопок футболки, одно колено вклинивается между его ног, а другое придавливает сверху. В таком положении их лица оказываются недопустимо близко, разделённые жалкой парой дюймов.
Гоуст пытается пошевелиться, но делает только хуже, ладонь Соупа съезжает ниже, по-хозяйски замирая на его ягодице, и даже через мягкие штаны, в которых он спит, прикосновение кажется обжигающим. Вопреки расхожему мнению, Гоуст не голем и не кадавр, так чего удивляться, что от близости давно желанного тела у него так быстро и крепко встаёт.
— Джонни, — тихо зовёт он, — если это какой-то розыгрыш, то он зашёл слишком далеко.
Но Соуп продолжает сладко спать, ворочаясь во сне. Он притирается ближе, так плотно вминается в его тело, что Гоуст не может не почувствовать его горячей твёрдости. Он прикрывает глаза и старается абстрагироваться от происходящего, поражаясь собственной выдержке, а Соуп продолжает распалять его давлением и трением, близостью и жаром, запахом и дыханием, и последней каплей в чаше Гоустова терпения становится тихий стон.
— Эл-ти, — зовёт его Соуп сквозь сон, глубже зарываясь носом в мощное плечо, влажно выдыхает, сминает губами шов на сбившейся футболке у края рукава.
Он же железный, железный, желез... Не железный.
— Да ты, блядь, издеваешься, — рычит Гоуст, окончательно капитулируя.
Торговаться с совестью он будет потом, проходя ёбаные стадии принятия в обратном порядке, а сейчас, когда Соуп, такой податливый и жаждущий, уже течёт и стонет в его руках, Гоуст позволит себе немного побыть ублюдком. Приспустить чужие трусы под яйца не составляет труда, как и выправить из-под резинки мягких пижамных штанов собственный член. Гоуст сплёвывает в ладонь, с трудом обхватывая их оба, насколько позволяют его крупные, сильные пальцы, приноравливается и скользит вниз и вверх по тесно прижатым друг к другу стволам.
Соуп тяжело дышит ему в кожу, то и дело задевая губами и носом напряжённый бицепс, притирается, постанывает, но так и не просыпается. В момент оргазма Гоусту кажется, что он обречён.
Чтобы убрать устроенный им беспорядок, приходится пожертвовать футболкой, рукав которой измочалил Соуп: каким-то чудом сперма не попала на простынь и одеяло, запачкав только их животы, и Гоуст старательно вытирает сначала его, а затем и себя. Насытившийся, обласканный Соуп отлипает от него, позволяя выбраться из постели и открыть окно на проветривание. Хочется в душ и покурить, хотя Гоуст давно бросил.
Возможно, он и не сошёл с ума, но, с куда большей вероятностью давным-давно обезумел, потому что сотворённое им дерьмо слишком похоже на изнасилование. Гоуст никогда не сможет заговорить с ним, как прежде. Он ни за что больше не оставит дверь своей комнаты не запертой.
Неделей позже Соуп находит его в больничном крыле; накачанный анальгетиками, полусонный Гоуст лишь болезненно морщится, когда с левой стороны его придавливает чужим весом к медицинской койке. Смуглая ладонь ложится на почти обнажённый живот — у него трещина в правом нижнем ребре, и весь торс перетянут бинтами; он бы с тем же успехом отлежался и у себя, только бойкой медсестричке из дневной смены хватило то ли незамутнённости, то ли бесстрашия, глядя прямо в его черепастую балаклаву, распорядиться оставить его на ночь под наблюдением.
И вот Гоуст здесь, и Соуп со своим льнущим жаром и влажным дыханием тоже здесь, сопит ему в висок, беспардонно лапая бёдра под одеялом. И будь он проклят, если не остановит его прямо сейчас, позволяя продолжить эту грубую ласку, потому что ненавидеть себя сильнее, чем Гоуст уже, попросту невозможно.
Он перехватывает чужое запястье, отстраняя, тормошит Соупа за плечо, неторопливо и мягко, похлопывает по щеке и уверенно зовёт:
— Джонни, просыпайся давай.
— Элти? — Соуп жмурится и зевает, балансируя на границе яви и сна, и отчего-то совершенно не спешит отодвигаться.
— Как давно ты ходишь во сне? — спрашивает Гоуст, чтобы, в первую очередь, отвлечь себя от его сонной возни.
— Так и думал, что мне не приснилось, — Соуп задумчиво скребёт щетину на подбородке и трёт глаза, разворачиваясь поудобнее, глядит на него изучающе. — Я ведь к тебе уже приходил, не так ли?
Гоуст молчит, но Соуп даже не моргает; этот провокационный взгляд глаза в глаза и то, с какой лёгкостью удалось его разбудить в этот раз, расставляют всё по своим местам.
— Ты притворялся. — Гоуст не спрашивает, уверенный в своей правоте.
— Нет, — отпирается Соуп. — Ну, разве что, только сегодня.
— Для чего?
— Хотел проверить, действительно ли у нас что-то было.
— Шотландский придурок, — ворчит Гоуст, но злиться в полную силу мешают чужая тёплая близость и тянущая боль в подреберье.
— Да, я такой, — самодовольно хмыкает Соуп, прижимаясь губами к его подбородку — даже через плотную ткань балаклавы прикосновение обжигает, — и сейчас буду за это извиняться.
— Ты что творишь? — охает Гоуст, когда Соуп, гибкий и ловкий, сползает ниже, устраиваясь над его вытянутыми ногами.
— Прошу прощения за то, как крепко у тебя на меня стоит, — Соуп смотрит на него лукаво, пьяняще, сдёргивает с его бёдер одеяло, тянет мягкий пояс штанов прочь вместе с бельём. — Ртом.
— Нормальные люди извиняются словами, — Гоуст, заворожённый, следит за тем, как смуглая ладонь обхватывает его контрастно бледный член.
— Ну да, — соглашает Соуп, высовывая язык и щекоча кончиком дырочку уретры.
Он вздыхает, обхватывая головку губами, втягивает её глубже в мокрый, шелковистый рот и медленно сглатывает, привыкая к распирающей наполненности и солоноватой тяжести на языке. Член, полутвёрдый десяток секунд назад, мгновенно наливается кровью, и Гоуст глаз не может оторвать от старательно покачивающейся Соуповой макушки. Большого труда ему стоит просто опустить ладонь на бритый с краёв затылок, поглаживая и поощряя, а не вцепиться пальцами в могавк, натягивая до жалобного скулежа. Но Гоуст — злопамятный сукин сын, и обещает себе, что как только срастётся грёбаная трещина, и боль перестанет жалить его при каждом выдохе и вдохе, он будет драть этого засранца до тех пор, пока тот не охрипнет и не начнёт умолять.
— Джонни, — выдыхает Гоуст, спуская ему на язык, и Соуп, чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми, проглатывает всё до последней капли, тщательно обсасывая головку натруженными, алыми губами.
Он мажет коротким, влажным поцелуем по внешней стороне его бедра и спрыгивает с больничной койки, в секунду оказываясь в дверях палаты.
— Увидимся за завтраком, элти.
И от этого незамысловатого прощания Гоуста переёбывает сильнее, чем от тугой, жаркой глотки. В нём, оказывается, теплится столько нерастраченной нежности, и вся она для паршивца Джонни.