Work Text:
Джама хлопает дверью, резко дёргает на себя цепочку, проворачивает ключ в замке два раза. Выдыхает. Хвост сбросить удалось, так что время есть. Было бы, конечно, в разы лучше закончить задание сегодня, но грёбанный мнительный телохранитель заподозрил неладное и...
Джама, вспомнив, ведёт рукой вниз по левому бедру, и под пальцами становится мокро от крови.
Тело как будто только сейчас осознаёт наличие ранения и в ответ тут же даёт слабину: ноги подгибаются, и Джама не падает только потому, что успевает в последний момент ухватиться за дверцу шкафа.
Блядство.
Пульс учащается. На лбу выступает холодный пот. Джама, прекрасно помня все уроки первой помощи, понимает, о чём кричат все эти симптомы. Травматический шок. Пока что беспокойный, тревожный, почти что лихорадочный, но если помедлить – тяжёлый, застылый, как каменная плита на грудь, как вечный холод, как... смерть. Пока что – сигнал. Нужно заняться ногой. Обработать, перевязать. Возможно, даже придётся штопать: пуля, кажется, прошла по касательной, и пусть из раны не хлещет фонтан – значит, бедренная артерия не задета, – она всё равно требует внимания, пока Джама не истекла кровью прямо на коврике под дверью.
Придерживаясь за стену и стараясь больше опираться на правую ногу, Джама делает осторожный шаг. Идти получается, пусть от движения ногу и простреливает. Но это ничего. Потерять чувствительность к боли сейчас страшнее. Пусть болит до слёз в уголках глаз, пусть жжётся так, что кусаешь губы до металлического привкуса во рту, но пусть ощущается.
Пусть напоминает о том, что Джама пока что ещё живая.
На кресло в гостиной – вынужденная передышка – она практически падает. От усилий колет под рёбрами и сбивается дыхание. Прикрыв глаза, Джама пытается прийти в себя: глубоко вдыхает носом, на пару счётов про себя замирает, затем дрожаще выдыхает. Повторяет ещё пару раз, пока в голове не начинает потихоньку проясняться...
— Ну кто же тебя так, иркәм?
Этот голос. Глубокий, бархатистый, с лёгкой, будто песчаной, хрипотцой. Знакомый. Родной.
Это просто галлюцинация. Фальшфейер от организма, потерявшего много крови. Делириозный мираж, который нужно отогнать прочь, потому что...
— Ты умер, — говорит Джама, заставляя себя открыть глаза и встретиться взглядом с Олегом Волковым.
Она ведь всё помнит. Помнит слишком ярко, слишком живо. Помнит, как Волков одним днём пропал из «Братства» и последовавшие за этим недели поисков. Помнит обезображенное тело, которое невозможно было опознать, и неверие, сменяющееся злостью, тянущей тоской, принятием.
Он умер.
Его губы – все в мелких ранках – расплываются в кривой улыбке:
— Честно говоря, подруга, ты тоже выглядишь как с того света.
Джама вымучивает смешок, представляя себя со стороны. Бледная, как полотно, по коже расползаются мурашки, взгляд шальной, бегающий, не задерживающийся надолго на его глазах. Страшно же. И Джама не знает, чего боится сильнее: что они, совсем как у мёртвого, остекленевшие и тусклые, будто запылившиеся лампочки, или всё такие же чистые и выразительные, какими она их запомнила.
— Я... Пока что туда не собираюсь.
— Не очень-то на это похоже, — Олег лёгким кивком указывает на рану на ноге. — Или ты думаешь, что оно само пройдёт?
Джама качает головой. Не думает она так, конечно, мозги ведь выстрелом не задело. Но Олег прав: действительно, надо бы уже подняться на ноги, надо действовать, надо вытащить, блять, себя, а не дожидаться худшего исхода, потому что Джама знает, что может ещё что-то сделать, что может спастись, что не окажется там же, где настоящий Олег, а не эта призрачная иллюзия...
— Джам, — зовёт он, мягко касаясь её щеки, и прикосновение тёплых мозолистых пальцев кажется слишком реальным для фантома, созданного адски стрессующим сознанием, — выдохни. Сосредоточься. И давай, говори и делай, шаг за шагом. Только не отключайся, окей?
Выдох. Пауза.
— Окей. Надо... сначала остановить кровотечение.
Не дожидаясь его ответа, Джама отталкивается от подлокотников в попытке подняться, но потревоженная нога, разумеется, реагирует резкой болью. С губ слетает тихое ругательство. Джама заставляет себя стиснуть зубы: надо как-то это пересилить и дотащить себя до кухни, к аптечке. Как там Волков сказал? Шаг за шагом? Значит, именно так, потихоньку, не спеша, просто цепляться за мебель и стены и переставлять ноги, раз-два, раз-два, раз...
На кухне Джама даже на секундочку не разрешает себе расслабиться: сначала аптечка и чистое полотенце, затем сесть, аккуратно устроив ногу на соседнюю табуретку, потом наконец решительно выдохнуть и приняться за дело. Достать ножницы, разрезать штанину, открывая доступ к ране, взглянуть... К крови Джама привычная, но почему-то от вида открытой раны, тянущейся на несколько сантиметров по внешней стороне бедра её начинает мутить. Ссадина не слишком глубокая, но широкая; вспоротое пулей мясо тошнотворно алеет, а края, будто обожжённые, отдают тёмным, почти чёрным. И чем дольше Джама всматривается, тем сильнее ей начинает казаться, будто они то сходятся, то расходятся.
Словно рана дышит.
Кровь крупными каплями капает на паркет.
Вдох-выдох.
У Джамы начинает кружиться голова.
— Это шок, — Джама вздрагивает, чувствуя, как на плечи, заземляя и возвращая к ощущению реальности, опускаются чужие – да нет, знакомые, почти что родные – ладони. — Он просто играет злые шутки с твоим воображением.
Голос Олега, кажется, залезает прямо под черепушку и задерживается там эхом. От стенки к стенке, будто раз за разом нажимать на кнопку «repeat» – и это почему-то успокаивает.
— А ты? — Джама берёт в руки полотенце и прижимает чуть ниже раны.
— Я?
— Ты злые шутки с моим воображением не играешь?
Она не знает, на какой ответ надеется. Что будет больнее принять: что он жив и все эти годы скрывался от «Братства» и от неё, или что цветы на могиле она оставляла настоящему Олегу, которого больше не может обнять, не может коснуться, не может – по крайней мере, не шурша крышей на фоне кровопотери, – увидеть? Что будет больнее ощутить: укол зыбкой надежды или осколки вконец разбитой веры в то, что он правда может не гнить в двух метрах под землёй?
Ощущение ладоней на плечах исчезает. Пара тяжёлых шагов – и Олег присаживается на корточки перед Джамой, ласково глядя на неё снизу вверх. У него всегда были такие светлые, прозрачные, как безоблачное небо, глаза? А паутинка морщинок всегда так разбегалась из-под ресниц? Джама не помнит: начала забывать его лицо. И улыбку вот эту, лёгкую и тёплую, которой он сейчас улыбается, – тоже.
— А это, знаешь... Как в «Гарри Поттере», — уголки его рта расползаются ещё шире. — Конечно, это у тебя в голове. Но кто сказал, что это не может быть правдой?
С губ Джамы срывается горькая усмешка. Конечно. Ты же ведь не думала?.. Ну, хотя бы не по серьёзке, да? Чисто из-за шока, а не потому что хочешь, чтобы он был...
От собственной наивности, не вытравленной годами муштры в «Братстве», становится тошно.
— Так всё-таки... Кто это тебя так? — интересуется Волков, пока Джама, решив, что ненужные эмоции нужно гасить привычно – механическими действиями, для которых не нужно задействовать голову, – проверяет, остановилось ли кровотечение.
— Телохранитель одного мудилы конченного.
— Очень конкретно.
Глухо фыркнув, Джама достаёт из аптечки ватный диск, льёт на него перекись и принимается аккуратно обрабатывать рану. Ссаженную кожу жжёт, будто калёным железом. Джама прикусывает щёку изнутри, но заставляет себя продолжить.
— Я следила за Фоминым. У него тут модельное, — левой рукой Джама показывает воздушные кавычки, — агентство. Хороший заработок, гарантии, никакого интима, вы не подумайте – короче, полный набор, чтобы девочки-студентки, впервые выбравшиеся в большой город, попали на крючок. А там...
— Дай угадаю: ни денег, ни гарантий, зато тьма секса и насилия?
Джама мрачнеет. Память рябью поднимает в голове картины увиденных в морге трупов и покалеченных девчонок её возраста, смотрящих с больничных коек совершенно пустыми, мёртвыми взглядами – чудом сохранивших жизнь, но не выбравшихся психикой из этого ада.
— Это просто... какой-то кромешный пиздец.
Волков, хмыкнув опускает подбородок на сложенные ладони:
— Поживи с моё, и не таких уродов встретишь.
Джама молча откладывает грязную ватку в сторону. Взмокшая от пота майка липнет к спине, по вискам тоже течёт, а дыхание тяжелеет.
Вот только останавливаться некогда.
Осталось самое сложное.
Джама знает, как зашивать раны, – но почему-то руки, пытающиеся попасть тонкой хирургической нитью в игольное ушко, дрожат дрожат, как у заядлого алкоголика. Ещё раз. Кончик нитки мажет по металлу. Ещё. Опять мимо. Ещё. Нить соскакивает кверху, заставляя Джаму сдавленно прорычать ругательство...
Олеговы ладони – большие, сухие, в жёстких мозолях – осторожно обхватывают её лицо. Большие пальцы невесомо скользят по щекам, посылая по коже слабые электрические импульсы. Прикосновения успокаивают. Крадут беспокойство. Помогают утихомирить взвинченные нервы. Джама, невольно прикрыв глаза, ластится к Олеговым рукам, пытается запечатлеть ощущения, впитать их кожей, запомнить как можно больше, чтобы сохранить в памяти.
Когда мираж растает.
— Соберись, иркәм. Последний рывок.
Олег прав. Ещё совсем немного. Просто собрать себя в руки и сделать то, с чем Джама прекрасно умеет справляться, пусть стресс и пытается убедить тело в обратном.
— Давай, не разматывайся. Глаза боятся, а руки всё помнят.
Джама сжимает кулаки – сильно-сильно, позволив ногтями впиться в кожу, – и разжимает. Выдыхает. Чувствует, что тремор, кажется, потихоньку отпускает.
— Ты можешь, — чуть настойчивее говорит Волков, наклоняясь так близко, что Джама кожей чувствует горячее дыхание. — Можешь и сама, но если сомневаешься... — Олеговы руки, между тем, соскальзывают вниз, по Джаминым плечам, к запястьям. Обхватывают трепетно – как что-то хрупкое и ценное, – очерчивают бугорки костяшек, оглаживают пальцы. — Я помогу. Если тебе нужно.
Джама кивает. Нужно. Очень. Всё это время было нужно. С того самого момента, как он исчез/погиб – подчеркните тот вариант, в который вы, Джамиля, верите больше, – каждый раз, когда она лезла в пекло, рискуя собственной жизнью, чтобы хождением по лезвию заполнить до сих пор тянущую пустоту в груди.
Просто каждый грёбанный раз.
Не выдерживая, Джама порывается вперёд, закрывает глаза и лбом утыкается в лоб Олега.
— Я не хочу, чтобы ты опять уходил, — шёпот одними губами – признание скорее самой себе, чем ему.
— Джам, ну куда я денусь, если...
— Нет!.. — моментально взвивается она. — Не смей говорить чушь про то, что ты всегда рядом, в моих мыслях, в воспоминаниях или ещё какой-то такой хрени, вот просто, блять, не надо. Пожалуйста.
Олег шумно выдыхает. Джама слышит, как громко и часто колотится его – или это её собственное? – сердце, пока между ними висит оглушительная тишина всего невысказанного за годы знакомства. Тишина запоздалых признаний, тишина сожалений, тишина надежд, растоптанных в один миг. Тишина отсутствующего пульса. Тишина пустого тренировочного зала, в котором Джама пропадала часами, выплёскивая всю злость и боль на боксёрскую грушу. Тишина этой квартиры, в которой с рассветом Джама останется одна.
Снова.
— Тогда... не буду говорить тебе какой-то такой хрени, — наконец подаёт голос Волков. Как всегда сдержанно и уклончиво. Закрытая книга, которую не прочтёшь.
И хочется разозлиться на него, вот только уже не выходит. Сил почти что нет.
— Давай лучше закончим с твоей ногой, иркәм. На тот свет тебе ещё рано.
Джама отвечает очередным кивком. Олег удобнее перехватывает её руки, словно кукловод берётся управлять марионеткой, и направляет – мягко, но уверенно. Движение – и кончик нитки наконец попадает в тонкое ушко. Следующее – и игла легко входит под кожу. Раз-два – Джама, повинуясь чужим командам, выводит иголку с другого конца и аккуратно стягивает края раны. Завязать на два узла, отрезать нитку.
Повторить. Уже на втором стежке руки вспоминают, как.
Повторить. На пятом стежке движения становится отточенными до автоматизма.
Повторить. До десятого – красивое число, конечно – стежка, а потом ещё раз промыть перекисью, перевязать чистой марлей и позволить себе вздох облегчения.
— Умничка, справилась.
Джаме чудится, будто голос Олега затухает – как дотлевающая свечка. Его лицо, как бы Джама ни пыталась на нём сфокусироваться, плывёт перед глазами, рассыпается на части, на обрывки архивной видеоплёнки, на осколки, к которым больно прикасаться. Джама всё равно пытается: тянется рукой, надеясь хотя бы кончиками пальцев мазнуть по скуле, по заросшей жёсткой щетиной щеке, по подрагивающей жилке на шее.
Пальцы чувствуют под собой лишь растаявший, как ему и положено, мираж.
— Спасибо, — шепчет Джама в пустоту, пока, опираясь на деревянную столешницу, осторожно поднимается на ноги. Выпить обезбол, рухнуть в кровать, и этот бесконечно долгий день наконец закончится.
А во сне, может, ей опять повезёт прикоснуться к тому, кого уже не было рядом.