Work Text:
Обидно.
Уикенд в Индонезии проходил неплохо для Марко. Легкое чувство уверенности после крепкого сна, поул-позиция утром, победа в спринте вечером, ликование команды весь день. Несмотря на проблемы с байком, появляющиеся от этапа к этапу уже в качестве обыденности, Бедззекки хватает болезненного опыта и необходимой ловкости, чтобы отыграть потерянное преимущество и вырвать себе победу. Он доволен собой. Был доволен собой до самого начала гонки в воскресенье.
Отвратительно.
Раздражающий старт, очередной для Aprilia. Мощности не то, чтобы не хватало, её как будто бы просто не было. Это помешало ему в субботу, это уничтожило его надежды в воскресенье. После победного спринта он и команда были слишком уверены в себе, что могут справиться с вернувшей проблемой плохих стартов простой настройкой и ловкостью гонщика. Когда она дала о себе знать в воскресную гонку, все поняли, насколько они ошибались.
Ужасно.
Марко откатывается на несколько позиций назад, слегка разочарованный. Глубоких переживаний быть не должно, иначе он может проиграть гонку. Он знает, что может вернуть себе всё, что потерял. Будет сложно, но когда ему было легко? Очередное испытание. Он видит красный мотоцикл перед собой – у всей заводской Ducati уикенд выходит неожиданно слишком слабым после триумфа в Японии, так что им приходится встречаться в середине пелетона, а не во главе. Марко готовится атаковать, как и прежде. Впереди их периодически подтормаживают остальные, поэтому обгон должен пройти удачно в один из таких моментов. Он преследует красный мотоцикл, смотря словно сквозь него в поисках возможностей выхода, не особо обращая внимание, чья именно надпись красуется на гоночном комбинезоне сзади. 72-ой пытается оценить верный момент торможения, но и оценка его подводит. Толком ещё не достигнув поворота, чтобы вновь совершить своё уже ставшее знаменитым благодаря борьбе с Марком Маркесом резкое торможение, по злой иронии он со всей мощностью своего мотоцикла въезжает в заднее колесо соперника перед собой.
Стыдно.
Он сносит уже сложившийся на асфальте вместе с гонщиком мотоцикл прямо в гравий. Он паникует, когда чувствует, что что-то, кажется, вот-вот влетит в его колеса по инерции. Мотоцикл уже вдалеке, значит, это сам упавший гонщик. Марко матерится, молясь о том, чтобы случайно не переехать его. Он всё ещё не знает, кого он сбил. Галька тормозит и сопротивляется движению по ней, Марко отчаянно пытается остановиться. Она лишь подбрасывает мотоцикл вверх, скидывая гонщика Aprilia вслед за упавшим по его вине соперником. Он всё ещё не знает. Не знает, кто это. Марк? Пекко? Оба варианта неутешительные. Успел ли Пекко приобрести позиции на старте, чтобы они оказались рядом? Или же Марко откатился назад ровно за чемпиона нынешнего сезона? В животе переворачивается всё, пока он катится по гравию. Если это Пекко, он, вероятно, ужасно зол и не будет с ним разговаривать несколько дней, удобно ссылаясь на усталость после уикенда. Если это Марк, то он тоже зол, но будет говорить, что всё в порядке. А если он – кто-то из них – получил травму? Марко не уверен, что это столкновение было лёгким.
Мерзко.
Закончив беспорядочно кувыркаться по амортизирующему падения покрытию ловушки, Марко приподнимается на локтях с земли, и по телу разносится волна сковывающей и одновременно разрывающей на части жгучей боли. Неприятно, почти невыносимо, неизбежно. В ту же секунду её перекрывает спасительный адреналин, который срабатывает как болеутоляющее и заставляет подняться на ноги. Марк Маркес в шутку говорил, что это чувство – лучшее обезболивающее. Он знает, о чем говорит. Марк? Марк. Это был Марк. Это точно был Марк, за клубами поднявшейся пыли он чётко видит именно его силуэт. Он поднялся на ноги, как и Марко, но подозрительно разминает и проверяет правую руку. Чёрт. «Чёрт-чёрт-чёрт». Вокруг сбегаются маршалы, как только мотоциклы перестают представлять опасность для окружающих, до абсурдности мирно валяясь грудой металла среди камней. Марко направляется к упавшему вместе с ним гонщику. Чем ближе Без подходит, тем отчётливее слышно шипение Марка, даже сквозь подушки внутри шлема, ‒ или, возможно, это его воображение, готовящее к чужим боли и гневу.
‒ Господи, прости, мне правда жаль, ‒ ведомый инстинктами Марко подходит слишком близко, слишком неаккуратно касается ушибленного ‒ так он думает или надеется, ‒ плеча, как будто прикосновением может облегчить его боль, а не усугубить. Слишком навязчиво пытается оправдаться, а затем и помочь удержаться на ногах, придерживая Марка за спину и пальцы в перчатках.
‒ Порядок-порядок, ‒ выдавливает Марк полушепотом во всей этой суете и обилии людей, поэтому следом активнее кивает, принимая его извинения. Абсолютно не в порядке, Марко знает, он видит это по выражению глаз под визором, хмурым бровям и беззвучному стону боли, четко осознавая, что под шлемом Марк держит рот открытым в кричащей гримасе. Он тоже под дозой естественного болеутоляющего, поэтому не скажет ничего иного.
Как и не сказал ничего иного в медицинском центре. Без успел дойти до своего гаража и даже пообщаться с командой перед тем, как эффект мобилизующего шока покинул его тело, и вернулись все последствия падения в полной мере. Ему резко становится плохо, появляется тошнота от боли изнывающего тела, и он уже не слушает гоночного инженера. Скорее всего, кто-то из команды отвёл его в медицинский центр, потому что следующим воспоминанием Беза были светлые стены, яркий свет и запах чего-то горького и спиртосодержащего. Несколько тестов на проверку сотрясения мозга, направление на последующее повторное обследование уже в клинике, рекомендации на пару дней, и Марко выходит из кабинета врача с полотенцем у губ – всё ещё присутствует фантомная тошнота. Он хочет сесть. Или лечь. Но в коридоре слишком душно. По соседству он видит почти толпу людей для такого небольшого помещения, все в красных рубашках. Скорее всего, там Марк. Или Марк и Пекко, если у последнего тоже не задалась гонка. Он всё ещё не знает её результатов. Марко спрашивает у ребят, можно ли ему зайти к Марку, уверяет, что хочет извиниться, и, видимо, замечая, что Без слишком паршиво выглядит, чтобы представлять опасность, всё-таки пропускают его. Испанец сидит на койке с перевязанной рукой и бинтами поверх кожи, без резкости поворачивая голову в сторону вошедшего. Карие глаза встречаются с глазами ещё более глубокого цвета. К Безу тут же возвращается стыд и вина, когда он видит его в таком состоянии. Определённо в лучшем, чем то, что с ним было, но по-прежнему ужасном. Он мягко, со свойственной ему доброжелательностью улыбается Марко.
‒ Привет, Без. Ты как? – начинает он, как будто не его собственным состоянием нужно интересоваться в первую очередь. Обычная попытка абстрагироваться. Но соперник и вправду выглядит не лучшим образом.
‒ Херово, ‒ честно отвечает он и тянется свободной рукой к плечу мужчины, ещё более аккуратно касаясь из-за страха навредить, ‒ Всё очень плохо?
‒ В порядке, жить буду. Жду, что скажут врачи. Скорее всего, отправят в Мадрид ‒ здесь по сканерам не удается определить наверняка. Возможно, что-то со связками, ‒ он рассказывает отстранённо, наблюдая за длинными пальцами у своего плеча. Их прикосновение холодное и даже приятное.
‒ Извини меня, мне очень жаль, я ошибся, это так тупо, ‒ он кладёт ладонь на спину Марка, подальше от бинтов и мотает головой, опуская глаза. Это вырывается у него само собой и так резко, что Марк слегка удивляется. Он ведь уже извинялся.
‒ Всё в порядке, Марко. Такое случается. Правда, не беспокойся, ‒ Марк устало кивает головой в его сторону, слегка выпрямляясь от прикосновения ладони в районе линии своего позвоночника. Марк часто делает так. Если бы вокруг не было так много людей и Марко самого не шатало при ходьбе, он бы наклонился обнять гонщика Ducati. Марк может быть уверенным в этом, заметив в рыскающих глазах оттенок беспомощности и отчаянного желания исправить ситуацию. В комнату заходит группа медперсонала, и Марко тут же отступает, лишая спину испанца прикосновения. Пора уходить. Гонщик Aprilia безмолвно кивает ему и направляется к выходу из кабинета, чтобы не путаться под ногами у людей, которые выполняют свою работу, но вдруг Марк зовёт его, задумчиво сглатывая скопившуюся горькую от лекарств слюну.
‒ Марко.
‒ Да? – он оборачивается с ещё более щенячьим взглядом, готовый сделать, наверное, всё, о чем его сейчас попросит Марк.
‒ Не читай соцсети какое-то время, ладно?
‒ А?.. Ладно, ‒ непонимающе хмуря брови, он всё равно соглашается.
Он окончательно поймет, как только телефон окажется в его руках. Марк слишком хорошо знает, о чем следует предупреждать в ситуациях, подобных этой.
***
Тихо.
Размахивая хвостом, Рубик подбегает к Марко и лениво разжимает пасть, выпуская из неё длинную палку. Неуклюже ложась у его ног, он принимается грызть свою «добычу», явно набегавшись и устав. Марко сидит на каменной дорожке заднего двора, подогнув под себя ноги, и задумчиво чешет питбуля за ухом. Рубик игриво рычит, хрустя палкой, думая, что хозяин может выхватить его игрушку прямо из пасти. Над головой летают и кричат птицы, долетая досюда с местного пляжа. Мама чем-то гремит на кухне. Отец, вероятно, сидит в гараже или в зале на диване. Сильвия уехала на съёмки фильма в Рим. Лаура гуляет с друзьями и парнем. Только спустя неполную неделю Марко открыл прочие приложения на телефоне, кроме мессенджера. Уведомления продолжают всплывать, но он ожидает, должно быть, одно единственное сообщение среди всех, что ему отправляют. Одно конкретное, с местом и временным диапазоном посещения. У него есть пару свободных дней перед вылетом на следующий этап. Он хотел бы успеть.
Тревожно.
На острове его проверили на наличие травм повторно. Ничего не обнаружено. Недомогания, связанные с паданием, ушли ещё в начале прошлой недели, однако сменились неприятным тянущим ощущением в районе груди. К счастью, он знает, что так проявляется, к сожалению, посетившая его тревога. Марку понадобилась небольшая операция. Ничего серьёзного, просто решили исключить все риски. Второй день его сообщения остаются непрочитанными, но он может злиться только на себя. Что он и делает уже вторую неделю перерыва. Итальянцу даже кажется, что Марк это чувствует на расстоянии, потому что каждый раз между делом просит его не беспокоиться. Но когда он объявил о необходимости провести хирургическое вмешательство… Парню хочется скулить от одного только воспоминания, когда он в первый раз прочитал это сообщение. Рубик внезапно облизывает голое колено Марко, глядя своими умными неземными глазами на хозяина. Марко снова не заметил, как развязал веревочку браслета на своей руке, из-за чего он упала на землю. Со вздохом из-за очередного приступа беспокойных рук он поднимает её и вновь чешет пса за ухом, наклоняясь к нему с объятьем и поцелуем в макушку. Ему хочется спрятаться в Рубике. Морщась он пытается увернуться от облизываний своего лица, пока Рубик всё активнее нападает и отвлекает гонщика от накатывающей тревоги. Марко, впрочем, из-за расклеивающей усталости и в благодарность за поддержку от хвостатого друга позволяет ему даже повалить себя на землю.
Отчаянно.
Щурясь от солнца, он гладит пса, мирно расположившегося мордой на его груди. Марко вздыхает, почесывая загривок. У питбуля гладкая и жесткая шерсть. Марко чувствует, как мысли уходят куда-то в тоскливое русло, потому что он хотел бы вместо этого гладить волосы. Конкретного человека. Банально быть рядом с конкретным человеком. Видеть его. И знать, что он хочет тебя видеть. Что он не злится. Что операция прошла хорошо. Что он поправится. Что он снова будет шутить и улыбаться. Что он вернётся на мотоцикл. Что Марко снова будет сражаться бок о бок со своим… Соперником. Они никогда не называли что-то большее, что появилось между ними, отношениями, осознавая условия мира, в котором находятся. Они друг для друга скорее... Вибрация от уведомления раздается слишком неожиданно и громко в кармане шорт. Марко аж подпрыгивает, пугая Рубика, который выученно гавкает на источник шума. Как назло, телефон путается в ткани кармана, оттягивая момент воодушевления или разочарования. Итальянец матерится, выуживая его дрожащими пальцами. Затем не может нащупать кнопку разблокировки. Снова матерится и добавляет «Господи», как будто бы фраза в сочетании со сквернословиями была уместной. Удивительно, как Рубик ещё не засмеялся по-человечески от его отчаянных попыток совладать со своими эмоциями и техникой.
Марк Маркес. Два сообщения. Ему написал Марк Маркес. Всё-таки написал.
***
Если быть до конца честным, то сообщения написал Алекс, в чём парень сам признался в первом вместе с заверением, что Марк в порядке. Операция прошла успешно. Марк только сейчас немного пришёл в себя после наркоза и проснулся в кругу семьи. Заботливо протянув бутылку воды с трубочкой, отец с матерью пересказывают слова врачей, уверяя, что будут рядом и помогут в восстановлении. Алекс уже сидит под боком и вычитывает сообщения на предмет важных, как попросил Марк. И Алекс, вероятно, пропустил бы, как и сотню или тысячу диалогов до этого, строчку сообщений от молодого итальянского гонщика, посчитав её не первоочередно важной, если бы не знал об их отношениях. Не мешая разговору с родителями, он молча разворачивает экран к Марку с вопросительным взглядом, получает в ответ такой же молчаливый кивок с лёгкой улыбкой то ли смущения, то ли нежности. Алекс следом начинает печатать ответ с местом и временем, пока Марк кивает родителям и уточняет намеченный график восстановления и фамилии врачей, как будто бы и не отвлекался на безмолвный вопрос младшего брата. Было бы неловко прерывать родителей, тем более на такую тему. Им необязательно знать. Вряд ли только что проснувшийся Марк смог бы ответить им на все вопросы, который неизбежно появятся. Через час они всей семьей обедают в палате – давно забытая традиция в стенах больницы, которую они надеялись никогда больше не возобновлять. По крайней мере, это нужно было Марку для ощущения нормальности и чувства дома тогда, значит, нужно и сейчас. Вся семья заинтересована в том, чтобы Марк скорее поправился. Братья, конечно, шутят, что Алекс заинтересован меньше, так как является его ближайшим соперником в чемпионате (который для Марка уже закончился девятым титулом), но все понимают, что это всего лишь шутки и детские подколки, тянущиеся с первых совместных тренировок у братьев Эспаргаро. А также завуалированная гордость за младшего брата, который дорос до того, чтобы наступать старшему на пятки. Марк здоровой рукой щипает его за щеку, отчего тот морщится и пытается увернуться со смехом.
После обеда родители решают оставить Марка в покое, тем более им ещё несколько месяцев придётся терпеть его дома – снова дружеская подколка, которая отзывается искренним смехом и теплотой в груди испанца. Выпросив у мамы с папой обещание приготовить на возвращение домой после выписки самую вкусную в мире домашнюю паэлью, и вытерпев подколку матери о том, что Марку не помешало бы уже слезть с её шеи и найти себе партнёра, братья остаются вдвоём в палате. Молчат. Алекс даёт ему время погрузиться в свои мысли, только лишь следя за неподвижным выражением лица. Как только он заметит в нём маленькую брешь из сомнений, он возразит и остановит старшего от раскручивания неприятных мыслей о травме. Или о словах матери. Но Марк вдруг смягчается и поворачивает голову к Алексу с еле заметной надеждой на вдохе.
‒ Что он ответил?
‒ «Спасибо большое, Алекс».
‒ И всё?
Алекс кивает. В голосе Марка не проскользнуло эмоции, но нижняя губа разочарованно дёрнулась.
‒ Он спросил адрес больницы и часы посещения, значит, хочет приехать, ‒ Алекс почти заговорщицки наклоняется к брату и выделяет голосом своё заверение. Словно он хорошо знает человека, о котором они говорят. Словно он может за него ручаться.
‒ Не говори так, будто вы друзья, это неубедительно, ‒ фыркает Марк как-то особенно резко, даже злобно, тут же морщась. Ему требуется пару секунд, чтобы глубоко вдохнуть и выдохнуть, успокоившись и пропустив фантом боли в плече, ‒ Извини, показалось, что чувствительность возвращается.
‒ Ничего, я понимаю.
Алекс не станет уточнять, о какой именно чувствительности зашла речь. На самом деле, Марк прав. Нельзя сказать, что Алекс и Марко – гонщик, о котором они говорят, ‒ находятся в хороших отношениях. Они обменивались фразами в комнате отдыха, в медиа-центре, но никогда не общались как приятели. Потому что они никогда ими не были. Если признаться, они были в каком-то смысле врагами, начиная с младших серий. По крайней мере, в те времена Марко точно неприятно отзывался о сопернике, даже если и в разговорах с друзьями. В кругу семьи Алекс не оставался в долгу, позволяя себе злиться на поведение этого мальца на треке и вне его. Но теперь. Алекс, конечно, уважает Марко как соперника. Но одним вечером Марк ошарашил его новостью о том, что, вероятно, ему придётся признать Марко не только как коллегу и соперника по чемпионату, но и принять его присутствие в жизни старшего брата как… нечто большее. Они всё ещё не знают, как назвать то, что происходит между ними. Алекс однажды назвал их партнёрами. Марк фыркнул с ноткой отвращения от официоза и посмеялся, что они не ведут вместе бизнес. Назвать Марко его парнем вслух у Алекса не повернётся язык из страха быть побитым в фигуральном или прямом смысле, но никто не мешает ему обзывать их так в своих мыслях. Почти дразнясь, закатывая глаза, снисходительно усмехаясь их попыткам обойти признания себя парой. Алекс понимает, почему Марк первым делом, как только они остались одни в палате, спросил о нём. Этот молодой итальянский гонщик с глазами и повадками большого щенка за последние полгода стал для него по-настоящему важен.
‒ Ладно, это неважно, ‒ Марк сжимает челюсть и старается усесться на больничной кровати поудобнее, тут же возвращая себе обыкновенное выражение лица с полуулыбкой, ‒ Ты пойдешь к родителям, или мы успеем досмотреть сезон?
‒ Я надеялся, что ты потеряешь память, и не вспомнишь, что мы его пересматриваем, ‒ подкалывает его Алекс, хватая пульт от телевизора и тут же уклоняясь от удара по своему плечу.
‒ Дурак, так не шутят, ‒ без обиды смеется Марк, почти успешно сталкивая Алекса со стула у своей кровати.
Когда они наконец заканчивают препираться и толкаться, а Алекс запускает пятую серию, братья затихают перед экраном, с долей иронии обсуждая персонажей и лишь иногда проверяя свои телефоны.
***
Отвлечённо.
Оставив длинную финальную серию сезона на завтра, ближе к вечеру Марк прощается с братом и встречает в своей палате доктора, который снова проговаривает план дальнейшего восстановления. Испанец послушно кивает, уточняя лишь мелкие моменты и оптимальное время возвращения на байк. С большой вероятностью придётся пропустить постсезонные тесты. Зевающий Марк решает, что, может, оно и к лучшему, хотя уже завтра рвение как можно меньше времени бесполезно лежать или бродить по дому и поскорее возобновить тренировки проснётся одновременно с ним. Короткие тесты на чувствительность и спазмы, проверка перевязки, препаратов в капельнице, затем ночная доза таблеток, и его оставляют отдыхать. Выключив большой свет и оставив комнату в полутьме со светящейся лампой-ночником у кровати Марка, доктор прощается с ним и выходит за дверь. Но она не закрывается сразу. С извинениями перед врачом и в белом халате, накинутым на плечи, из-за двери выглядывает кудрявая макушка.
‒ Марко, ‒ произнеся быстрее, чем осознает, что это ещё не сон, гамма эмоций выливается в непонятную интонацию удивления, облегчения, недоумения и радости, которой Марк встречает «виновника» своего положения.
‒ Прости, ‒ парень проходит внутрь палаты и закрывает дверь, немного неуверенно стоя около неё и не решаясь пройти дальше.
‒ Проходи, всё в порядке, ‒ Марк привычной лучезарностью улыбается ему и указывает на стул рядом с собой одной рукой.
‒ Извини, что так поздно, просто ближайший рейс… потом такси и… потом думал, что я не успел, что уже не пропустят, а я и так облажался, ‒ он продолжает извиняться, склоняя голову со своей рукой в волосах и избегая взгляда, пока садится рядом. Марк тут же накрывает его ближайшую руку своей ладонью, прерывая бессмысленный поток оправданий.
‒ Перестань, вообще-то ты довольно быстрый, – Марк смеется, чуть толкая Марко, а затем спокойно и даже мягко замечает, ‒ Главное, что ты здесь.
Уголок губ Марко слегка потянулся вверх, быстро вернувшись обратно, пока парень замолкает и бегает беспокойным взглядом по гонщику в нелепой больничной сорочке в горошек, беспорядочно взъерошенными волосами на один бок и с рукой на перевязи. По его лицу не прочитаешь эмоций, он выглядит чересчур спокойным, не считая крепко держащей его ладони, и немного усталым.
Неловко.
‒ Это всё… надолго?
‒ Месяца три минимум.
‒ О боже, ‒ произносит Марко и сочувственно морщится, убирая руку из его хватки и обхватывая себя за локти.
‒ Там погнулось пару винтов, ‒ рассказывает Марк будто не про свою обездвиженную руку, ‒ поэтому понадобилась операция. Скорее всего, они уже давно были в таком состоянии, сколько раз я падал за эти годы и отделывался лишь ушибами. Остин, Ассен. Это должно было когда-то случится. Считай, сейчас выдался удачный момент, чтобы залезть внутрь и поправить всю конструкцию.
‒ Ты смеешься? Удачный? Если бы я в тебя не въехал, ты бы не лежал здесь, ‒ выпаливает Марко, чуть ли не махая руками, ‒ Если бы не я… мне следовало оставаться в Мото-2, тут мне не место, это так глупо, я каждый день прокручиваю это в голове и… из-за меня ты же мог лишиться руки! Никакая операция бы… Да ты вообще мог…
‒ Хватит.
Низкий возглас, почти крик. Марк рычит приказ с металлическим взглядом почерневших глаз, обращенных на итальянца. Тот выглядит испуганным. То ли от крика, то ли от того, как неконтролируемо начал закапываться в самобичевание. Видимо, копил много дней.
‒ Ты думаешь, мне это поможет? – неожиданная отравленная сталь в голосе, почти обвинение, почти насмешка, ‒ Плечо быстрее не заживет, а я не запрыгну на байк раньше положенного, если ты продолжишь винить себя. Я сотню раз повторял тебе, что всё в порядке и твоей вины нет. Ты будто не хочешь слушать. Ты говоришь их словами, почему ты веришь им, а не мне?
Марк чуть ли не срывается на жалобный крик. Больничная палата не идёт на пользу его психике, он снова становится невыносимым и неуправляемым в своих эмоциях. До обидного честным и жестоким. Злым. «Зачем ты вообще пришёл?» ‒ спросил бы Марк несколько лет назад, если бы однажды не сорвался подобным образом на Алекса.
Глупо.
Марко стыдно даже взглянуть на испанца, а его желание возразить встало душащим комом в горле. Марк уводит взгляд в сторону, рефлекторно начиная кусать пересохшие губы. Обида, смешанная с беспомощностью восстановиться быстрее, избавиться от необходимости проходить всё заново и избавить Бедззекки от вины. Маркес сам слишком часто винил себя за то, что подставляет свою семью под волнение и переживания, не говоря уж о вложенных деньгах и силах в переговоры с разными действительно хорошими или же неприятными людьми, чтобы стать тем, кем он стал. В моменты отчаяния он чувствовал себя хуже неблагодарного куска дерьма, в то же время не имея сил подняться с кровати без помощи, идти без расплывающейся под ногами дороги или пошевелить рукой. Давным-давно он смог принять простую истину, что семья выбрала его и его счастье, поэтому всегда будет рядом и помогать ему, в какой бы ситуации он не оказался. Марко, видимо, не может принять, что Марк... уже выбрал его. Осторожного и азартного, дружелюбного и скрытного, беззаботного и крайне вдумчивого. Выбрал заинтересоваться младшим, выбрал обращать конкретно его внимание на себя, выбрал сражаться на треке именно с ним, к каким бы приятным или не очень последствиям это не приводило, выбрал желать его рядом, выбрал присылать ему свои адреса. И, конечно, они оба ведут себя как придурки, так и не признавшись в очевидном. Так и ходя вокруг да около, продолжая сомневаться в уместности присутствия в жизни друг друга. В уместности переживаний друг о друге. Маркес может только догадываться, приходил ли Без в омуте своей вины к мысли о том, чтобы предательски резко исчезнуть из его жизни, избегать контактов и притворяться, что его не существует. Как делают все, кто плохо расходятся. Губы Марка болезненно дрогнули от этой мысли. Проморгав влагу в уголках глаз, он решает прервать тишину, начиная шепотом ‒ боясь привести к взрыву в электризованном воздухе.
‒ Мне… после операции мне снилось, что ты будешь здесь. Что я открою глаза, а ты будешь сидеть на том диване и спать в смешной позе, как всегда, ‒ он кивнул в сторону диванчика у окна и позволил себе мягко улыбнуться.
Застывший Марко продолжает молчать, но явно слушает, следя за его рукой, а затем встречаясь взглядом с испанцем. Тот глубоко вдыхает, ищет его пальцы, сжатые в кулак на колене, хватает за руку и на выдохе медленно произносит, как можно более четко.
‒ Марко, я хотел, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты был рядом. Прямо сейчас. Не в том дне, не в той гонке, не в той минуте. Это закончилось. Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. Сейчас.
Искренне.
Большие темно-карие глаза напротив испанца заметно дергаются из стороны в сторону, вглядываясь в него, а из осмелевшего приоткрыться рта раздается что-то больше похожее на скулеж.
‒ Я так испугался, ‒ шепотом произносит Марко, опустив взгляд на сжимающие его ладонь пальцы.
‒ Извини, я не должен был срываться на тебя, ‒ тут же отзывается Марк.
‒ Нет. Не поэтому, ‒ Марко мотает головой, а затем раскрывает сжатый кулак и берёт Марка за руку, ‒ Я испугался, что всё испортил. Что всё это больше неважно. Что я перешёл черту. Что, даже если всё обошлось, ты не захочешь меня видеть. Что я… Не знаю, предал тебя. И ты имеешь полное право ненавидеть меня. Я так боялся. Что ты… оттолкнешь. Что ты…
‒ Рассержусь, начну обвинять тебя в том, что ты сбил меня в повороте, а потом пьяным приду выяснять отношения к твоему фургону?
‒ Иди к черту, ‒ Марко морщится от воспоминаний о том, каким вышел их первый серьёзный разговор около двух лет назад, и отклоняется в сторону от Марка, почти бросая его руку, но лишь толкая его в бедро. Как он может вспоминать и шутить об этом, когда Марко наизнанку выворачивает ему свою душу?
Марк смеется беззлобно и, наоборот, притягивает его ближе за руку, крепче сжимая её. «Только попробуй отпустить меня», ‒ читается в этом жесте. Марко жмурится от стыдных картинок той встречи в голове (потому что он правда очень сильно напился на празднике в честь титула Пекко) и от осознания, что тогда честность и готовность старшего гонщика разговаривать вместо того, чтобы просто ссориться, поразила итальянца до глубины души. До такой степени, что сейчас он здесь, он держит Марка Маркеса на больничной койке за руку. Марко притягивается обратно к нему, пораженно роняя голову на бедро испанца. Утыкается носом, прячется и спустя секунду уже потирается лицом о шуршащее одеяло поверх его тела. Соскучившись по его теплу. Он прав. Это действительно смешно.
Марк отпускает руку и зарывается пальцами в его кудрявые волосы, минуя все локоны-ловушки, грозящие запутаться вокруг и не отпускать без боли для хозяина. Старший гонщик мягко поглаживает его и сгибает пальцы, почесывая у границы стриженных висков. Знает, что младшего это успокаивает.
Заботливо.
Спустя пару минут Марко поворачивается лицом к нему, выглядывая из-под гладящей его руки. Проводит носом по загорелому запястью и еле ощутимо касается губами кожи, махнув длинными ресницами. Марку хватает лишь только этого, чтобы ласково спуститься ладонью к его щеке и приподнять за слегка щетинистый подбородок, позвав к себе.
‒ Иди сюда.
И Без слушается, приподнимаясь на уровень глаз Марка, дальней рукой опираясь на кровать, а второй потянувшись к взъерошенным волосам испанца. Их поцелуй осторожный и нежный, как бывает спустя время их разлуки. Размеренный, с попыткой заземлиться, осознать, что они снова встретились, вне рамок ярких моментов страсти после гонок и без сопровождающих их сомнений в подлинности чувств друг к другу. Привыкшие к стремительности, адреналину, отсутствию права на ошибку, именно этого момента умиротворения они ищут друг в друге. И по обыкновению жаждут. Марко спускается губами к шее Маркеса, на что сразу же получает шумный вздох и лёгкие кивки с расплывающейся улыбкой на лице.
‒ Теперь становится лучше.
Марко тут же капризно щипает его в бедро. Конечно, такое происходит сразу же после нежности, которую они себе позволяют. Стоило ожидать, что Марк не откажется от тёплого дыхания итальянца на своей шее. И даже больше. Свободной и единственно подвижной рукой он находит дальнюю руку Беза, что только что щипала его, притягивает к себе и укладывает поверх одеяла прямо между своих ног. В раскрытой ладони сразу же ощущается причина, по которой она здесь. Не думал же Марко, что его невинное лежание на бедре было таким уж невинным с этим его взглядом снизу вверх?
‒ Марк?..
Без естественно сомневается, оторвавшись от поцелуев и сверкая влажными губами. И Марк бы мог придумать десяток оправданий, что прошло уже больше недели после их встречи, что до их следующей встречи как минимум месяц, что ему нельзя напрягать правую руку, что у него не было ни пары минут покоя наедине с собой после пробуждения, что он слаб к прикосновениям к его шее, о чем Марко прекрасно осведомлен и нагло пользуется этим. Что это просто физиология или прочий бред, в который поверит только идиот, чтобы не признавать очевидное. Но Марк выбирает признаться.
‒ Я соскучился.
И нисколько не врёт.