Work Text:
Меж трёх и четырёх утра
Солдат идёт маршировать
Вдоль улиц вперёд-назад,
Любовь моя, прощай!
«Ах, брат, поранили меня,
И рана жжёт сильней огня —
Снеси меня домой!
От нас недалеко».
Стены шумного Мондштадта, празднующего возвращение экспедиционного корпуса, остались за спиной. Прохладный ветер бегал туда-сюда, то и дело путался в волосах и игриво норовил поднять юбку. Беатрис одернула ее, расправляя складки, затем подтянула в очередной раз лиф, заново завязала бантик из шнурка и шумно выдохнула. Ткань натягивалась, где-то давила — платье сидело уже не так, как раньше. Даже после ночного проветривания оно еще немного пахло древесиной гардероба и пылью — одна ночь не исправила бы несколько лет ожидания. В тот Луди Гарпастум — последний перед отъездом экспедиции — оно еще сидело идеально. Беатрис помнила, как голову вскружили вино и песни, как кружилась она в этом платье, пока ее держала крепкая рука. Сейчас же корсет жал, впивался в ребра даже несмотря на неполную затяжку. Грудь едва помещалась там, где раньше был привлекательный бюст. Боковой шов юбки и вытачки терли по затянутому шрамом бедру. То ли платье село, то ли просто Беа стала другой — за столько лет оно и немудрено.
— Проклятое платье, — бросила Беатрис вслух, и ветер, подхватив слова, унес их куда-то далеко.
Прошлая Беатрис — вечно в дороге и вечно неуемная капитан-посол — только бы посмеялась над ней. Для рыцаря, несущего службу, и для донесений, не требующих отлагательств, не существовало ни неудобно, ни больно.
Полуденное солнце нещадно жарило, и от него невозможно было спрятаться даже в склоне серпантина — только в редких теснинах. Сухая пыль поднималась от спешного шага, оседала на сапогах. Лошадь, чуть припадающая на правую переднюю ногу, не поспевала за идущей впереди всадницей.
— Ну же, давай, осталось немного.
Беатрис говорила с лошадью так, будто та могла понять и просьбы, и требования. Но животное, потерявшее накануне подкову, противилось; кобылу приходилось тянуть за поводья, и удила проезжались по зубам.
Подвернутые и опущенные раструбы сапог не спасали — ноги горели; не помогал капюшон — глаза слепило лучами и светлой раскочегаренной песчаной дорогой. Под нагрудником кожа распарилась, прела, ремни портупей натерли до больших, уже лопнувших волдырей, и тонкая щиплющая кожица, не имевшая ни малейшего шанса подсохнуть, кровила. Ножны, висящие неправильно из-за ослабленного пояса, раздражающе били по левому бедру и встречались с коленом при каждом шаге.
Беатрис отстала больше чем на полдня, а до поста у Каменных врат было еще далеко; и все-таки она нашла силы поторопиться — вопросы, закрытые печатью Цисин, нужно было доставить в Мондшдатд как можно скорее. Она представила лицо Магистра, если провалит сроки: не злое, не разочарованное, но в котором читается «я же говорил, не затягивай».
Ветер снова задул, затрепал подол. Беатрис показалось, что рядом кто-то есть; она осмотрелась — никого, только пыль, бегущая по дороге, да шорох травы. Когда с другой стороны послышались шаги, Беа вздрогнула и инстинктивно потянулась к левому бедру, но рука скользнула ниже, пропустив отсутствующую рукоять меча.
А это оказался всего лишь Венти — знакомое бирюзовое пятно в беретке и с лирой, — бард славился своими неожиданными появлениями. С улыбкой он взглянул на Беатрис так, будто не он поравнялся с ней только что, а наоборот.
— Венти? — Беа шумно выдохнула и заметно расслабилась. Даже спокойные годы в отставке не смогли вытравить привычку тела реагировать раньше, чем успеваешь понять происходящее. — Что ты здесь делаешь?
— М-м-м, барды там, где хорошие истории.
Беатрис вскинула бровь:
— Тогда почему ты не в городе? В «Доле Ангелов» уже второй день пьют.
— Те истории без кружки не послушаешь, — бард отмахнулся, — а мне там не наливают. Ты вот почему не в городе? Весь Мондштадт ждал возвращения экспедиции.
— Я старая больная женщина, Венти, — она посмеялась, пусть с каждым годом в этих словах становилось все больше правды, чем шутки. — Чтобы суставы не деревенели, церковь настоятельно рекомендует много гулять. Вот и выбралась на прогулку. Да и от шума праздников я быстро устаю.
— Ты ушла далеко.
— Обычно я гуляю до Спрингвейла, — кивнула Беа, — но сегодня слишком хорошая погода. И небо такое ясное.
Она подняла голову: солнце лишь изредка пересекали небольшие пушистые облачка и совершенно не мешали лучам ложиться на луга.
— Ты никогда не задумывалась, — Венти взглянул на небо вслед за ней, — что люди даже в разных уголках Тейвата смотрят на одни и те же небеса, на одни и те же солнце и луну?
Вдруг мурлыкнули струны лиры:
«Есть старая песня: в ней горечь и соль на ладони,
В ней те, кто вернулся, и те, кто остался в бегах.»
— Догадаешься, о какой речь? — поинтересовался бард.
Беатрис помрачнела:
— Думаю, я знаю, о чем ты.
«А тот, кто уходит, он слышит не голос — дыханье,
Он слышит, как ветер сквозь пальцы уносит тепло.»
— Многие понимают ее однобоко. — В голосе Венти даже возникла нота горечи. — Кто-то думает, что она про тех, кто ушел, кого ждут. Другие — наоборот, про оставшихся и ждущих. И редко кто вспоминает, что истина — по обе стороны.
«И самое трудное в этом пути — расставанье.»
Беа поняла, о какой балладе заговорил бард — за последние несколько лет она все чаще стала звучать и в репертуаре менестрелей, и у напившихся вдрызг горожан. В годовщину отъезда экспедиции — она не была официальной датой, но дни все же считали — ее запевали раз за разом. И каждый раз у Беатрис щемило в груди. Она не выносила этой баллады.
«И строки той песни гласят:
Лети со мною в небеса,
Скорее, я зову тебя…»
Венти продолжал перебирать пальцами струны, но когда Беа остановилась, он обернулся и опустил руки. Бард все еще улыбался, но уже как-то сочувственно.
— Знаешь, ветер тот еще болтун. Он любит ловить чужие слова, уносить их далеко-далеко и говорить ими. Он может рассказать, как на той стороне любят и радуются и как сильно ждут — с невыносимой тоской и болью.
Беатрис уже давно не девочка, и с годами ее душа должна была лишь зачерстветь, однако песни, подобные той, которую завел бард, пробуждали внутри что-то, что Беа раз за разом пыталась затолкать поглубже. У нее не дрожали руки, не наворачивались слезы, но вместо этой «романтики» на нее накатывали тревога и злость. А еще Беатрис вспоминала другую балладу: где бойцы отправляются в битву и возвращаются ходячими мертвецами. Но будет ли кто-то ждать покойника?
Вода заливала глаза, одежда, насквозь промокшая, противно липла к телу и сковывала движения. Глаз бога под курткой грел и светился, алыми лучами пробиваясь сквозь швы и раскрытый запах. Он оказался почти бесполезной стекляшкой: приложение пиро к подошвам не спасало, и ноги скользили по мокрой траве и размокшей в грязь земле. Ко всему прочему, фигура Беатрис из-за света оставалась слишком заметной даже в ливневой стене; она жалела, что скинула потяжелевший от дождя плащ на одного из агентов.
Беатрис в очередной раз поддалась любопытству и безрассудству, за что должна была поплатиться. В ее распоряжении оказались списки тех, у кого по рукам — за многозначные суммы моры — ходили глаза порчи, и даже какой-никакой компромат на одного из Предвестников. Она знала, что так близко подбираться к Фатуи — риск. И он не оправдался. Перед ней встал выбор: или добраться домой живой, или сгинуть на Фонтейнской земле вместе с несомыми знаниями, — и никак иначе. Эмиссар на то и был эмиссаром, чтобы с кротостью невинной девы держаться тени и не оставлять следов.
Она смахивала воду с бровей, ресниц и век, бежала почти вслепую, но даже через шум дождя и собственного сердцебиения она все еще слышала двух преследующих ее агентов. Где-то впереди — лодка, и если бы у Беатрис имелся хоть малейший шанс оторваться, эта лодка унесла бы ее в воды, после — к берегам Берилла, а оттуда — рукой подать до Пуассона, где она смогла бы укрыться и выдохнуть. Но лодки все не было видно.
Мимо головы фиолетовой вспышкой с треском пронесся заряд, из-за которого зазвенело в ухе. Беатрис с запозданием качнулась и едва не свалилась, поскользнувшись на кочке. Так больше не могло продолжаться.
Беатрис знала, что такое ждать. Всю жизнь ее ждали — дома, в штабе, на перевалах, в портах. Родители, курьеры на границах, Варка — особенно Варка. Она всегда возвращалась. А если не вернется сейчас, он все равно будет ждать. Прождет день, другой, а через пару недель узнает, что не вернулась, потому что погибла.
На бегу она выдернула из-за пояса короткий кинжал и, попав по пальцам, срезала ножны с мечом с ремней. Резко остановившись, Беа с лихого разворота замахнулась и сердечником, плашмя ударила одного из нагнавших ее Фатуи. Пока тот был дезориентирован, она рванула ко второму, с мушкетом. Кинжал, охваченный пламенем, почти вошел в глаз застрельщика, но он вовремя поднял оружие и закрылся им, из-за чего предплечье Беатрис врезалось в ствол, и руку — и так промерзшую — свело болью. Агент попытался поднять мушкет, дуло почти уперлось Беатрис в губы. Она отпустила ножны и тут же перехватила меч за рукоять; под собственным весом ножны опустились и с глухим стуком упали на землю, обнажив лезвие. Коротким движением острие резануло по чужой щиколотке — даже не столько чтобы нанести существенный вред, сколько отвлечь. Агент вскрикнул, ослабив хватку на мушкете, и Беа, снова замахнувшись, вогнала кинжал в его голову так, что пламя тут же скрылось в глубине глазницы.
Не успела Беатрис полностью развернуться, как бок сверху донизу, к бедру обдало жаром — таким, что она на мгновение потерялась в собственном крике и ощущении, будто этот жар разом охватил все тело. Прожигающую боль не заставил отступить и собственный огонь, обычно импульсами расходящийся по жилам. Она упала на колено с пораженной стороны и судорожно попыталась захватить ртом густой и холодный воздух. Глаза слепило сильно отдающее фиолетовым пламя, разлившееся по двум изогнутым лезвиям и продолжающееся на запястьях агента. Фатуи занес клинки, и Беатрис в последний момент успела нащупать и сжать рукоять меча. Оглушительный лязг перебил шум дождя; брызги, сорвавшиеся с металла, с шипением тут же утонули в хаосе разномастного пламени. Беа с трудом, крупно дрожащими руками удерживала меч в двух местах: одной — вцепившись в рукоять так, что гарда вдавливалась в пальцы, второй — упершись ладонью в тупое рикассо, — пока агент продолжал давить скрещенными саблями и нагнетать вес.
Беатрис отшатнулась. И тотчас, сгруппировавшись, подалась обратно вперед, вгоняя меч, прошедший аккурат над руками Фатуи, ему под подбородок. Беа застыла. Через несколько секунд мертвец повалился на землю, едва не потянув Беатрис за собой. Бедро и бок все еще жгло, под курткой и рубахой был горячо и мокро. Она осторожно коснулась пальцами разрезанной и опаленной ткани, но кровь, отпечатавшуюся на подушечках, тут же смыл ливень.
С болезненным шипением Беатрис медленно и осторожно поднялась. За пазухой она все еще ощущала часть бумаг, которые умудрилась стащить и припрятать. Лодка. Беа осмотрелась, но ничего не могла разглядеть — глаза слезились, дождь все еще заливал лицо. Собрав себя в кучу, она вернула кинжал, кое как привязала ножны к поясу на огрызки ремней и пошла вперед.
Ее подвел только скользкий каменный утес у самого берега.
Символ Героя Мондштадта все высился и высился на горизонте; несмотря на ветер, зеленый массив кроны почти не шевелился, и дуб был больше похож на спящего исполина, сторожащего статую Барбатоса. Оттуда по тропинке в сторону основного тракта двигались две фигуры. Узнать в них Путешественника и Паймон оказалось удивительным, и Беа глухо усмехнулась — прямо-таки день встреч.
Паймон, видимо приметившая Беатрис издалека, замахала ручкой уже на подходе:
— Ой, это Беатрис? Беатрис, привет! У тебя такое красивое платье, мы тебя еще в нем не видели!
Когда они втроем поравнялись, Беа поприветствовала их кивком.
Паймон тут же продолжила разговор:
— А куда ты идешь? К Варке?
Путешественник бросил на Паймон быстрый предупреждающий взгляд, но та лишь непонимающе подняла брови.
— Давно он там? — поинтересовалась Беа.
— Мы разговаривали с ним недолго, — отозвался Путешественник. — Когда уходили, он сказал, что посидит еще немного и позвал выпить, как вернется в город.
Паймон активно закивала:
— Ага! И сказал, что угощает! Паймон соскучилась по цыпленку и ягодной газировке.
— Мне кажется, он опасается Джинн, — Путешественник посмеялся. — Она утащит его в кабинет прямо с кружкой, как только завидит. Вчера так и сделала.
Он немного помолчал, а потом вдруг добавил:
— Знаешь, все-таки здесь он как будто ожил. Приятно смотреть. Он всегда активный, но… Не знаю. Нам доводилось просто сесть и поговорить, когда мы были в Нод-Крае. — Путешественник поймал взгляд Беатрис. — Когда речь заходила про Мондштадт, у него глаза загорались. Одно дело получать письма, другое — забалтывать Мику или меня. Он всегда спрашивал про всех. В подробностях.
Паймон снова закивала:
— Он никого не забывал! Спрашивал, кто как живет, кто чем занят, кто как изменился.
Беатрис повела плечами:
— Он давно не был дома. Понятно, что такие «донесения» для него были отрадой.
Повисла затянувшаяся пауза. Когда Беатрис подняла руку, чтобы попрощаться и продолжить путь, Путешественник вздохнул и заглянул ей в глаза.
— Слушай, я видел встречи после разлуки. И сам через это проходил. Что я хочу сказать… Самое страшное — это не попытка заговорить, а первые секунды, когда люди смотрят друг на друга. Потом становится легче.
Его речь застала Беатрис врасплох.
— Я… Спасибо?
На это Путешественник ей только кивнул.
— Мы пойдем, надо возвращаться.
Беатрис нахмурилась. И у него, и у барда сегодня открылась какая-то невероятная способность залезать к другим — к ней — в голову, и они почему-то посчитали, что она заслуживает… Утешения? Ей не нравилось это признавать, но что слова Венти, что слова Путешественника, так ловко поддевшие ее собственные мысли, действительно успокаивали, пусть и не могли полностью развеять сомнения, зревшие и разрастающиеся по нутру на протяжении нескольких лет. Она не могла так долго обижаться — с возрастом это проходит. Но именно сомнения и тревоги всегда оставались тем, что не вытравишь ни вином, ни огнем.
За окном шквальный ветер пригнал тяжелые иссиня-черные тучи. Вдалеке уже громыхало. Беатрис почти молилась Барбатосу, чтобы этот разговор поскорее закончился и она успела доковылять домой, не вымокнув до нитки.
— Беа, я не возьму тебя с собой. — Упертость Варки оставалась крепче стали, выплавленной для самого большого и износостойкого меча.
— Сколько раз тебе повторять: эта экспедиция — не приключенческая прогулка и не вылазка до ущелья на месяц-другой! Я тебе нужна, тебе нужно больше опытных рыцарей. Одних Фредерики и Шеймуса мало, понимаешь?
Беатрис до побелевших костяшек сжала перекладину на костыле и сделала еще шаг вперед; длинная юбка запуталась в ногах, Беа шатнулась и вынужденно схватилась свободной рукой за край стола.
Свечи на канделябре под потолком раздражающе трещали, ветер свистел и задувал в щели между ставнями. Раздражала ноющая боль в теле, тугие повязки, неудобный костыль. Раздражал и Магистр, который если и решил что-то — от своего уже не отступится.
— Они справятся. Не мне тебе рассказывать про их опыт.
Варка стоял к Беатрис спиной, упершись лопатками в задвинутый вплотную к столу стул.
— Справятся? Варка, чем дальше на север — тем больше проблем, особенно для такого большого формирования, какое ты тащишь с собой. Кто-то должен будет решать конфликты внутри чужих регионов, и лучше, если это будет кто-то компетентный. Я молчу вообще, что в Нод-Крае документальная и законодательная пропасть. — Она помолчала несколько секунд, затем добавила: — Ты Магистр не для того, чтобы все взваливать на свои плечи, а для того, чтобы грамотно распределять обязанности и нагрузку.
— Этим я и занимаюсь. — Варка мотнул головой. — Поэтому ты не едешь. Здесь тоже должен кто-то остаться. Я верю в светлую голову Джинн, но я хочу, чтобы кто-то мог ей подсобить. Кто-то приземленный. — Он с тяжелым вздохом наконец развернулся и положил пальцы на изголовье стула. — К тому же, взгляни на себя — тебе очень идут платья. У тебя наконец появилась возможность расслабиться и пожить для се-
Эти слова стали ударом под дых.
Беатрис перебила его:
— Я не светяшка в горшке на подоконнике, чтобы быть «приземленной»! Я, Бездна тебя дери, капитан-посол и эмиссар Ордо Фавониус!
Она поджала губы; глаза, вдруг наполнившиеся влагой, защипало. Варка смотрел на нее, но молчал. Они оба знали, что с недавнего времени это заявление стало неправильным, ложным. Церковь помогала Беатрис оправиться, но с тем следом, какой оставила на ней Фонтейнская поездка, о дальнейшем пути рыцаря Ордена можно забыть. Пожалуй, она еще могла бы составлять официальные письма и обращения, помогать с документами, быть за плечом у Джинн — но в остальном? Только уйти на покой.
И самую сильную боль причиняли не ожоги и скверно срастающиеся кости, а понимание, что она, похоже, больше не нужна — ни как рыцарь, ни как женщина.
Когда Беатрис сошла с каменной площадки и переступила в траву за статую Архонта, послышался голос Варки — на тон выше, чтобы его, развалившегося под деревом, все еще было слышно:
— Что, передумали и решили принять мое предложение?
У Варки получалось строить из себя дурачка, но это не всегда прокатывало; Беа прекрасно знала, что у Магистра слух лучше, чем у некоторых Фавонийских разведчиков, а потому ее встреча с Путешественником на тропинке не могла остаться незамеченной.
— Не ждал? — только и спросила она, медленно ступая по сбитому большими корнями рельефу.
Варка быстро поднялся и в несколько крупных шагов спустился навстречу Беатрис с протянутой рукой.
— Я совру, если скажу, что не ждал.
Беа взялась за его руку и поднялась на холм уже с крепкой опорой.
Она почувствовала на себе изучающий взгляд, и решила смерить Варку таким же. На руке, которой он поддерживал ее, красовался новый шрам — она уверена, что раньше его не было: предплечье пересекал длинный, широкий, еще розоватый рубец. Беа отпустила его руку и скользнула пальцами выше, чтобы коснуться следа — рваный и еще немного твердый, относительно свежий. Ей невольно представлялось, сколько таких за несколько лет появилось на его теле.
Они остановились и еще несколько секунд продолжали рассматривать друг друга. Варка изменился. Беатрис тоже.
— Тебе все еще идет это платье, — заметил Варка и улыбнулся. Сложно представить, какая сила Тейвата позволила сойтись в этой улыбке и вине, и горечи, и почти щенячьей невинности.
— Спасибо, — Беа кивнула и улыбнулась одними уголками. — У меня и правда появилось больше времени и поводов носить что-то нарядное. — И все-таки она умолчала, что это платье годами пылилось в гардеробе.
Варка снова протянул к ней руки, мягко — насколько мог — обхватил локти большими ладонями и немного подтянул к себе. Беатрис сделала шаг навстречу, вглядываясь в небесно-синие глаза; ее ладонь легла на очерченную челюсть, и жесткая светлая щетина слегка уколола кожу.
— Ты постарел. Но улыбка все та же.
Варка положил свою руку поверх ее, сжал пальцы и, отняв ладонь от щеки, коснулся ее обветренными губами. Он прикрыл глаза и после глубокого вздоха принялся говорить:
— Я скучал, Беатрис. Я думал о тебе. Много думал-
Беа прервала его:
— Тебе не нужно объясняться. Я не для этого сюда пришла.
— Дай мне сказать, — Варка нахмурился. — Ты была права. Порой тебя сильно не хватало. Самое отвратительное, что все это в письмах не решить. Я думал, ты злишься.
— Долго злиться нельзя, — она покачала головой. — Если бы я столько злилась, от меня ничего бы уже не осталось.
Беа вдруг запустила руку под его камзол, потянулась к поясу, нащупала подсумок и вытянула флягу. Да уж, привычки и правда не вытравишь ни вином, ни огнем. Она открутила крышку и сделала несколько маленьких глотков. Крепкое спиртное обожгло рот и горло и заставило поморщиться. Прежде чем что-то сказать, ей пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы согнать вяжущую язык терпкость.
— И я не смогла бы радоваться вашему возвращению. Но я здесь, и я рада. Вы живы. Ты сделал то, зачем уходил, ведь так? Я молилась, чтобы эта экспедиция не стала олицетворением той старой песни.
«А утром стали их останки
Все в ряд, как на могилах камни…»
— Ты дома, Варка.
Мондштадт и его люди всегда оставались для Варки тем самым домом, ради защиты которого он лез из кожи вон. И Беатрис хотелось верить, что за столько лет это не изменилось.
— Я дома, — эхом произнес Варка.
Он перехватил флягу, но Беа не собиралась ее отпускать, наоборот, только подтянула ее ближе к себе, заставляя Варку стать вплотную. Она смогла лучше рассмотреть его лицо: у уголков глаз залегла едва заметная паутинка, линия губ стала четче, — теперь он выглядит сильно взрослее. Он подался вперед — самую малость — наверное, по привычке. Беатрис замерла.
И в моменте — ветер. Теплый, порывистый, пахнущий травой, речушкой и свободой, он ворвался между ними, коснулся ее губ, его губ, принес что-то маленькое и пушистое. Семечко одуванчика пролетело в сторону заката.
Беатрис проводила его взглядом — оно закружилось, подсвечиваемое светом уходящего солнца, поднялось выше и исчезло в розовом золоте неба. И только потом Беа выдохнула; она не заметила, как задержала дыхание.
Варка смотрел на нее. Беатрис помотала головой и сделала шаг в сторону; его пальцы небольно, но крепко сжались у нее на запястье, когда она попыталась ускользнуть.
— Я никуда не денусь.
Когда хватка ослабла, Беатрис принялась спускаться к статуе.
Ветер стих.