Archive of Our Own

И ветер умолкнет ночью,

обряженный черным крепом.

Но ветер оставит эхо,

плывущее вниз по рекам.

А мир светляков нахлынет —

и прошлое в нем потонет.

И крохотное сердечко

раскроется на ладони.

Ф.Г. Лорка.

– Педро, – так звали кэнналийца-пажа, прислуживающего Ричарду, – постелите герцогу Окделлу у  меня в палатке. Оруженосец поклялся честью разделить и бой, и сон своего монсеньора.

***

С каждым днем совсем ничего не замечать было все сложнее и сложнее.

Сперва, конечно, это «ничего» можно было спихнуть на бессонные ночи, проведенные в обнимку с вином, или, когда Рокэ Алве наскучивал этот вариант, а он наскучил уже через два дня, на оруженосца. Однако, как не подумай, было дано, запечатано, как столетний бочонок вина в веках то, что Первый маршал Талига стремительно терял лоснящийся блеск волос.

В Варасте все усугубилось. Вероятно, из-за пыли, что не только выдирала пряди, но и порошила их белесым налетом. Казалось, будто среди локонов нет-нет да проклевывается седина. Виной всему, думал Рокэ, был молодой и несносный оруженосец, бросающий на любой неосторожный взгляд «да как вы смеете!», чем заставлял тянуться руке если не к кинжалу, то к бутылю. Слушать восклицания о «Чести!» и «чести…» на трезвую голову было невозможно. По крайней мере, так внушал себе Рокэ.

С началом Варастийской кампании в весьма нескладном юноше обнажилось нечто. Ричард, которому уже давно вошло в привычку на очередной дневке слышать от эра распоряжения поселить в его палатке оруженосца, как, к слову, и следовало оруженосцу, расположившись в предгорье Сагранн, попытался укрыть монсеньора одеялом, при этом обиженно и стыдливо опустив глаза – «эр Ро… монсеньор, вам же холодно!»

Степь и правду была обманчива. Ее дневной зной, перетекающий во влажные и туманные вечера, внезапно настигал морозными и ветреными ночами. Щепки и вички, содранные с одиноких деревцев, попусту трещали в жерле жаровни, неспособные дарить тепло. От зяблости спасали лишь шкуры козопасов и переплетенные в объятьях руки и ноги.

Ричард отворачивался к стенке, но даже так чувствовал, как рядом дышат. Сперва тяжело, протяжно, но вскоре движения груди и прижавшейся спины становились мягче. Через некоторое время, когда дыхание вовсе замедлялось, Ричард отсчитывал еще немного, поворачивался, натягивая шкуры до ушей, прижимался щекой к спине перед собой, поддевая губами выбившиеся из косы волосы. Было стыдно и только звезды, заглядывающие через щели натянутого полога, могли видеть, с каким трепетом он прилипал всем телом к другому, что даже во сне не могло достичь покоя.

Рокэ вздрагивал, утягивал одеяла на себя, а Ричард так и засыпал, уткнувшись лбом между острых лопаток. Он перекидывал – или это был сон? – руку через талию, обнимал, ведь всегда думал о том, как эру холодно даже под всеми кошкиными одеялами.

Внезапные приливы заботы на этом не кончились, как бы Рокэ не пытался пресечь их тренировками – Дик был только рад. Можно было без зазрения совести касаться тела монсеньора, прижаться к нему такому – шальному, орудующему издевками многим лучше шпаги, повторить изгибы спиной. Позволить обхватить грудь означало сдаться, но Ричард был совсем не против, чтобы его трепали по волосам, сжимали в улыбку тонкие губы – «признаю, фехтовать вы стали чуть менее отвратно».

В глазах эра Рокэ сверкала тьма, клубилась, охватывая все затихшее пространство. Через ржание лошадей и разговоры часовых, когда поднимутся первые рядовые, а за ними на утренний строй стянутся и генералы, станет наливаться виноградной патокой рассвет, но царствующая ночь скрывала все: и тихий смех, разделенный на двоих, и отблески рапир.

– Вы обращаетесь со шпагой также, как юная эреа, впервые узревшая мужские прелести на брачном ложе, – Ричарда оглушали слова. Сердце билось в пятках, пальцах, ушах, но только не в груди. – Не бойтесь меня ранить, ну же. Вам все равно не достать. В бою вас никто не будет холить и лелеять, как это делаю я. 

Седлая чужие бедра и поднося кинжал к горлу, Ричард, конечно, знал, что эр поддался. По-другому быть не могло.

– Убиты, монсеньор, – но это ничуть не помешало победно выдохнуть, переводя дыхание и ну же, Дик, соберись, проносилось в голове, не смотри, как кудри, подобно виноградной лозе, обрамили завитками острые скулы и лоб.

– Убит, и вправду! – эр Рокэ улыбнулся в ответ, сдул с глаз волосы; победно, будто не его оруженосец стал в этот раз победителем, а он – проигравшим, заломил бровь. – Встанете с меня или будем так и сидеть? Точнее, вы – сидеть на мне, а я – лежать.

– Простите, но не думаю, что в пылу сражения ваш противник будет повиноваться вашим желаниям и… холить и лелеять, так вы выразились? – лицо эра Рокэ совсем близко, и Ричард совершенно точно смог бы описать после, как на лбу проступила испарина, блестящая в огнях факела.

– Как вы смешны, юноша… – подняв руку, которую тут же оголил съехавший рукав, он запускает пальцы во взмокшие волосы, легонько смахивая русую отросшую челку. – Ох, только не обижайтесь, вы еще забавнее в этом. Все дело в том, что все мои неприятели оказываются мертвы до того, как я заговорю с ними или, тем более, изъявлю свои желания.

Дышать представлялось чем-то непреодолимым, когда из грудины к пупку стекала тягучая, еще молодая смола.

– Если хотите закончить дело, а то уже изрядно опостылела эта морока, – попутно поправив сбившуюся влево горловину рубахи, Рокэ перехватывает сжатую в кулак мальчишескую ладонь, – полосните здесь. Распорите горло.

Как по парусине идет лезвие – тоньше вен, так и после него раскаленным вином – пальцы по шее. Ричард знал, если закрыть глаза и напрячь руку, то на белую рубаху и ее рукава брызнет кровь – не его, чужая.

Сейчас он не хотел ничего. Ничего: ни этой ночи, ни тазовых косточек, упирающихся в ляжки. Ни находиться здесь, за палатками. Не в этой реальности, без своего имени и, наверное, фамильного клинка, которым кого-то непременно нужно было убить. Ему всегда нужна ненависть, а не плоть, этому оружию, а Ричарду наоборот – тепло тела, как ни стыдно признаться. Сглотнуть слюну – вяжет…

– Откиньте кинжал, – Рокэ выбивает из рук лезвие, тут же откатившееся в сторону, в последний раз блеснув витой рукояткой в сухостое. – Запоминайте, корнет. Вдруг вас разоружат…

Он прижимает ладони к шее, в мягкой и податливой ложбинке нащупывает артерию. Дик проделывает тоже самое, чувствуя вспышками проносящееся сердце.

– Хотите лишить человека сознания, надавите чуть сильнее, – на шее Ричарда растекались пятна, он повторил нажатие, хотя голова уже становилась неуклюже тяжелой. – Да, вот так. Ну, а если заделаетесь в убийцы, то…

– Уподобится вам? – руки не теряли силы, давили. В глазах темнело – эр бледнел, но не говорил отпускать, хотя лицо искривилось в презрении. Воздуха становилось меньше, смерть доставала последнюю жизнь из легких. – Ни за что.

– А вы быстро учитесь. Неудивительно, зная, кто вас наставляет, – на смену пугающему молчанию приходит привычная усмешка. – Вам не стоит терять бдительность, распаляясь на высокопарные речи. Глупо на войне искать убийц и жертв. Вы и сам явно не относитесь к последним.

Стоит лишь моргнуть, собрать в кучку мысли, чтобы ответить на подкол, как небо мешается с землей. Повержен, прижат, унижен. Вновь.

– Победа опьянила вас и вы забылись, – лежащий теперь на траве Дик мается, пока жар хлещет по лицу спешными пощечинами. Какой-то бред, верно, все дело в не отступившей после дня духоте. – Запомните, юноша. Как хороши бы вы не были в фехтовальном мастерстве, лучше не трепать лишний раз языком.

Эр Рокэ сжимает бедра так, что шевельнуться оказывается невозможным. Руки вдавлены в землю за головой почти мертвой хваткой. Ричард точно знает, что на запястьях останутся браслеты синяков, которые придется прятать под кружевами колета, благо Алва не скупился на оборки и излишества для одежды своего оруженосца.

Лицо щекочут свесившиеся из косы волосы, к которым ночью, но только не сейчас, то ли со звериной жадностью, то ли с глупым трепетом прижимались губы. Дикон вздыхает. Там, в темноте уже потухших костров и прекративших лететь на свет мотыльков все это было неважным. Лишь почти нагое тело рядом точно также, как сейчас, одна подушка на двоих.

Та ночь потеряла грань и смешалась с этой, стала явью. Страшно мыслить, даже попробовать почувствовать, что все, что он хочет сделать с Алвой станет настоящим. Не его, а их... Ждать, притаиться, пускай картами играет пока кардинал Сильвестр – говорил дядюшка Эйвон, кивал ему эр Август. Но скоро будет поздно – и нанести удар, и разлюбить.

– Опять витаете в облаках, юноша. Подите-ка охладитесь.

Рокэ устало накрывает глаза ладонями, слезая.

Среди изгибов Рассанны пухли горечавки. Вслед с желанием вытеснить туманы, впитывающиеся в землю, поднималось солнце, палящее в пути. Не желая свалиться с лихорадкой, приходилось покрывать тело лишним тряпьем.

Следуя за монсеньором, Ричард неизменно держался на полкорпуса дальше, четверть бье ниже, три удара сердца чаще. Питье не помогало оправиться от жары: мочило глотку, но не утоляло жажды. Захмелевший после опрокинутых внутрь настоек, добравшись наконец до очередной стоянки, он уговаривал эра выпить теплого отвара или вообще подливал вместо вина козье молоко.  

– Монсеньор, вы же умрете, если будете так много пить! – и Рокэ приходилось утешать хныкающего юношу, залпом выпивая все предложенные и, по мнению страдающего, целебные снадобья.

Фехтование, как и предполагалось Алвой, все же остудило пыл, и непредвиденная нежность Ричарда быстро сошла на нет. Теперь он грустно качался в седле, бессмысленно разнося по всему эскадрону или лагерю поручения и письма. В растрепанных волосах и сгорбившейся спине угадывалась тоска, и Рокэ долго провожал взглядом, следуя рядом с Соной, как оруженосец не смотрит вперед, закусив край нежной губы, попутно не замечая ничего вокруг себя. Да и что нового можно рассмотреть в мертвых землях, тянущихся, наверное, не меньше чем от горизонта и обратно? А вот его самого, похудевшего и бледного, следовало посадить рядом с жаровней, накинуть два одеяла, отпоить теплым кэнналийским. Быть может, обнять. Определенно, мальчишка тут же заалеет щеками, непривыкший к вниманию. Дернется, сорвется тихое «эр..», а рот, смоченный вином, растянется, конечно, еще не в улыбке, но маленьком удовольствии. Он попытается его скрыть, опустит взгляд и только под глазами оттенятся ресницы… Рокэ открывает глаза, когда размышления прерывает горн.

Все пришлось на ночь – и потушенные лампады, и летняя жара, сменившая заморозки. Оголивший плечи Ричард еще долго рассматривал, как из косы, что заплетал эр на ночь, разлетались вороньи перья. В темноте многое может привидеться.

– Вы правда не хотите?.. – не было ли то ноющее чувство, когда эр Рокэ сжал бедра своими, дышал близко, ошалело, всего лишь плодом воображения?

– Угомонитесь, юноша, дайте поспать, – только и буркнул он, решивший, что его вновь желают согреть одеялами. – Советую лечь и вам. Не собираюсь завтра рядом с собой видеть сонного ызарга. Это приказ, ложитесь немедленно…

Если днем фигуру, мелькавшую родовыми цветами, и не менее разочарованное «эр Рокэ…» можно было забыть в веренице генеральских советов, то под вечер на душу, как и на землю, опускался тревожный холодок. Слышать от Ричарда собственное имя с приглушенным «р» и «к» на выдохе было выше всех сил. В одиночестве маршальской палатки думалось о том, как юноша вертится на койке, закутавшись одеялом по самый нос. Не спит – тоже мучается, поэтому и ворочается. Опять встрепанный, как маленький птенец.

Увидеть бы в тот миг его вздутую нижнюю губу, ведь он точно сопит, уткнувшись в подушку, и заламывает под щеку ладони, на которых на утро – а Рокэ видел на тренировках – отпечатывается наивный след.

Юношу не хотелось отпускать. Мысль не нова – прослюнявлена, передумана, выпита кувшинами вина, загнана в угол. На нее маршальская рука махает также безразлично, как отдает указ об очередном пушечном залпе.

Вечером Рокэ разливал по кубкам пряную касеру, на койке откидывался в шкуры. Место находилось и для Ричарда, плечом к плечу, пока не истлела последняя свеча. Отдергивалось покрывало, и не проходило и мгновения, как тот оказывался под боком – льнущий сама ковыль, хрупкий – клинок.

Все было просто: немой взгляд «можно?» и Рокэ притягивал к себе, отвечая «можно», расчесывал гребнем волосы, долго курил и тихо смеялся. Кутаясь в тонкую простыню, Ричард наконец переставал быть забытым в знойном дне, бесчисленных поручениях, колоннах войск, шествующих в Тронко. Он знал, что вечером после ужина все повторится. Эр Рокэ будет долго, даже после ухода эра Эмиля и отца Бонифация, чертить что-то на картах, чиркая пером, и успокаивать молчанием. Создавалось впечатление и Ричард в него верил, что вокруг замирают все люди, исчезают, а он сам забывает, что такое время. Потому что его теперь нет.

Карты боев и засад манили. В Лаик, неожиданно, военному делу обучали слабо, но здесь, наконец увидев маневренность и изощрённость армейского промысла на деле, хотелось окунуться в теорию с головой. Даже несмотря на то, что при первом взгляде казалось, будто фланги и позиции были описаны на старогальтарском.

– Юноша, напомните после приезда в Олларию назначить вам ментора, – Ричард похлопал глазами, но, хоть и запоздало, кивнул. – Вижу, в вас наконец проснулся интерес к промыслу вашего монсеньора?

– Да, эр… Монсеньор.

– Или… Лучше обратитесь к Курту, он будет втрое лучше всяких книжек и учителей.

Слова заставили невольно улыбнуться.

После утреннего строя, неизменно происходящего перед отправлением эскадрона далее, Ричард отбивался к левому флангу кавалерии. От него не могло укрыться то, как при неспешном переходе переговаривался с кем-то из личной охраны эр Рокэ, хвалил молодых корнетов. При том единственным, что было обращено самому Ричарду, являлось выцветшим «в позицию, Окделл!» или «вы вздумали спать в седле, герцог?» К удивлению, что не вызывало не злости, а просто тянуло что-то внутри, будто надолго прижатый к коже снежный комок.

По вечеру, когда разжигались костры, эр весь пахнул дымом и жгучим счастьем. Или был им? Острым, вертким, знойным… Кантина будоражила кровь и «соберано!», как с обожанием вскрикивали его люди, обнимал эра Эмиля, хлебал из общей кружки хмель, когда эр – хотя он не просил себя так называть, кэнналиец! – Хорхе поднимал сапоги до бедер и вязал на голову темные платки с бахромой. Эр Рокэ только играл, перебирая струны, свистел извивающемуся в танце мужчине.

Дьегаррон тянул за собой и его, Савиньяк же откидывался на свой мундир и отнекивался от диких плясок, ссылаясь на свое происхождение – мол, в нем течет другая кровь. Или вино, смеялся Дик, распиваемое прямо из бочонков ковшами.

Эр был отблесками огня – неуловимым среди легкой ткани герцогских облачений, за которыми вилось гибкое тело. Многие тянули руки, но всполохи, раз обманувшие встречным теплом, навсегда оставляли буграстые ожоги. Танцуя под отбиваемый сапогами ритм, он принадлежал всем и сразу: ызарговой степи, горящей толпе, старым друзьям, с которыми после, запев до невозможности – Ричард привык к грубым песням северных народов и все для его слуха было в новинку – горланистую песню, уходил к Рассанне.

Только в тишине палатки, прерываемой переливом гитарных струн, был, хоть и иллюзорно, но оруженосца.

– Вас трясет, как нахохлившегося воробья. Холодно? – лицо не улыбалось, улыбались глаза, на которых спадала пушистая кромка платка. На нем – птицы, цветы, серебро.

– Да… сядьте со мной, так теплее будет, – наверняка, раскидывал мозгами Дик, щедро поцелованный южным солнцем эр еще хуже его самого переносил здешние заморозки.

Внезапные мысли о Надоре отчего-то теперь не доставляли былого отчаяния и безысходности. Наоборот, странное желание, всплывшее из глубины, стоило только задуматься о том, как он бы одел на худые плечи эра соболиные меха, заковал тонкие запястья в перчатки из кожи, дарило что-то вроде сладости.

Уже глубокой ночью, близившейся к рассвету, Ричард смотрел, как подвязанные лентой волосы блестят в свете лампады, мечтал заправить выпавшие пряди, которые эр придерживал кончиками пальцев. Ричард закрывал глаза, тяжелая пуховая подушка манила прикоснуться к ней щекой. Сквозь полудрему было слышно, как мерно скрипит перьевая ручка. Видя то ли в отсветах на стенах палатки, то ли уже во сне диковинных зверей – розовых птиц с длинными ногами, он пытался не заснуть, чтобы чуть дольше видеть эра, закусившего губу и хмурившегося на письма. Посыльные наконец довезли депешу короля.

– Что вас так заинтересовало в моем облике, извольте узнать? – иногда тот все же замечал на себе заинтересованный взгляд, как и сейчас.

Ричард не отвечал. Может, все таилось в выпущенной из штанов рубахе, бесстыдно белой шее и груди, показывающихся в разрезе туники. Наконец снятых высоких сапогах со светящимися в темноте шпорами. Наблюдать бы часами за тем, с замиранием проносится внутри, как сухие руки, точно совсем не герцогские, вычесывают из волос травинки и листья… Эр Рокэ будет долго смеяться, если узнает об этом всем. Может, это и к лучшему, пускай смеется.

– Нет, ничего.

Ричард закрыл глаза, ведь знал, что через минуту-другую эр встанет, швырнет подальше письмо, может даже в огонь. Сжимая виски, вымочит в настое тряпицы, что лягут целительными примочками на воспаленные глаза. Из раза в раз, подогнув под себя ноги, Ричард сядет рядом – бедро к бедру. Не зная, как помочь унять боль, он примется, конечно, все также тихо, рассказывать про Надор, его озера и, несомненно, величавые скалы.

– Ну-ка, юноша, подвигайтесь, – время нещадно близилось к рассвету. Рокэ, стянув колет и отложив перстни в шкатулку, устало потирал глаза. Ему хотелось сказать что-то еще: даже лицо тотчас же приняло совершенно естественный вид. Не овеянное азартом войны, дерзостью, а обычной усталостью и даже – хотя в темноте могло и привидеться – мягкостью.

Но ничего не сказал. Также, как и утром, оставив после себя безмолвный ворох остывших одеял и смятую простынь. Сквозь сон Ричард не слышал, как эр уходил. И куда…

Отыскав в карманах снятых штанов зеркальце, Дик привел себя в порядок. Нужно было всего-навсего наскоро побриться, пригладить волосы, попытаться уж в какой раз заплести косу. Есть не хотелось категорически, как и выходить на дневной свет.

В палатке было душно, пришлось откинуть ткань полога, которая служила входной дверью. Ветер, несвойственный раскаленному утру, прошелестел раскрытыми страницами лежащих на столе дневников и книг. Одна из них, открытая на странице с красной закладкой, на которой Дикон выцарапал цветы и пчел, мягко пригласила за стол.

По новому листу расплывается клякса. Ричарду хочется, но не можется не думать, что из-за Алвы. Руки до сих пор трясутся после тренировки и вчерашнего выпитого. Из-за тоски – хмыкает материнским голосом над ухом. Дик ведет плечом.

Пока не тревожат поручения и в лагере относительно тихо, можно и доспать… Обозные слуги вряд ли проснулись, а среди палаток, видимых со входа, не снует молодежь, называемая так эром Куртом. Но как спать, зная, что после, уже ночью не придет желанный сон? Уж нет, лучше занять чем-нибудь руки, чтобы не докучала голова. Как раз переписать очередную главу, все равно накануне придется заглянуть к Вейзелю. Не получится поломать мозг над построением пехоты, так получится порисовать. К примеру, по горам лопоухих зайцев в кристальных, как облако чистых, сугробах или больших вепрей, непременно живых, свирепых, а не висячих без туловища в кабинете отца.

Ведя по листу линию, мысли чередуются, слепляются, выстраиваются одна за другой. Из-под пера вырастают колосья ржи, маки, маленькие незабудки. Дикон убирает маленький пейзажик как закладку, достает из придавленной книгой стопки свернутый в конверт лист.

На нем давно высохли старые рисунки. Вот Сона с цветком в гриве, вот Моро в высоких травах и меловой пыли. Огромных козлов, с длинными витыми в кольцо рогами запечатлеть не удалось. Жаль. Персиковые груди, которые прикрывает тоненькая ручка в позолотых браслетах, смущает. Лица девушки не видно – скрыто копной темных волос. Это бакранка.

Среди портретов получившийся смазанным Оскар с темной родинкой возле губы, рядом с ним – пушка. Пушка-то, наверное, стоит до сих пор, пуляет себе смерть, облаченную в металл и порох. А вот сам Оскар, имеющий привычку размахивать при разговоре руками, давно в земле, когда «старая развалина», именуемая Рокэ Алвой, все также пьянствует и, к слову, даже не сбирается разваливаться.

Надо убрать листок подальше. С него смотрят живые глаза уже мертвого человека. Так глупо мертвого, но отчаянно. Ричард не чувствует вины, лишь… Скорбь? Так почему и он не лежит в сухой земле рядом с тем, с кем пошел против Алвы?

Отвлечься… Дик бережно расправляет пальцами уголок самого красивого – девочки: Айри, Дейдри, Энди, которых он по памяти нарисовал еще в Лаик. Когда из стопки выпадает незаконченный портрет эра, Ричард хмурится. Нет, этот невозможный человек никак не мог получится таким, каким он его видел.

Жирнющая и уже потекшая тушь. Тыкнуть бы в нее... движением руки бездумно рисуются линии-лучики, отчего лужица мало-помалу становится расплывшимся черным солнцем. Около него вырастают елки, а вскоре и маленький перелесок. Он видел его столько раз… когда с Налем ходили на охоту, когда в Излом Айри звала покататься на санях.

Раздастся гул во сне лесов,

Зевнут тугие мхи

И закричит покой часов:

Треск льда, на нем – следы.

Ричард хмурится, перечитывая написанное. Зачеркивает, потом вновь возвращается к первой строке. Надор, дом, холод, а не эта докучающая жара и сухостой.

Старуха-зимь харкает грязью,

Молитва – мой удел.

На окнах стылых слезы вязью.

Храп лошадей…

Сегодня он уже молился. О матушке, сестрах. Здесь нет места для полного уединения, но это же быстро: сложить ладоши, прочитать заученную и давным-давно вплетенную в язык исповедь. Все также, как читать. В книгах можно быть собой и управлять тем, что написано – закрыть, пролистать до конца, чтобы подсмотреть судьбу героев, додумать. Среди сюжетов и бумажных интриг отыскивается счастье. Как и в молитвах.

Ветер. Вечер.

Насквозь обвитый тобой, наполненный тобой, упоенный, примятый.

Север.

И шерсть, и мех,

И шаль, и скрип

Поводьев в атласных руках.

Расщелин светленьких прорех

В губ наших уголках – в словах?

Нет. Он не скучает по эру Рокэ, просто к палатке подошли кони, за которыми не уследил коновод, но это точно не топот приближающегося Моро. Чушь. А руки у эра Рокэ и правда атласные, тонкие, тоньше его. И пальцы тоже…

А может, пальцев, скрещенных,

Увенчанных твоим-моим теплом,

Касаний робеньких кольцом,

Гаданиями о нас обещанных.

Где вьется мысль все о былом,

Что никогда и незачем. Все для тебя

И – кромка – для меня. Просить я не достоин.

Ричард встряхивает головой, подперев подбородок рукой. Он касался эра Рокэ и это было так...

Воздух прошлого потреплет судьбу,

Пальцы чьи-то – пулю, стрелу…

Она знает свой путь – в грудину. Дальше

Поджидает темень опустившихся шор.

Мы слепы. Они – многим раньше.

Когда сзади падает плошка, он дергается, только не хватаясь за сердце. Вдруг кто-то подсмотрит, найдет, прочитает... Определенно надо ложится спать. Как голова вдавливается в подушку, так за веками всплывают пути и вьющиеся под ногами полозы-дороги. Они все ведут, тянут, манят ступить… Терпеть невозможно. В руках снова перо – вот он, шаг.

...Поступь – еле слышная,

Босой – к тебе,

А ты – галопом, вскачь. Всевышняя

Воля – тебя поцеловать и отыскать в себе.

Тебя – во мне,

Меня – в тебе.

Смешно. До дури.

До хмеля, когда ты волнами

В своем дурацком ажуре.

И ночь.

Щеки заливает красками. О таком Рокэ он даже и не смел подумать. Желанном, близком в словах на бумаге. Ричард знает, что у эра множество красивых одежд. Даже сейчас он может покопаться в сундуках и отыскать среди шейных платков и камзолов на все случаи жизни, погоды и непогоды, те самые кружевные туники и... Чулки.

Я не спрошу зачем – ведь ясно, потерян смысл –

Все пройдет.

Как дрогнут пальцы на пальцах (и губы на губах?),

Как заискрится мед.

На «губы на губах» прорисовывается поперечная черта. Пальцы, холодные, дрогнувшие, придавливают мягкий рот. Какого это желать такого касания от своего… а кто он, этот эр Рокэ? У него, наверное, жесткие губы.

Недолго женщиной кувшином

Закатом в отписк воробьиный

Наших льется дней вино,

У каждого есть дно.

У тебя, у меня. У них – подавно и уж очень давно.

У нас недавно.

Ласка будней до сих мне скупа

Полна.

Ясна. Ты – не ясен.

Только молчание, треск, топот и даль.

В синеве серебряной сталь.

И кудрей твоих черных хрусталь.

Поймать бы. Дыханьем…

Тяжёлый вздох, который Дик не топит в себе. Он не умывается – просто плещет водой из таза на лицо. Нужно дописать. Будь что будет.

Ведь так кем-то придумано,

Что по весне тают снега.

Так и я по твоим ветрам камушками угрюмыми,

По твоим вихрям в твои брега.

Века.

Лета.

Где вьется твой виноград,

И юбки девушек – солнца,

И пальцы по струнам – все наугад!

И тихий наш стон прорвется.

Сольется.

И сердце – Создатель! – бьется.

***

– Прошу простить, сегодня вами займется Эмиль, – не поглядев на проспавшего оруженосца, Рокэ сгреб в охапку карты и кинул их на стол. – Не стойте столбом. Вы, должно быть ввиду своей беспечности, не замечаете, как идет время, но скажу вам, что оно бежит. Бегите и вы. Дам вам подсказку – по утрам Эмиль отсыпается, как ни странно, у себя в палатке. Разбудите его.

Рокэ уходил, оставляя Ричарда наедине с рапирой и Савиньяком, которого еще нужно было известить о том, что с нынешнего времени генерал стал не только, собственно, генералом, но и ментором оруженосца.

– Дикон, – он, спросонья, улыбался – просто. Колол, в отличие от Алвы, не словами, а кончиком шпаги, – стойку поправь. И локоть выше. Еще выше…

Переставляя ноги, отчего поднималась вездесущая пыль, Ричард впитывал каждое слово, смотрел эру чуть ли не в рот. Голова кипела и все в ней мешалось – руки, поворот кисти при ударе, контратака.

– Ты бьешь корпусом, открываешь бок. Прижми локти к телу и не размахивай ими. Должно работать предплечье и выпад делай от бедра. Давай.

В мире не существовало ничего: ни козлушек, блеющих на горах, ни пекущего в шею солнца. На заточенном конце стали играли блики. Также быстро раздался скрежет, поворот головы, чтобы не упустить цель – открытую грудь эра Эмиля. Ричард на ходу вспоминал отпечатавшиеся на сетчатке глаза приемы, где один соперник открывал плечо, делаясь уязвимым, чтобы обмануть, а после бил наотмашь и, если повезет, ронял на землю чужую шпагу.

С первого раза не вышло. Замолкший эр Эмиль сосредоточился на бое, не делая замечаний – это радовало, не давало отвлекаться и погрузится в себя. Контролируя и бедра, и даже наклон корпуса, перенося вес с ноги на ногу, Ричард пытался повторить последний маневр, который показывал эр Рокэ.

Когда наконец ему удалось продырявить одежды Савиньяка, солнце уже скрылось за утесом. Единственное, что сейчас утешало – вода, плещущаяся во флаге под деревом, в тени.

Нужно было отработать ранящий укол вниз еще раз. Ричард основательно прочертил степенный, чересчур медленный полукруг и уткнулся оружием в оружие.

– Быстрее, Ричард! Ступни должны быть мягче, – вместе с приглушенным конным перестуком раздался откуда-то издалека голос маршала. – И кто вас научил как курица прижимать руки к грудине? Легче!

Ричард не обернулся, но сделал все, как велел монсеньор. Чужая шпага коснулась земли с ноющим звуком.

– Нет, Эмиль. Мой оруженосец – не кукла, исполняющая одно и тоже. Он способен обманывать и виться вокруг твоей рапиры. Ричард, вставайте. Генерал, одолжите свое оружие, мое, к сожалению, осталось в палатке.

Даже окончательно упавшее за Сагранны солнце не облегчило ноши. Ричард еле двигался, каждый вздох будто выпускал все больше и больше резвости, с которым он только что парировал Савиньяка. Алва тем временем не нападал – ждал, прожигал своим ужасным, темным от багряного и туманного неба взглядом. Думай, соберись, – шептал под нос Дик. Так, сжать рукоятку, эр заносит шпагу, но по ногам становится понятно, что удара не последует.

Ричард выворачивается из захвата, обнажая спину, и лезвие проходит по черной рубахе.

– Да, вот так! – он не может засмеяться, все еще пытаясь вдоволь продышаться, утереть пот со лба, когда слышит воодушевление, захватившее и всего его, в таком же сбитом дыхании эра Рокэ.

Эмиль, попивая вновь невесть что, присвистывает – такого пожара, невидимого напряжения в перекрещивании обычной стали он не видел давно. Он бы соврал, если сказал, что Рокэ не беспокоится за мальчишку, не подхватывает взглядом, подстраивается под своего юношу, будто послушная вода среди камней. Он то позволяет себя вкусить, коснуться, то отходит дальше, а сам Ричард становится своим эром – даже наклон тела, большой палец на рапире в точности является Алвой.

– Ужасно. Вы словно дикий, но неуклюжий зверь, увидевший добычу, – эр Рокэ садится в тень и, отобрав у друга воду, поит ею Дикона. – Хвалю вас.

Подувший так кстати ветер осушает взмокшую спину, шею, волосы. Хорошо… Ричард поливает в ладони немного капель, ими же умывая лицо. Так течет радость и облегчение в покалывающих, будто натертых снегом, мышцах.

– Садитесь ко мне. Вы вряд ли удержитесь на ногах, лагерь не близок, – Рокэ убирает ногу из стремени, чтобы Ричард смог забраться в седло.

И он, еле держась, обвивает тонкую, что его и удивляет, талию, когда Моро переходит на галоп.

– Спит? – спрашивает Рокэ, лишь почуяв, как руки расцепляются, обмякают, спадают на бедра, а щека трется о плечо.

– Как же ты его любишь.

– Следите за словами, генерал. Юноша просто утомился, – Эмиль пожимает плечами, мол, быть по-вашему, Проэмперадор. Их дороги скоро расходятся.

– Птенчик мой, – нет, Эмиль даже не представляет, как Рокэ его любит.

Алва поворачивается и насколько это возможно проводит по диконовым волосам, целует висок, так и не способный отпустить мальчишку.

***

На утро Рокэ находил еще один седой волос взамен выпавшему клоку здоровых. Все подозрения помимо возраста, нервов и какого-нибудь заклятия, строились вокруг Рассанны, что снабжала армию чистой водой. Придя к такому умозаключению, Рокэ подарил своему пажу – вроде, Лоренцио, – новые обязанности. Вернее, одну-единственную – находить новые ручьи, не питающие реку, и, таская туда-сюда кадушки, приносить родниковую воду точно к его подъему.

Рокэ не мог смотреться даже в отражение гайифской пушки, поэтому разбить кагетов пришлось почти без артиллерии. Но тем и лучше – порох и ядра остались ждать лучших времен, а Проэмперадор перевыполнил план без лишних затрат.

Когда все предпринятые способы по спасению шевелюры не увенчались успехом, а надежды, как и силы, давным-давно иссякли, пришлось обратиться к местным бакранским шаманкам. Отец Бонифаций, не выпуская из одной руки горячительное, а из другой – рясу, пробурчал что-то про создателеву волю… Но уж что, а Истинного Рокэ вопрошать не имел никакого желания даже сейчас.

В лачугу к женщинам зашли вдвоем. Ричард косился, изучая их сморщенную, точно изюм, кожу. Он зачем-то представил эра Рокэ таким же – сгорбленным, низким, от старости беззубым. Вдруг облысение – это лишь начало конца? Однако колдуньи, посыпавшие на проплешины золы, не дали ответа и на этот вопрос тоже.

Подняв опустившиеся руки, Дик выслушал наставления отца Бонифация и принял рецепты мазей.

Втирая в затылок снадобье, он повязал на лицо ту самую повязку, в которую вцепился Рокэ, как в спасение, маскирующее позорное проклятье. Было непонятно, чем воняло больше – козьей настойкой, от которой так и тянуло кислым, или отстоявшимся крапивным отваром. Косынка же, напротив, благоухала морискими травами, дурманя голову.

– Юноша, оставьте, – тихо проговорил Рокэ, прикладывая к вискам пальцы, – это бесполезно. Вы только насмехаетесь надо мной. Я готов принять вашу месть за отца в виде дуэли, но точно не так…

– Но монсеньор, – Ричард видел, как в отражении единственного уцелевшего зеркала опустились уголки чужих губ и закрылись, будто скрывая слезинки, глаза, – это правда должно помочь.

В нос ударила горечь, глаза защипало. Чужая уязвимость давно стала привычной, но слабость эра Рокэ была иной. Обхвативши себя за плечи и сгорбившись, он отвернулся, прячась от взгляда.

Но он же был прекрасен…

Сам Ричард не знал – видел. В кругу костра от жара и касеры скулы эра Рокэ расцветали чуть видимой краснотой. Или, когда они вдвоем раскалив буржуйку, грели воду и тот брил его, долго причитая, что «несносный мальчишка» сделал его из уважаемого маршала своим цирюльником.

Грубые от оружия руки проводят по скуле, заправляя за ухо пряди.

– Перестаньте, – Рокэ отворачивается, перехватывая руку, – мне не нужны ни ваша жалость, ни ваше сострадание. Вы не вправе испытывать такие чувства… ко мне. Оставьте эту мороку другим и подите-ка вон.

Волосы выпутываются из хвоста, стекая по плечам кровью. Образ, достойный марикьярских красавиц. Ричард всегда думал, что они выглядят именно так: опускающие взгляд, сложившие тонкие руки, чуть вбок клонившие макушку, чтобы алмазы слез не задели их обласканные солнцем лица.

– Вы… очень красивый, эр Рокэ. Правда, – хотя совсем не то хотелось сказать. Красота – та еще оберточная пошлость. Здесь было что-то другое, оголенное, хрупкое. Ему пока что не было названия.

Ричард не врал, не врало и чувство внутри. С каждой хорной, пройденной по берегу к тогда еще неразбитому Барсовому ущелью, ему было позволено видеть все больше и больше. Укрывая облаками россыпь звезд, ночь близилась к завершению. Ничего не менялось день ото дня и поэтому он знал, что эр Рокэ вскоре встанет, плеснет в лицо принесенной только что пажами водой, попутно потягивая остатки вчерашнего пойла. До этого оставалось еще несколько часов: уже хрипели за пологом кони, затихли сверчки и прочая живность. Молодое солнце, степенно набиравшее высоту, било сквозь щели палатки.

Манило лечь обратно, но ноги были сырыми от росы. Дик сидел на краю койки, жаровня уже давно стояла молчаливая и пустая, и холод вступал в свои права – кусал за щиколотки. Хотелось запомнить навсегда миг, в котором застыло, как вода во фляге, время.

Эр близок, расслаблен. По подушке разметались волосы, одна ладонь подпирает щеку. Все же Ричард ложится, но не рядом, а поверх одеял и меха, как к отцу, читающему маленькому сыну в надорские снежные ночи. С замиранием притеревшись щекой к щеке, он чувствует мягкое сипящее дыхание, движения груди, а под ней – перестуком копыт Сердце. Как у человека… У Леворукого ведь его нет.

…Свистя и переливаясь через край, на костре закипает снадобье, кто-то из солдат зовет снаружи. Ричард поспешно вскакивает – внезапный шипящий звук отрезвляет. Выныривая из-под полога палатки, он хватает с треноги бурлящий котелок, а когда возвращается, чуть не роняет из рук. Сидящий к нему спиной Рокэ сжимает волосы, занеся лезвие.

– Стойте же вы! – Ричард, хвала Создателю и самому Рокэ, что научил маневренному захвату, останавливает казнь ни в чем неповинной гривы.

– А вы не понимаете, Окделл? Я намерен счесть ваши непристойные комплименты за… неподобающее поведение по отношению оруженосца к монсеньору. Но перед тем лишить себя некоторых… внешних изъянов, что стали предметов ваших насмешек.

– Эр… – впору оскорбиться, но Ричард лишь обиженно поджимает губу. Хотелось или швырнуть эту самую плошку с мазями, которое он все утро заваривал, или, еще хуже, пнуть какую-нибудь очередную кадушку со студеной водой. Может в конец расплакаться, уткнуться лицом в его плечо и рассказать все-все, что болит в душе, что лишь при взгляде на него, на такого невозможного него, рождает самые непристойные желания… – Не думал, что вы оскорбитесь моим… моими словами. Я хочу помочь.

Рокэ замирает.

–  Есть еще один способ предотвратить ваше… – как это назвать? –  …увечье. Хотя думаю, оно не сработает, – Ричард устало закрывает глаза, прикладывая к горящему от смущения лицу ладони, привычным, но чужим жестом проводит ими по вискам. Сорваться, не совладать с собою… и как он только мог?

Кажется, Рокэ весь втравился в нутро – запахом под кожу, разлился по венам и капиллярам вином – кислым, но Ричард знает, что сахарным. Как молодое кэналлийское. И не вытравишь же, не оторвешь от кубка губы, пока не захмелеет разум, не разомлеет тело.

– Расскажи мне, – хриплым шепотом перерезается грань титулов и чинов. Понизивший голос, эр Рокэ не пропадает после ночи, где учил курить, долго смеясь и потягивая вино. Где его губы впервые были так близко, показывая, как сжимать сигару… – Но если вам вздумается втирать мне в голову касеру, то буду вынужден отказаться. Предпочитаю принимать ее внутрь.

– Мне кажется, что вас кто-то проклял, – Ричард краснеет вдобавок и ушами, – вчера я был у одной знахарки, она сказала именно так.

Вспоминается, как женщина на корявом талиге скрежетала что-то про кару и звезды, но ее так и не удалось понять до конца. Зато дряхлая старуха, сидящая на цепи возле дома, взглянув в глаза Ричарду, завопила:

– …Проклятие энто, дитятко, спустилось на голову Ворона за все грехи евонные. Посмевший остричь барсовых детей, лишая их природной шерсти, отродье птичье обречено понести ту же участь, теряя свое оперенье…

– Вы хотите сказать, мне воздалось за то, что я обрил пленников? Зло, лишенное пышных покровов, слабеет… так ведь молвил наш святейший отец?

– По всей видимости. И чтобы избавиться от проклятья нужно возлечь с юношей. Его молодость пустит по жилам новую, уже чистую кровь вместе с общим семенем, – Ричард отвернулся, хватая ртом воздух. – Перед тем, как предаться… греху юноша, нет, не обязательно юноша, может, конечно, и девушка… она, ну или он, должны выпить священного молока и быть… невинными перед такими ласками, принимая… «клинок» оскверненного в себя.

Тишина виснет на четыре удара сердца, цепляясь за пылинки, подсвечиваемые солнцем.

– Вот только чувства при обряде должны быть истинными, а слившиеся в истоме тела должны быть не порождением похоти, а самым нежным страданием, – ни на что не надеясь, Ричард замирает. Одновременно хочется потянуться, коснуться ртом ко рту, как думалось когда-то. Или выстрелить себе в подбородок из мушкета, чтоб язык не молол чушь. Эр Рокэ же говорил не распаляться на высокопарные и какие же, герцог-герцог-герцог-Надорский, как монотонно повторяла матушка, глупые речи.

Мушкет поблескивал на прикроватном сундуке. Смешно, но уже до одури. Зияющее дуло подмигивает темнотой. Оно направлено прямо в грудь.

– Тогда, юноша, я обречен. Что ж, одним проклятьем больше, одним… – он выстреливает не в небо, а в такое банальное, как в романах Айрис, которые она читала в тайне ото всех, ричардово сердце.

Бежать, скорее, как можно дальше. Одернуть передний полог, вдохнуть полной грудью, пытаясь наполнить свежестью легкие. Лишь бы не видеть губ с надтреснувшей тонкой кожей. Никогда – никогда! – не вспоминать, каким эр Рокэ может быть. Ласковым, мягким, уязвимым – «я обречен». И обреченным, видно, – хотя и невообразимо – но тоже…

Висевшее несколько часов назад в зените солнце перекатывается к кромке земли. Лагерь пуст. Под сенью перелеска пасутся лошади, ленно отмахивающиеся от слепней. Ричарду хочется грохнуться прямо здесь, у ног кэналлийцев, но впереди дрогнувшей в нескольких местах линией, увитой пылью и плющем, простирается широкий пояс Сагранн. Зовет. В Надоре горы темнее, возвышаются, укрытые вуалью нетающих снегов. Здесь – бледные, расплывающиеся по горизонту. От одного только их вида начинает першить в горле, но камни – молодые осколки, говорят звонче, их песни переливаются, как горные ручьи. Не ровня столичным. Их приятно слушать, они долго стояли, сдавливаемые массивами и – ох! – посыпались, а теперь, свободные, смеялись и захлебывались в своем треске.

Ричард не седлает Сону. Травы, ставшие по пояс, стоило только отойти на пасадану от лагеря, бьют в нос уже распустившимся душком. Вода в реке, до берега которой приводят ноги, остужает.

– …Я никому не позволю прервать вашу жизнь, она мне, признаться, дорога, – это было после Дарамского сражения, вода была та же. Ей ведь нет конца и края, она соединяется с сестрами-реками дождем. – Меня мало тревожит, дорога ли она вам, ведь только я волен ею распоряжаться. Конечно, пока вы мой оруженосец. Сейчас я хочу, чтоб вы жили. И вы будете жить.

Рокэ распарывал пропитанную кровью рубаху, откидывал лоскуты в сторону. Стоя по колено в воде, наспех промывал рану, и течение, весело играясь на солнце, уносило винные разводы.

– Обопритесь на меня, ну же, – помимо студеных всплесков Ричарда обхватывали руки, не давая шлепнуться в воду. Кровь. Везде. Его? Но откуда… и рана еще эта, саднящая в ребрах, ужасная.

– Эр…

– Молчите. Помнится, я обещал взять вас с собой в Алвасете. Так что ж, труп своего оруженосца я волочить туда не намерен. Он, в отличии от вас живого, не сможет вкусить вина и задрать юбки всех красавиц. Ну и, конечно, выводить меня из себя. В чем же тогда смысл?

– Я так боялся, что вы…

– Все благодарности поберегите до завтра, – Рокэ наклонялся, укрывал тонкой простыней, стоило добраться до временно возведенной стоянки, – теперь же спите. Я посижу с вами.

И сидел, подперев щеки руками, словно держа на плечах усталость, затаенную в морщинах, сеточкой обвивших виски. Когда их образовалось так много? Провести бы по ним пальцами, разгладить и их не станет, и кожа эра станет гладкой… Ричарду казалось, что он букашка между пыльных витражей часовни – ссохшийся. Не пошевелиться, не вздохнуть.

– Постарайтесь заснуть и набраться сил. Утром нас ждет дорога, – вновь вереницы кавалерийских рядов, артиллерия, чинно плетущаяся сзади. Остается тяжело вздохнуть.

Через некоторое время Рокэ ложится следом, чем разрезает влажный воздух, что до сих пор пахнет кровью.

– Останьтесь со мной, мне… страшна эта темнота, она пробирается внутрь, – Ричард не мог объяснить, как пространство вокруг него становилось до смерти большим, выходящим за грани, и одновременно царапающим горло. Оно подхватывало его, качало, как на волнах, и как соленая вода, душило. А столичные камни мерзко смеялись, ныли, что их герцог позабыл дорогу домой и променял их на юные осколки Сагранн. Последние силились перекричать стариков. Пухли мысли.

Рокэ накрывал его зудящие глаза ладонями. Наступившая чернь за веками была иной – мягкой, бархатной. Не собиралась бледнеть, как и Рокэ – уходить.

– Не бойтесь, ничего не бойтесь, – и Ричард тянулся за касанием, обжигающим холодком колец. – Я обещал вам жизнь, так что ж, примите мой скромный дар. В конечном итоге он все равно будет возвращен моей смертью.

– Я не хочу быть обреченным на жизнь, что потом променяю на вашу смерть. Мне этого не нужно, – Ричард придвигался ближе, тревожа рану. Разглядывал, как замирало лицо напротив, упокоенное в подушке.

«Мне нужны вы», – лишь мысли, ведь язык был разбухшим и прилипшим к небу. Стоило его отрывать, осрамляя тишину такими ненужными никому словами? В голове – блаженно пусто, снаружи – будто ничего и никогда. Все стало равно перед широкой луной: дорогие шелка Домов, кинжалы с карасами, перстни с сапфирами. Ричард знал – все бесполезно, кем-то зачем-то почему-то придумано, и он тоже придуман, этот Ричард герцог Окделл, тан Надорский, не-его-Талигойя, жирные-толстолобые-неистинные-короли и их светлоокие королевы.

Но вместе с тем он – настоящий, без имени, без рода, просто тело, изнывающее от ран, что так легко можно убить. И эр Рокэ, сжимающий его руку своей, теплой и из плоти, тоже – настоящий. И его тоже легко убить. Но Ричарду – сложно.

Мрачная духота понемногу отступает, проваливаясь вместе со всеми бессмысленными вещами, что когда-то зачем-то, но не понятно зачем, имели для него смысл.

– Спи, – разрешение наконец вжаться лицом в дергающуюся грудь, утянуть за руку, чтоб та упала в беспамятстве сна тяжелым. Почти объятие. После, утром, в скрежете клинков и реве пушек, в подчеркнутом «вы» будет, конечно, иное. Будет, куда ему деться? Но не когда голос, переходящий в шепот, дарит негу, на незнакомом языке переливая такие же незнакомые слова. Когда в последний раз Рокэ хоть кому-то пел колыбельные? А Ричарду пел… и пел лишь ему.  

– Доброй ночи, монсеньор, – силы окончательно покинули тогда раненное тело.

На подходе к Барсовым Очам к Ричарду пристала бессонница. Ночи стали намного длиннее, наполненные не привычной тишиной, а редким гоготом птиц, грузно поднимающихся ввысь из камышовых заводей. Рокэ стоял на возвышении далеко от лагеря. Его невозможно было разглядеть в густой темноте, еще не разбавленной намеками приближающегося утра. Черная рубаха сливалась с беззвездной мглой, ветер игрался с тканью, трогал непокрытые волосы, выбивая из косы пряди.

– Скажите, юноша, вы когда-нибудь боялись сами себя? Того, чего захочет какая-то крупица в вашем теле, возьмет власть над вами? – в темноте его глаза больше не сверкали морем.

– Человеку Чести должно быть позорно испытывать страх и не суметь совладать с собой… – Ричард не любил врать и совершенно не умел этого делать. Но он боялся, как боится человек выбрать неправильный путь, когда друг отца зовет за собой, помилованный убийцей, с которым хочется остаться. Он ненавидит Рокэ Алву за все, но себя ненавидит больше. За поддернутые хмелью глаза Оскара перед расстрелом. За себя и то, что внутри до сих пор цветет безымянным.

– А если без ваших фанаберий? Сомневаюсь, что вы в свои три, пять лет, когда еще не были герцогом, задумывались о чести, – был ли смысл попусту тревожить тишину или следовало подойти и сжать мальчишечьи губы? Рокэ впервые не знал ответа на свой же вопрос. Он боялся, будто за плечами не было всех бесполезных лет жизни. – Страх перед самим собой и перед тем, что может пожелать разум свойственен любой твари, в руках которой есть хоть какая-то сила. И сжирает… тварь или желание внутри, решайте сами. Она не оставит на перепутье выбора.

– Зачем вы задаете этот вопрос? – «Откровение за откровение?»

– Вероятно, чтобы вы на него ответили. Но вы выбрали сжать кулаки и сцепить зубы, – «остановите меня… только вы можете это сделать».

Сель спустился на деревни – степь потеряла свое Око, подорванное артиллеристами. Не было не произнесено и слова, когда Ричард подхватил эра, кренившегося из седла, и протащил на себе к койке.

– Ричард, ты здесь?

– Вам что-то надо? – «тебя, тебя, мой мальчик».

– Нет, ничего. Это пройдет. Пройдет, станет лучше… – но когда пройдет, Росио? Когда ты, елозил в ушах собственный голос, вторя назойливым мыслям, перестанешь искать глазами светлую макушку или оттолкнешь, одним вечером наконец запретив ложится рядом?

Рокэ не мог найти себе оправдание. Горячий лоб вожмется в спину, губы подденут рубцы шрамов, выглядывающих из-под слезшей туники.

Рука потянется согнать тревогу, касаясь отросших волос. Опять поддержит – наведет прицел. Поправит стойку, проводя по талии. Вытрет гарь и копоть с щек, покрытых наивным пушком.

В руки Ричарда вверяли то, что стоило забыть на утро. «Сокровенное» осталось в треске, с которым мошкара слетается к костру и беспомощно сгорает в нем же. Пятне на простынях, некогда упавшей каплей, одиноко скатившейся с сухих, с корками, губ.

После об этом никогда не заговаривалось, будто и не было вовсе. Кануло в зной: ни шали, которой пришлось укутывать голые плечи эра Рокэ, ни смоченных в воде тряпок, что помогали унять жар. Исчезло. Ни немого взгляда – «не смотри, отвернись… прошу тебя, уйди», когда Ричард стирал с лица и груди липкий пот. Было и на кэналли – «останься, коснись, залезь под кожу… Притворись, что все не с тобой и не со мною».

Мой мальчик, притворись, что у нас нет прошлого, как и нет и не будет будущего, – в полубреде мысли склеивались между собой, дряблые, полные скрытых желаний, – закрой глаза. За веками нет лиц, родовых перстней, знамен. Ничего нет. Лишь губы, с которых слетят ненастоящие имена. И ты – близко, как же ты близко... Под руками шрамы, кожа, бьющееся сердце. Разорви его, Дикон, так глупо тоскующее по твоей молодости, на девяносто девять ран. Останься, а после – уйди. Потому что, я знаю, ты уйдешь…

– Мне тоже дорога ваша жизнь, как и моя – вам, – Ричард помнил, как сильно сжимал тонкие пальцы, подносил их губам и щекам, долго целовал, забывшись. И никуда не уходил.

В слезах и нескончаемых примочках, таскаемой воде, часах, проведенных около постели, не было месту жалости. Ричард ясно осознавал, что не вправе видеть голое взопревшее тело своего монсеньора, изредка ловить невидящий – ослепленный, но чем? – взгляд. Слабость Рокэ не принадлежала никому: ни рядовым, ни кэналлийцам, ни генералам. Леворукому, раз уж на то пошло. Даже ему самому. Ричард не должен был заплетать в косу липнувшие волосы, вытирать слезы, отвечать на некоторые письма от его имени. Видеть опрокинутую в беспамятстве голову, подтянутые к груди ноги. И дело было вовсе не в жалости.

Он не хотел, чтоб эра Рокэ таким – только его, открывшимся, с этой неведомой никому болезнью – видели остальные.

Человек, убивший отца; человек, расстрелявший Оскара; человек... Человек ли? Может ли нелюдь сам корчится от боли, совсем как убиенные им в свои последние секунды перед смертью?

Ричард не знал, что его так завораживает, но завораживало. У него была власть и власть над несгибаемым Рокэ Алвой давала выбор: согнуть ли дальше бездействием или, наконец, даровать им желаемое – смерть, что будет освобождением для Ворона, запустит ледяное дыхание в его перья, сделает подобным ветру... Хотел ли такой услады для Рокэ Алвы Ричард? Он же и в посмертии будет все также смеяться.

Не хотел. Отцовская смерть, даже не его собственная, наступала на пятки, травила жизнь здесь и сейчас, хотела забрать к себе того, кто убил Эгмонта, а за одно и его сына.

Над головой летают ласточки с белыми грудками – мушки в глазу среди неба и далекой, кровоточащей раны заката.

С негой на степь наваливается привычный румянец. В отдалении загораются костры, увивая в беззвездную дымчатую высь искрами. Меж них снуют в черно-белом солдаты, приближаются к берегу, сбрасывая облачение. Немного погодя исчезнут длинные тени, уступая месту темноте, в которой бледные тела будут расплескивать воду, а кто-то пить вино.

У каждого своя жизнь – отрезвился Ричард, сродни с приговоренным на казнь, когда меж бровей не сработал револьвер. Отсырел ли порох, сжалился ли палач. У кэнналийцев и прочих были мысли, каждый думал о своем – жене, любовнице, детях, брате, матери. Складывая дрова, смазывая пушки, они были такими же, как и он – курили, кутили, были когда-то молодыми.

Вот корнет, ладный, щуплее Ричарда, но и он чего-то тоже боится, плачет по ночам, замирает при свисте пуль. В его голову не залезть, не увидеть мир, цветущий – или гниющий? – внутри. С виду они все обычны, крутят на коленках сигарки, мешают деревянной ложкой похлебку, а завтра пойдут убивать за своего маршала. Не разгадаешь у кого какие мысли, кто чьей смерти желает.

В этой степи нет Катари, как она просила себя называть, куда ей по ухабам да с нелепыми огромными юбками. Нет эра Августа, и тем более матушки. А ещё нет Великой Талигойи, на возрождение которой положена вся жизнь. Вместо всего – простор и ветер, ластящийся под полы рубахи...

По обе руки вьется туман. Ричард приминает сохлую траву, сапог проваливается в рытвины. Свобода дарит желание бежать к прощающемуся со днем солнцу. Раскинуть бы руки, чтобы в нее же принять собственную жизнь. И Ричард бежит, и ветер сушит умытое в реке лицо.

Нет ничего кроме слез, жгучих, разрезающих кожу щек солёным огнем. И птицы в небе – тревожные всполохи, вьются, переплетаясь с потоками воздуха-ветра. Высоко.

Есть он и есть эр Рокэ – где-то там, среди перьев и облаков.

И птицы, птицы, птицы…

– …Не отставайте, – кинул тогда Рокэ плетущемуся сзади оруженосцу.

На равнине было еще жарче, чем среди макушек палаток, давно мелькающих позади. На возвышенность вслед за нестройными от хмеля кавалеристами подтянулось несколько обозов с винными бочками. Генералы курили, руководя расположением первых залихвастских охотников. Всюду скрипели поводья и с гулкими редкими хлопками взмахивали крыльями ястребы, сидящие на руках сокольников.

Ричард видел ястребиную охоту впервые. Он был наслышан о ней и ранее и вот, по прошествии пяти ночей, как был разбит казарон, кэналлийцы устроили гуляние. Было занятно наблюдать, как поддатые солдаты, буквально еще вчера зализывающие раны, приволокли за пять хорн от лагеря птиц и питье.

Сначала все ряженые, подтянутые вышитыми кушаками, становились в ряд, чуть поодаль друг от друга. Дергалась рука и птицы рывком взмывали ввысь. Далее приходилось лишь ждать пока у кого ястребы, у кого беркуты прилетят обратно, найдя кишащую в холмах живность. Иногда попадались и ызарги.

– Ишь, как пошли! Хорошецкие соколушки, Прымпердор! – заливался соловьем вихрастый адуан, спешившийся около Рокэ. – Ох, ястребки родимые!

– Шеманталь, будет ли сегодня улов? Или моя армия останется с пустыми желудками? – с косынкой, выглядывающими из-под нее волосами, и в светлом камзоле эр выглядел также празднично и свободно, как выглядят лишь воры, нажившиеся на очередном ограблении. Только глаза блещут не золотом, а серебром.

– Будет-с, будет-с! Главно, шоб ызарги не попадались, а так птица жирная и вкусная в здешних краях водится. Авось и русак перепадет…

Удравшие в самое пекло охоты личные гвардейцы Алвы оставили их с Ричардом вдвоем. Вскоре и адуан умчался обмывать первую обещанную добычу.

Лово то и дело крутится под ногами, счастливо виляя хвостом, и тяжело дышит, высунув длинный слюнявый язык – до воды далеко, Рассанна скрылась за хребтом гор. Ричард треплет псинку, как называл охотничьих эр, по загривку, и тварь ластится к рукам, тыкаясь холодным носом в ладонь.

– Ну перестань, – Лово лизал руки и обнюхивал пропитанные костровым дымом штаны, топтался по высоким ездовым сапогам. Они нравились Ричарду – в них было не жарко, хоть и размер был великоват. Дело времени, через несколько месяцев они будут как раз и не придется наматывать портянок больше, чем требуется.

– Юноша, вставайте рядом, – подзывает к себе Рокэ, выдергивая из чар вольности, чем дышал здесь каждый колос, – попробуете.

– Можно? – он смешно и умильно неряшлив. Отросшие волосы, что еще не заделываются в хвост, вылезают из ленты, челка заправлена за уши, а колет уже вот-вот будет не в пору. Ричард скоро вырастет, вытянется – по приезде в Олларию придется шить ему новую одежду.

– Если я вас зову, то конечно можно. Не задавайте глупых вопросов и не делайте еще свое юное, но какое же дурачливое лицо таким же глупым!

Ястреб с повязкой на глазах ловко перескочил на предплечье, вцепившись в него когтями. Подобно сородичам, он также быстро вырвался, запуская в перья воздух.

– А вы делаете успехи… Охотились раньше? – хмыкает Рокэ, осматривая хорька, зажатого в лапах птицы.

– В Надоре нет таких традиций, обычно у нас охотятся не с соколами, потому что нет степей. – Ричард улыбается, видя улыбку монсеньора. – Да и какая птица, взять даже орла, справится с вепрем? Обычно мы ходим с кинжалами, но те нужны только для спокойствия. Лесничие используют кабаний меч…

Он замирает, когда эр треплет его по плечу – неожиданно.

– Пойдемте выпьем, говорят, наконец-то довезли кэналлийское. Там и расскажете о особенностях надорской охоты. Только не грохнетесь в обморок от этой жары, – румянец на щеках юноши заставляет умилиться и, что хуже, потянуться потрогать мягкую щеку, прижать пальцы к виску.

– Слушаю монсеньора. Только я схожу до воды? – эр Рокэ улыбается, знает, что Дикону вряд ли нужно разрешение. Все равно сорвется, побежит, умоется – намочит ворот легкого колета, который надевал сегодня утром, спрятавшись за ширму.

Ричард тем временем уже далеко. Среди лошадей самых разных мастей он находит Сону. Ее большие и умные глаза слипаются и слезятся от жары, в рот и уши лезет мошкара. Ричард проводит рукой по ее носу, берет за поводья. Рядом не до конца ссохшаяся криница. Сона послушно пьет, всхрапывает, ведет боком. Стоя с ней, Ричард оглядывается: с низины видно, как некоторые стали возводить шатры – часть людей будет ночевать здесь. Цветастая куча в полуденном солнце ожигает глаза.

Приложив ладонь ко лбу, Ричард всматривается, зачем-то пытается уловить каждую маленькую фигурку, каждое движение чужих ему людей, с которыми делилось питье и бой. Под тенями, где накрыли столы, стоит эр Рокэ. С невозмутимостью он также смотрит вдаль, привалившись к дереву. Ричарду кажется, что на него. По крайней мере, так хочется думать, хотя брод отгорожен куцым перелеском.

– Сона, что мне делать? – лошадь, – она же лошадь, а не человек – хоть и очень смышленая, не отвечает даже тихим ржанием. Ричард достает большой платок, протирает загноившиеся уголки ее бездонных глаз, – даже ты – его подарок.

Мориска трется мордой щеку, плечо, будто все понимает. Чувствует вину, которой на ней нет.

Отряды жгли костры, хотя небо стояло еще застывшее, высокое, как иногда бывает зимой в Надоре или Торке, но никогда – в серой Олларии. Свободных рук как и не бывало: кто разливал питье, кто общипывал уток или сдирал с русаков шкуру. Настраиваемая гитара, найденная в обозе, даже в расстройстве по-девичьи нежно голосила в руках опытного кэнналийца. Как касались струн пальцы, так на плечи туманом спускался хор. Лилась песня, а с ней лилось по подбородкам и в разрез рубах багряное вино, часто не попадая даже в рот. Хмели и без того хватало на всех.

Огонь был выше обычного, выплевывал целые угли в кренившееся к ночи небо. Приволоклись к костровищу длинные бревна, а некоторые гвардейцы сидели на еще теплой земле, подкладывая шинели.

– Налейте еще, – крикнул своему порученцу эр Эмиль, поднимая кубок. Мальчишка нехотя встал. Видно, ему были не по нраву бесконечные гуляния, называемые им же свистоплясками. Он закатил глаза, все ожидая, что эр отпустит его на волю – искупаться в Рассанне или проскакать пару пассадан по полям. Его линарец был хорош, Ричард видел, что и сам наездник был искусен и даже завидовал. Бывало они перекидывались парочкой слов, но дальше этого общение не заходило. Было и не нужно.

Тут же, расположившись под навесом, сидел и эр Курт с другими генералами. Можно было подойти – попросить пояснить некоторые карты, устройство малой гайифской пушки, которое Ричард перерисовал из толстого томика военного промысла. Но услышав пьяный храп отца Бонифация, было принято решение еще немного посидеть рядом с братом Арно, а потом, до прихода монсеньора, наспех побриться и лечь с недочитанной пьесой…

– Слышал вести Багряных земель? – на голове эра Хорхе новая повязка, пропитанная кровью. Видно, вновь открылась рана.

– Что снова учудили ваши братья-ызарги? – только хмыкнул, качнув павлиньим пером на шляпе, Савиньяк. Последнее, что он слышал о Марикьяре было связано с одним лишь человеком, хотя о нем самом не было и словца уже три месяца Летних Ветров подряд.

– Энрике, помнишь? Говорят, прогулялся по доске, да и сгинул в пучине кошкиной глади.

– Надо сказать Росио…

– Думаешь, он не знает? У соберано тысяча глаз и столько же клинков за пазухами у нашей челяди. Или же, как любо трактовать многим, каждый кошачий глаз на улицах Алвасете – его око. Уж что что, а его наверняка известили.

– Оттого его и не видно, – на этих словах Ричард перехватил свой кубок, притаившись в тени, до куда не доставали всполохи костра и ненужные сейчас любопытные взгляды. Кем был неведомый Энрике? Родич, брат? Верный боевой товарищ или…

Эр Эмиль и эр Хорхе потянули заунывную песню, будто в память о неведомом мужчине, что они когда-то знали и знал, вероятно, монсеньор и даже ближе, чем предполагалось.

– Страстью греховной осуждены,

Губы и щеки румянцем пьяны…

Падает в руку шелковый платок,

Он делает последний – прощальный глоток…

– Не видел у Алвасете последние два Круга уж, наверное, его фрегата. Знаю только, как соберано взял герцога Окделла, то и перестал отбывать в родные края и личный флот так и стоит попусту.

– Не будем об этом. Выпьем, – эр Эмиль наливает до краев не касеру и даже не кэнналийское, а что-то мутное. Так и хочется спросить об этом доре Энрике, владеющем собственным фрегатом, о его несчастной участи… Ричард сам додумался, что шелковый платок – дарение возлюбленному.

Как же выглядел мориск? В голову приходило что-то вроде моложе Хуана, загорелого, широкого. С шрамом на груди или даже на лице от сабли, с выцветшими волосами от морского солнца. Эр бы не выбрал такого мужчину, хотя откуда ему, оруженосцу, знать… Энрике, наверное, ни разу не походил на Ричарда. И с чего вообще ему быть таким же, как и он. Глупости, какие же глупости, причем тут вообще Ричард! Если эр Рокэ выбрал себе мужчину, даже не женщину, то уж точно не смотрел на внешность. С такими мыслями Дикон добрался до своей-не своей палатки.

– Корнет, оставьте рапиру сегодня в спокойствии, – Рокэ издалека отыскал в буйстве макушек оруженосца. – Я найду, чем нам заняться вечером.

Ноги сами привели Ричарда к лошадям, пасущимся без привязи. Под деревом нетронутый общим весельем храпел коновод. Там же отыскался и эр Рокэ, цепляющий на Моро изнахраченную временем сбрую.

– Хотите яблок? – Ричард уж не знал куда их девать, всученных кем-то из адуанов. Так много, что пришлось нести в подоле рубахи.

– А?

– Яблоки, монсеньор. Кстати, вкусные, – от них уже знатно вязло во рту, но всяко лучше, чем давиться постной кашей. Может, монсеньору тоже, как и ему, опостылела пресная похлебка.

– Давайте два, – Рокэ протягивает руку.

– Второе отдадите Моро?.. – Ричард подходит ближе, косясь на мориска. Не заставляя ждать, тот настороженно зыркает.

– Хотите сами его покормить?

Будто поняв хозяина, конь всхрапывает, но его усмиряет поглаживание по морде. Ричард кивает.

– Подойдите, не бойтесь, – Моро недоверчиво стучит копытом о землю, Рокэ остается сзади. – Вот так вам обоим будет спокойнее, – он обвивает, как кажется в первые секунды Ричарду, его тело, будто заключая в объятия.

Руки Дика не одни сжимают яблоко. Поверх них, баюкая лодочкой, чужие ладони с мозолями на изгибах. Не шевельнуться, скованным с обеих сторон. Вместо того, чтобы наблюдать, как конь теперь ластится к рукам, Ричард слегка поворачивает голову и еле-еле мажет по щеке губами. Стоя виском к виску, он замечает, что уже не ниже эра Рокэ, а даже самую долю бье выше. Задохнуться! Да, хотелось задохнуться, внушить себе: все не наяву.

– Вот так, хороший мальчик, – Ричард дергается. Рокэ гладит влажный нос, на что конь приглушенно ржет. Моро ведь и правду хороший мальчик.

Сона жмется к полубрату, лезет под руку, выпрашивая угощение и себе.

– Не пытайте мориску, отдайте ей съестное. В вас это уже не поместится, – ухмыляется, запрыгивая в седло, Рокэ. – Забирайтесь верхом и вы. Прокатимся.

Лошади мчат за край вечности, где скрывается солнце, утопая в собственной крови. Если зажмурить глаза, остается лишь дребезжащая полоска. Эсперы звезд, как птичий перелив, сизые, насмешливо подмигивают, маня за собой в непроглядную высь. Вскоре смотреть на них устает шея, держащая запрокинутую голову. До них все равно не дотянуться, есть ли смысл пытаться? Из головы вылетают все мысли про таинственного Энрике. Остается только ветер.

– Ну что ж, раз вы пропустили вечернюю тренировку, то… – спешившись у берега, Рокэ набирает во флягу воды, а после плескает Ричарду в лицо.

– Эр Рокэ, что вы…! У меня нет даже шпаги, вы сами попросили ее оставить.

– Защищайтесь. Думаете, кто-то в уличной драке посмотрит на ваши титулы и сбегает за благородным оружием, чтоб не порочить герцогскую честь? Я вас учил приемам рукопашного боя, не отнекивайтесь.

– Может, при встрече со своими убийцами я предпочту удрать! – не раздумывая боле ни минуты, Ричард срывается с места.

Под сапогом скрипит мелкий камень, в свое время облизанный речной волной. Ноги вязнут в отсыревшем песке, но Ричард не оборачивается. Сердце бьется где-то в глотке, в голове – ветер…

Нога подворачивается о корягу и приходится скользнуть лицом по земле – так бы и лежать до того момента, как дикий жар не перевернет на спину, заведя руки высоко над головой. Эр Рокэ все равно до сих пор сильнее его.

– Вас в детстве, видно, мало пороли… – шипит эр и дыхание опаляет шею, дергается кадык. – Вот вы и попались, герцог…

– Будете меня сечь, как непослушного провинившегося оруженосца? – Ричард сглатывает, прерывисто дыша.

– Если так желаете наверстать упущенное за детство, то в долгу я у вас не останусь. Прибавлю еще и за юность… – Ричард знал, что это вполне может быть правдой, так сверкнули глаза, и дрогнули тени ресниц. – К примеру, за проигранное кольцо!

– А вот и не желаю! – махом, сквозь одно биение сердца, он изощренно выскальзывает из рук. Два-три удара в никуда, не с тем, чтобы навредить, скорее подразнить. Из двух сплетенных в песке тел плавиться одно целое – слепленные руки, запутавшиеся ноги. Дыхание одно на двоих.

– Карьярра, Ричард! Вы весь в грязи… – стонет Рокэ, откидываясь на спину. Раскинув руки, он долго смеется. Ричард подхватывает странное веселье, ложась на спину.

А в высоте звезды…

– Но вы ведь сами меня ею вымазали! – хотя эр был не лучше. Скинутая еще в начале повязка, в которой Рокэ походил на морских разбойников, осталась там и лежать, втоптанная в гальку. Речной песок был везде: прилепился к щекам, рукам, тунике.

– Значит мне и мыть… Раздевайтесь. Или стесняетесь? – хмыкает он. – Разрешаю вам не смотреть на меня, помниться, я вам противен? Хотя… что вы знаете о мужской красоте.

– Вы мне не противны.

– Признаться, а вы очаровательны, когда честны, – Рокэ проводит по волосам, поддевая скулу, в то время, как взгляд мажет по губам. Или Ричарду снова кажется? – Улыбайтесь чаще. Иногда я думаю, что вы присмерти. Ходите, будто совсем не едите… Пообещайте мне есть и пить больше вина. Оно полезно для таких юнцов, как вы.

– Обещаю, – Ричард ловит себя на том, что сжимает чужую руку, ластиться под прикосновение, стирающее с щеки грязь.

Быстро скидывается местами изодранная одежда. Рокэ уходит вниз по течению, Ричард окунается с головой, пытаясь смыть с себя заставшее врасплох смущение. По глади идет рябь и среди нее, черной, поглощающей, горит бледная спина. Глаза смотрят на него, изучают голое тело, давят на каждую царапину и родинку. Ричард смотрит в ответ.

В три гребка можно переплыть реку поперек – здесь она делает крутой поворот и мельчает, а само устье сильно сужается, не напоминая теперь полноводную мать степей. Ричард отталкивается от каменистого дна, но на середине – тут воды-то по пояс – крупная галька вперемешку с валунами меняется на жиденький песок. Камни здесь влажные, булькающие. Из-под воды не разберешь их бормотание.

– Вылезьте уж. Мне мало принесет удовольствия видеть вас умирающим от какой-нибудь простуды.

Нырнув в последний раз, Дик поспешно отплевывается и даже не поглядев в сторону монсеньора, выходит на берег. Прикрыть сейчас наготу означало проиграть.

– Не болит? – но в этой игре не было проигравших и победивших, тем более для Рокэ, в бесстыдстве вылезшим вслед и отжимающим волосы. Взгляд снова блестит – гладит шрам на груди.

– Стало лучше, ваш лекарь дал мне мази. Спасибо…

– За что же я получаю такие благодарности?

– Не знаю. Просто спасибо, – щеки обдает горячим.

– Наденьте мою рубаху, – бросает Рокэ, шнуруя колет на голое тело, – вашу одежду следует лишь сжечь.

Ричард кивает, суя в горловину голову.

– Поехали, Дикон, – в улыбке застывает ответное тепло, невысказанная нежность в сжимающих поводья руках.

Тело сковывает не тугая расшитая ткань, а мягкая туника, которую было лень даже завязать, отчего та треплется на ветру, спадает с плеча.

Сона наслаждается раздольем, придавливая ковыль спешной рысцой. Ночной ветер сушит стекающую с волос воду и рубаху. Ричард подставляет навстречу щеки – как же хорошо, когда с телом играет морось, а на лице сползают корки сгоревшей кожи.

Близится изрядно закручинившая без своего маршала толпа, что не может стоять на ногах и устраивает пьяные драки за жареного окорока и бутылки кагетского. А оно – та еще дрянь.

– Могу ли я просить вас на сегодняшний вечер остаться в моей палатке? – Рокэ спешивается.

– Мне принести еще яблок?

– Что ж, – вновь улыбка, – несите, коли хотите. Касеру яблоками я еще не закусывал.

– Мы снова будем пить?..

– Хотите – не будем. Но, помнится, вы обещали мне, – он сворачивает тонкий лист в сверток, перевязывая лентой. – Держите и передайте Милю, как найдете время. Не забывайте, что вы не только мой оруженосец, но и порученец.

– Слушаю монсеньора.

Через некоторое время, за которое успелось и сбегать до штабной палатки, и натянуть дублет с меховым подкладом – холодало, Ричард застает Рокэ возле умывальника, а рядом с ним пажа. Побрившись, он прочесывает волосы. Дик знает, что эр не заплетет их после – так и оставит, чтоб концы распушились и завились крупными локонами.

На эре никаких гладких шелков, бархата, фетра. Без перьев в шляпе и перчаток он лучше, чище. В льняной рубахе и сырых насквозь штанах, необремененный расшитыми серебром алатскими тряпками – так Ричард представлял Рокэ в Кэналлоа, на паруснике, с красными от граната губами. Дай бы ему волю, то так бы и ходил в тряпье. Наверно, его там и звали по-другому.

– Монсеньор, – Ричард развязывает платок с лепешками и сыром, остатки которых дала ему обозная кухарка, прислуживающая эру Эмилю, – садитесь со мной.

Во взгляде эра мелькает смешинка, Ричард думает, что ему кажется, ведь так мгновенно блистает лишь солнечный свет на толще воды. От мокрых волос, что сейчас длиннее обычного, на одежде остается прозрачный след. Движением руки прислуга отсылается восвояси.

– Отнесли письмо?

– Да, – быстро кивает Ричард, указывая на съестное. – Берите, я взял на двоих. Они остынут, а мне сказали, что их надобно есть с пылу с жару, – передразнивает он гнуснявый голос кухарки.  

– Хотя бы правильно ешьте, – эр отрывает маленький кусок и мочит в вине, – или откусывайте и скорее запивайте. Нравится? Попрошу дору Кончиту печь вам таких лепешек побольше. Это называется фокачча. Весьма, я вам скажу, посредственная. Дома вам приготовят лучше.

На улице Мимоз. Дома.

Умывши руки, Ричард раскладывает на столе пергамент и столичную белую бумагу, переставив плошки с питьем на сундук. Алва ухмыляется, наблюдая с какой осторожностью он вырисовывает, почти каллиграфически, новый абзац. Даже прикусывает кончик языка, как пишут в книгах. Светлые волосы, всегда прямые, вьются, не до конца высушенные. Эгмонт был прямоволос, разве юноша пошел в мать?

– Испортите себе глаза и у меня будет испорченный оруженосец, – Рокэ разжигает фитиль в лампаде и ставит на стопку книг. Сдерживается, чтобы не заделать прилипшие к шее волосы – авось дрогнет рука и по так старательно написанному польется клякса.

– И не сутультесь так, – он проводит по спине, расправляя плечи. Задевает бугорок позвонка и слышит чуть различимый вздох.

– Я не сутулюсь!

 – А я верую в Создателя.

Левый фланг, развертывание батальона, траншея – Ричард рисовал жирно, тушью, но подписывал тоненько, приближаясь носом к столу. Он знал, как воюет Рокэ, сопоставлял с написанным и много, на удивление, сходилось.

Для эра сражения были и есть волей случая, опьянением. Такое восхищало и ужасало одновременно, впрочем, как и все в нем. Дик до смерти боялся стать похожим на Алву и так хотел быть таким же, как он. Он замечает взгляд – размытый, поддернутый неведомыми ему воспоминаниями. Рокэ поет тихо, перебирая струны кончиками пальцев. Приятно думать, что чтобы не отвлекать от книг. Либо он уже пьян. Обычно это не проявляется никак – эр не хмелеет в привычном понимании, просто глаза становится блестящими, из синевы переливаясь в чернь, язык чаще проводит по губам.

Юноша смышлёный, более того – схватывает все на лету, мгновенно вникает в суть и если чего-то не понимает, то только в силу возраста, а не ума. Он дослужится до высоких чинов, стоит только подтолкнуть, заштопать рану подрезанных птичьих сухожилий. Пташка полетит, выше самого Рокэ, Феншо, Вейзеля, обоих Савиньяков. Алва заштопает очередной порез, не спрашивая себя зачем всегда держит иглу и нити наготове. Все так не важно, глупо, скучно… он повыдергивает хилые перья, чтобы на их месте выросли крепкие, здоровые.

Ричард обучен всей ручной работе, берется даже за грязную, хотя должен воротить от нее нос. Для него все в новинку, Рокэ видит бурлящий запал, когда стреляет вместе из пушки, сбивая штандарт, или показывает прием с кинжалом прямо в седле. Рокэ словно заново проживает уже давно прожитое, отбывшее и казавшееся забытым.

– Какая же скукота, – невозможный Рокэ Алва и вправду скучает. Переход от стоянки до стоянки морочит не тело, а голову, и даже больше, чем сами сражения, – мой оруженосец ведет себя так, будто ему тысяча Кругов и он заделался в съентифики. Ричард, подойдите сюда!

Он не сразу отрывается от дела. Твердый и незыблемый? Упрямый!

– Почитайте-ка это, – в тряпичном переплете аккуратно сшиты пожелтевшие страницы, где большими буквами выведено «Соцветия печали», – вы же всего Дидериха прочитали вдоль и поперек. Поэзия, лира…

– Я так хотел, – Ричард не может скрыть свою улыбку. Ему давно опостылели заезженные пьесы, со всем уважением к поэзии Дидериха, но он знал наизусть каждую строку – какая девушка в ночи превращается в луну, какой молодец обручается с ночью, чтобы всегда видеть свою возлюбленную, становясь звездами, – спасибо!

– Ох, передайте потом те же слова Понси, – обескураженный Жиль не мог даже подумать отказать маршалу в очередном сборнике, припрятанным за пазухой.

Ричард садится рядом, откладывает книгу, долго смотрит на эра Рокэ.

Воробушек – проносится тихим женским смешком. Так шептала Долорес, так звала Росио далекая mamá, от которой остались лишь серьги. Ричард тоже птенчик, потому что сам Рокэ с детства ласточка, взбалмошный niño, ворующий из своих же виноградных рощ грозди, хозяином которых вскоре стал.

Ричарда niño не назовешь. А хочется.

– Спойте для меня.

– Все для вас, – Рокэ откидывается на спину, подтягивает гитару. Только самодовольная улыбка и кинутый исподлобья взгляд выдает игривое настроение.

Некоторые фразы, особенно из припева, Дик даже может понять, реже – странные обороты, которыми не пользуются солдаты. Voz – голос, melocotón – персики, labio – губы, noche – ночь.

Ладонь бьет о деку, внутри гитары раздается звенящий отзвук, хотя сам шлепок глух.

 – В детстве мне рассказывали, что если заплыть в грот, в самую темноту, то можно отыскать себя. На дне, среди камней, жили мечты. Под морскими волнами все они казались одна лучше другой. Рябистые, с неровной каймой, но в некоторых жила всякая тварь, – Рокэ отпивает из бокала, запрокидывает голову, дергается кадык, обтянутый кожей и венами. – Я достал сразу три раковины. Niñera, – няня, переводит Ричард, – выбросила их потому, что все стухло. Я остался ни с чем.

– Сколько вам было?

– Шесть.

– Нужно было сделать тайник. Обычно у нас с Айри всегда забирали деревянные мечи. Я прятал их под кровать, но Нэн, моя нянюшка, быстро их находила. Потом я высовывал их за окно на связанных шейных платках, однако папа забирал все игрушки, потому что мечи, качаясь на ветру, били окна, – Ричард зажимает рот руками, когда из него вырывается такое личное, только его «папа». Рокэ отрывает его руки, кладет себе в лодочку из ладош, большими пальцами проходясь о сбитые костяшки.

– Они стухли, начали пахнуть и меня даже переселили на время к герцогине, – невесело улыбается Рокэ. – Так и стухли все мои мечты.

– У меня же теперь никто не отбирает мечи. Всучивают только кинжалы да клинки. Иногда хочется, чтобы все-таки кто-нибудь отобрал, отругал как следует. Они просят крови, камни в них хотят смерти и боли…

Он медленно убирает мокрые от пота руки, не смотря на Алву.

– Не убьете вы – убьют вас.

– Может быть так даже легче, – пожимает плечами Ричард как что-то уже давно понятое и принятое. Иногда его Дикон говорит самое сложное самыми простыми словами, что Алве кажется, будто он и не жил вовсе.

– Легче смирится и не рвать себе кожу, не биться, пока застынет кровь, – кивает Рокэ. – Только вот мы появляемся, разрывая ткани и собственную глотку. У вас три сестры, неужели вы не слышали, как прогрызает себе дорогу в наш мир дитя? Еще не живое, оно борется со смертью за то, чего не знает. Впрочем, согласен, какая бессмыслица.

Сейчас он проводит по струнам открытой ладонью, выходит дребезжащий перелив.

– Умеете играть?

– Айрис умеет играть на цистре, – кивает Ричард. – Такая маленькая гитара, но струн больше.

– Что с вами? Почему мой оруженосец носит такие явные боевые раны, доставленные сталью у себя на щеках? – эр наклоняется, рассматривая порезы. От него пахнет терпким, тяжелым на выдохе, невесомо цветочным на вдохе.

Да, рука дрогнула в последний раз от громкого выстрела – кто-то из корнетов неумело смазал пушку, отчего ту пришлось высушивать и заново перезаряжать. Другая ссадина пришлась как раз  на подбородок, когда в палатку влетел тот самый порученец эра Эмиля, разыскивающий, собственно, своего монсеньора.

– Принесите гаман, вы знаете где он лежит, – Рокэ сжимает виски, трет до покраснения. Он не пытается спросить у себя почему его оруженосец знает в его палатке место каждой вещи. – Да-да, там. Плесните еще воды и садитесь. Захватите халат.

Среди вещей монсеньора Дик быстро отыскивает мешочек с побрякивающими лезвиями. Струи переливаемой в кружку воды весело играют блеском на солнечных лучах, точно также как же и мигают бритвы – одно крупнее, другое с гравировкой воздушных завитков.

– Не дергайтесь главное. Вспорите себе невзначай глотку и следом перебудите мне весь генеральский состав, – в глазах Рокэ плещется усталость.

Халат вьется по полу.

– А теперь слушайте внимательно.

– Лезвие должно лежать в руке не как клинок, а как ее продолжение, будто срастаясь с вашими венами, – прикосновение стали разливается по коже, хотя кажется, что режет изнутри, – вот так.

Ричард откидывает голову, ударяется взглядом о взгляд. Он такой же, как и у него. Темный. Пальцы откидывают за подбородок голову и лезвие проходит по кадыку. Волосы эра свешиваются по две стороны лица. Щекотно.

– Вспомнили что-то смешное?

Отвечать не хочется, лишь закрыть глаза, нащупывая в этой темноте пряди, заводя их за уши… на лицо ложится влажное полотенце, а по нему сверху – кончики пальцев.

– У вас все лицо воспалено, – Ричард промаргивается и вновь, и вновь, беспрестанно ловит взгляд, когда пальцы то сжимают лезвие, аккуратно и мелко, будто делая стежки, то приглаживают кожу.

– И да, брейтесь чаще. С щетиной целоваться крайне неудобно – знаете, колит.

– Но эр Рокэ, я не собираюсь ни с кем целоваться...  – Ричард упрямо отводит взгляд.

А в голове только одно – ну же, прижмитесь ближе в своей черной ночной рубахе, проведите по волосам, вы ведь так это любите, как и я вас – всего со всеми вашими ужасными словами, сказанными одно только для того, чтобы задеть, плюнуть поглубже, со дна достать страхи. Чтоб я смог дать отпор. Пусть сейчас будет так, потому что может быть и никак. Потянуться, приподняться, а вы опуститесь. Хоть и нет никакого представления как целоваться не нос к носу с запрокинутой головой.

Рокэ сжимает виски и морщится.

– Подождите, давайте я принесу воды, вы умоетесь, – встает Ричард. Эр совсем бескровный. И губы, и щеки, и глаза тускнеют.

– Я позволяю вам слишком много. Не находите?

– Но ведь позволяете.

– И то верно. Несите лучше вина. Оно – главное спасенье.

– Вас что-то тревожит, эр Рокэ.

Овитые толстыми, будто вот-вот взорвущимися венами руки выплывают из темных рукавов халата. Эр Рокэ сжимает бокал.

– Думаю, мы останемся на зимовку в Тронко. Губернатор хорошо принял нас в прошлый раз, значит, армия не стеснит его и теперь. Пейте, – своячница губернатора, так чудно воняющая туберозами, которыми потом пропах весь эр, тоже приняла его со всем жаром и нежностью. Ричард не дает себе права хмурится на эти мысли. – Однако ж, что меня, как вы подметили, беспокоит, так это то успеем ли мы до первых стойких холодов добраться до туда, если придется на пару ночей осесть в Линарэ.

– В Линарэ? Эскадрон полон сил и, вроде, готов к длительному переходу. Нам нужна стоянка?

– В обозе много раненых, конница лишена двух третей былой мощи. К тому же, барсы могут преследовать далеко от Варасты, совершая единичные набеги. К Тронко они не приблизятся, в этом вы правы, но есть риски, что кошки разграбят наших лекарей и обозных слуг, волочащихся сзади.

– Говорят, кошки ходят под Леворуким…

– Отродьем коего я являюсь? Не верьте в эту чушь. Людям свойственна зависть, отчего они придумывают небылицы. Это воля случая. Кошки не уследили за своими цацками, блестящими на солнце – Талиг забрал казаронское золото, – к концу фразы его голос стихает и пальцы бьют по струнам покоящейся в руках гитары – мерзко, ставя точку в этом вопросе. – Что же до Линарэ, юноша, вы меня перебили. За мной, конечно, не наблюдается, надеюсь, благих дел, но свои обещания я имею привычку исполнять. Купим вам белого коня, раздобудем барсовы шкуры. Хотите, дам вам знамя, и вы въедете в Олларию знаменосцем южной армии.  

– Я не заслуживаю такой почести за участие в этой войне. Я лишь разносил поручения и письма, к тому же…

– Запомните, если до сих пор ничего не поняли. Вас я в этом не виню, может, только воспитание вашей матушки, но меньшая кровь зачастую оправдывает большую кровь. Бросьте то, что пишут в книжонках. Когда перед тобой стоит выбор… ты не выбираешь. Выбирает сама жизнь.

– Даже если так. Могу ли я отказаться от вашего… подарка? – Ричард опустил глаза. – Мою возлюбленную, увы, не удивишь даже самыми лучшими морисками, не говоря уже о линарцах.

Рокэ выгибает бровь. Да, грустно улыбается Ричард, никакие линарцы не сравнятся с демоном-Моро.

– Вы все равно будете награждены орденом талигойской розы. Знайте, вы заслуживаете того, о чем даже не можете догадываться, – только не меня. Или я – вас. Вино в бокале зловеще отблескивает в свечах и потухающей лампаде. – Но мне то за какие благодетели, которых я стараюсь не совершать, досталось столь невинное и неискушенное жизнью существо?

– Вы сами меня выбрали.

– Ох, что еще хуже в таком случае, – лицо эра Рокэ приближается, а потом Ричард вообще ничего не видит, потому что закрывает глаза. Его целуют, и эта мысль ошеломляет, – а теперь идите.

– Но эр Рокэ, я так… пожалуйста, – почти задыхаясь, не заметив и сам, Ричард переходит на шепот.

– Я не должен был вам позволить, как и себе. Идите.

– Вы… прогоняете меня?

– Только чтобы не зайти дальше.

– Вы не спросите меня, хочу ли я?

– Не спрошу, потому что знаю – вы хотите спать. Так ступайте, юноша, пускай вам приснится ваша привередливая дама, к которой вы все так и не можете подобрать ключи. Говорите она вам не поддается? Попробуйте засунуть руку ей под юбки, зачастую самые бледные и непорочные гиацинты оказываются теми еще шлюхами.

Ревнуете?.. – прозвучал свой же голос в голове.

И как же вам в голову могла прийти такая глупая мысль! – усмехнулись привычные интонации в ответ.

Хотелось спросить про Энрике. Его-то точно Алва не обделял азартом, исступленно и жадно втягивал губы в рот, доводил до стонов, грубо, резко, не боясь сломать. Они делили не любовь – безумие. На вопрос эр Рокэ бы ответил, что о некоторых вещах не стоит вспоминать, а тем более спрашивать.

Ричард не понимал того, что происходит внутри. Иногда вроде как настигал порыв спрятаться, поскорей сбежать. Уйти, понимая, что ласка и смех предназначены совсем не ему.

Было и другое. Когда, будто в подтверждении всего, что было их, общее, а оно теперь было, нужно отыскать Рокэ, заполнить им каждую свою минуту. Будто доказывая, что все не выдумки. Не какой-нибудь сон.

Сейчас Ричарду хочется смеяться. И плакать, и задохнуться. Внутри и снаружи, в ушах и в груди всего так много – сладкого, горького. Не выразишь словами, они застревают где-то в глотке, но сердце поет – пьяное, шальное. Стучится часто-часто, будто хочет проломить грудь, сказать все, что не может сказать рот.

Ричард обвивает вечность руками и вечность в нем обнимает в ответ. Ложится в сложенные в лодочку ладоши при молитве. Создатель, наверное, отвернется от Ричарда за то, что он просит счастье Рокэ Алве.

Счастья вместе с ним.

Около порога что-то шоркается. Может, выходил из палатки корнет, который спал напротив.

– Не вздумайте сейчас кричать, юноша, – холодные касания расплывались везде, до куда дотягивались под одеялом руки.

– Зачем вы пришли?

– Если захотите – уйду. Но ведь не хотите, – пальцы спускались между ног, живот поджался, реагируя на ласки.

– Не хочу… – в этот раз Дик потянулся сам, нашарил в темноте лицо, прижался. Душно, сперто, хорошо…

– Только не в губы, – но Ричарду было и не нужно. Он уже вот-вот, на грани, почти-почти, – услышали меня?

О, слышно и подавно ничего не было. Только в губах, которых нельзя было целовать, целующих подбородок, замирало «прости». Под согнутыми коленками проступил пот.

***

Молоко, найденное на полевой кухне, горчит. Козье. Ричарду кажется, что о его постыдных мыслях знают все: от обычного солдата, подбрасывающего прутья в костер, до генерала с глупой сигарой, который сквозь ткань полога увидит тени обнаженных тел. Обнаженных? Ох… Кто-то проходящий, тот же Понси, узнает в голосе любовника маршала его же оруженосца…

«Любовника?..»

Это звание было опошлено. Таким в представлении Ричарда был Валме – Марианне, он сам – девушке, которую пришлось снять по пути в Варасту. На деньги эра…

Никто из перечисленных не питал чувств друг к другу, там не было от любви и гроша. Лишь похоть. Он часто слышал это слово от слуг, шубуршащих о своих господах и тогда еще не понимал к кому уходит, будто на охоту, отец и почему в те ночи матушка молится.

Но что желает сделать сам Ричард ведь, по сути, было тем же самым. Он просто не знал, как это происходит между двумя мужчинами и было ли это любовью. Ведь в мире она есть. В рассказах и сказках Нэн, в песнях Айрис и даже в страданиях Катарины. И у Рокэ Алвы тоже. Надорцы поют о любви. Их волынки по весне боготворят лишь мягкость женских плечей и сильных мужских рук, в которых эти плечи приземляются, зная, что их подхватит не подснежниковая земля, а мужнина нежность.

Кэнналийцы и те слагали баллады о девушках-ягодах. Их испить бы, сочных, сладких, текучих. Значит и монсеньор умел… любить?

На стены шатра и правда падают тени фигур, стоящих внутри около лампад. В общем гомоне не слышен разговор, Дик обходит стороной личную охрану Алвы. Обогнув проход, он клянется, что не будет смотреть в манящую желтым светом щелку. Как раз выходит эр Эмиль, – а это был он, одна из теней – сплевывает себе под ноги, и Ричард второй раз за минуту, даже меньше, может поклясться, что не видел эра таким усталым и отреченным. Натянув шляпу, тот быстро отходит к полевой кухне, не замечая Дика.

Надо перевести дух и…

– Беппе, сходите-ка выпейте вина, поешьте со всеми наконец мяса, – обращается к кэнналийцу Алва. Гвардия переглядывается, кивает, благодарит не на талиге, и после точно также, как и эр Эмиль, растворяется в ночи.

…Нет, Ричард не будет смотреть, пристроившись между холстяных тканей, не будет. К слову, что он там разглядит?

– Дикон… – собственное имя звучит чужим, незнакомым голосом. Кто-то с эром Рокэ, но при этом зовет его, Ричарда?

Рокэ, откинув голову на спинку кресла, шипит снова в совершенном одиночестве. В маршальской палатке больше никого нет. Взгляд цепляет пошедшую пятнами кожу, блестящую от крапинок пота. Имя повторяется снова и снова произносится именно эром. Движения быстрые, иногда сменяющиеся тем, чтобы смочить пальцы слюной. Ричард не видит лица, но в ушах нет ничего, кроме своего и чужого, громкого, загнанного дыхания, переходящего в скулеж.

Свет лампады озаряет все и сам эр, будто на зло, сидит прямо напротив. По груди, вздымающейся все резче на каждый толчок, расплылась краснота. Ричард сглатывает слюну, но она застревает где-то между глоткой и ртом. Белые пальцы Рокэ лежат на оплетенном венами члене, темном, темнее, чем Ричард представлял. Рука дергается все быстрей, оттягивая кожу. Вскоре Рокэ замедляется, прикусив губу, размазывает от головки и вниз каплю смазки. Слюна, засохшая на подбородке и губах, теперь не так необходима. Толкнувшись в последний раз, он стонет, сжимая зубами чистую кисть. Ричард чувствует, как и у него самого о исподнее трется естество, а еще жжет эспера на груди, вжимаясь уголками в кожу. Сорвать бы ее…

Рокэ не шевелится, накрыв глаза рукой, только глубоко дышит, поглаживая уже опадающий член, пытаясь ухватиться за остаточные ощущения. И, Создатель, дрожит также, как мелко трусит руки, подергивает лежащие на лице пальцы.

Встав, он подходит к умывальнику, развернувшись спиной, и Ричард видит прилипшие к шее волосы. Быстро протирается полотенцем живот и руки. Из кувшина в таз со звучными отскоками льется вода, которая бросается в лицо и на шею. Попадает на волосы. Рокэ надолго задерживает взгляд в отражении висящего рядом зеркала – Дикон тут же понимает, что видит слишком личное, что не должен видеть никто. Эр пальцами вычесывает волосы, перекидывает их, местами еще влажные, вьющиеся сильнее обычного, набок. Как-то странно, завороженно замирает, как замирает любой другой не зная, что за ним наблюдают. В опустившиеся уголки губ перетекают тени, и Ричард тоже может разглядеть как отрешенно, будто и не смотря вовсе, оглядывает себя Рокэ.

Ветра треплют холщовые навесы, разметывают гриву и порох, кое-где выпавший из пушек.

Они меняют свое направление, колышут людей, дёргают их руки. Про таких говорят, мол «ветреные», но ветер ни при чем.

В степи завитки высушивают кожу, отбирают соки. Взамен дарят морщины – ещё не старость, но уже не молодость.

Они заполняют паруса фрегатов, оставшихся далеко в Кэналлоа, несут своим дыханием вдаль, к линии горизонта. Набирают побольше воздуха, сдувая тучи, и тогда в Алвасете наконец выпадает дождь. Ветер приносит оттуда запах моря, своего брата, и лёгкую отдушку свежего винограда. Рокэ чувствует, но не слышит их песнь.

Ветра бы принесли и молодость, ведь до сих пор помнят горячее тело Росио, его улыбку и шёлковую косынку, серебряные колечки в ушах, которыми дуновение любило играть. Было весело. Приносят другое – тонкий запах юноши. Вихри, как бы не старались, не ломают камни, ветер – не вода, да даже та их всего лишь точит. Скалы не подчиняются... но зовут. Наивными камушками укладывают дорогу к их герцогу. Теплыми. Массивными. Гладкими.

Рокэ их не слышит. Он глух к этим песням, поэтому поет свои.

Он зачесывает кудри, как не убирал никогда, подвязывает лентой. Теперь, с еще не успевшей покинуть щеки и грудь истомой от разрядки, он кажется кем-то другим, опять. С косой, каким Ричард его не видел, но знал, если бы Леворукому, как и Святому Алану, писали иконы, то первого срисовывали именно с эра.

Наверное, после всего, что Ричард скажет, а может и даже успеет сделать, Алва его застрелит. Так даже лучше – Алва на роду Окделлов всегда значили смерть. И так перед нею хочется им, его телесным запахом, сменившим мориские духи, надышаться, что сносит голову.

Матушка будет долго молится и окончательно сойдет с ума, эр Август окропит гроб юного Окделла скупыми мужскими слезами – не исполнил, не достиг, не убил. Все это такая абсурдная фальшь, которая уже не вызывает страха. А что до сестриц… Даже думать не хотелось.

– Раздевайтесь, скорее, только ничего мне не говорите, – он стягивает колет и нательную рубаху.

– Вы приходите, возвращаетесь. Юноша, перестаньте, не стоит ваших жертв, оденьтесь обратно или наконец налейте мне еще вина, – в руке кубком на самом донышке плещется вино. – Не нужно строить из себя эсператисткого мученика! Если таким искренним состраданием ко мне вы пытаетесь задобрить Создателеву волю, то… бросьте, не того человека вы выбрали для искупления грехов. Если, конечно, они у вас есть!

Руки перестают теребить тесемки штанов. Спокойные глаза, еще каких-то пару минут назад затуманенные поволокой, смеряют чужим и непривычным презрением.

– Хотя… Знаете, подглядывать не пристало герцогу. Что вы рассчитывали узреть нового? Я отнюдь не хорошенькая куртизанка, тем более не блещу молодостью… Во мне нет ничего, чтобы привлекать мальчишек. Особенно собственных оруженосцев.

Ричард обхватывает себя за плечи, стараясь прикрыть наготу. Видел, знал, точно! Но сам же звал, срываясь на хрипотцу…. Отчего-то вдруг становится стыдно и не менее страшно.

– Я не вправе вас жалеть. Вы запретили мне это, но кто мне может запретить просто хотеть… вас, ваши руки в своих, губы к губам, – сердце опять перестает биться, ухает куда-то вниз, – чтоб вы меня снова поцеловали.

С этих губ прыскался яд, но руки лечили. В словах была отрава, во взгляде не читалась правда, но и умертвляющей лжи в нем не было тоже. Где кончался Первый маршал и переклинивался в Рокэ Алву, где Рокэ Алва становился тем, кого Ричард не знал, но знал, что он, этот кто-то, носящий такое же имя, в глубине есть?..

А может Ричард все давно придумал, обычно видя лишнее между строк, когда, к примеру, читал старые пьесы. Рокэ Алва… спускал крючок –  пуля летела в голову Оскару. Рокэ Алва обрушил сель, но после этого уже кто-то другой, его эр, трепал по волосам и приносил лепешки, вскоре уходя к бакранке, свояченице губернатора, обозной проститутке.

Ричард устал искать хорошее и плохое. «Белое» и «чёрное» на платье Олларов давно смешалось в серую слизь, что иногда выхаркивается из легких при мерзкой потной простуде. Все вокруг будто лихорадка. Мир болен. Или он сам? Уж точно…

Ему просто хотелось мужчину в нем, ведь в нем он был: безымянный, без званий, без герцогства, плачущий и смеющийся, когда надо, треплющий его, Ричарда, волосы, за которым хотелось следовать и спать рядом, охранять чуткий сон. Ведь этот человек, а он был им, нуждался во сне и, наверное, такой же любви, как сам Ричард.

– Дикон, перестаньте, – Рокэ ставит кубок на край походного стола, – это блажь. В вас говорит юность. Вы же застрелитесь после. Или попросите меня вас застрелить, и я не смогу помочь в этом. А после возненавидите меня и пойдете топится, к примеру, в Рассанне.

Он пригубляет неестественно маленький глоток, поджимает губы. Кривится, но сдерживается, будто виски пробирает саднящая боль.

– Что же до меня, мои слабости никак не касаются вас. Тем более вас.

– Это и моя слабость. Вы меня опять утянете к себе на грудь, а я буду вас целовать, целовать, целовать… И чем ближе будем мы, тем меньше будет на нас одежды. Знаете, ну вы же точно знаете, кожа к коже, – Ричард отворачивает голову, но отнимает от груди руки, будто в последний раз предлагая себя. – Я не буду потом жалеть, пожалуйста…

За пологом кто-то запевает песню.

– Уверены?

Выгоревшие меловой пылью волосы спустились на плечи, прикрывая пунцовые щеки. От милого пупка вниз, к завязкам штанов, робко вилась светлая полоска. Даже редкий пушок над губой, еще не успевший превратившийся в щетину – все говорило в мальчишке о жизни, наполнявшей каждый неровный вздох. Он и последовал: глубокий, раздувающий легкие, будто перед тем, как окунуться в воду.

– Я хочу разделить этот грех с вами, – руки сами вновь тянутся снять эсперу с шеи.

 – Оставьте и идите сюда. Ваша жертвенность покоряет. Надеюсь, вы хоть понимаете, что я ее не заслуживаю.

– Эр Рокэ…

– Молчите же, молчите… – Ричард снова замечает то самое его состояние, уже, конечно, не с закушенной губой, но появляющееся у человека по обыкновению, когда сама жизнь отрывается от него. Сам он, будто ничего не замечая, а по правде просто томясь в устрашающем безразличии, крутит перстень с сапфиром на большом пальце, и уже все-все осознает. – Итак сказано достаточно. Не следовало, нам не следовало… Вы хоть понимаете?

Ричард тянется к губам, закрыв глаза. В нем нет девичьей завораживающей томности или хрупкости, пышных грудей, выпадающих из туго затянутого корсета. Сейчас Рокэ хочет его – мужчину, своего оруженосца с широкими плечами и узкими бедрами, а не того, кто бы походил на девицу и извивался, похабно ахал и принимал член в по-женски раскрашенный кармином рот. Так делали многие мальчишки, оттопырив зад, но где были они, когда Дикон вытирал смоченным полотенцем пот, или улыбался, привставая в стременах... Свободный.

– Хлебните, так будет легче.

– Легче что? – в серых глазах столько искренности, столько наивности, сколько не было у самого Рокэ, когда он сам был соберанито, прячущимся от братьев за Кончиту, не говоря уже теперешнем.

– Расслабиться и не бояться, чтобы эта близость и вправду была для вас самым нежным страданием, а не мукой, – он подхватывает со стола бутыль. – Точно уверены?

И увидев в полуулыбке «да», притягивает к себе, ложась спиной на подушки. Вновь койка, узкая, жесткая, ставшая привычной за столько дней – месяцев? – пути. Вино вливается сквозь губы, и так несколько раз, чтобы тело расслабилось, лицо зарделось.

Ричард ожидал, что поцелуют резко. Вопреки лицо берут в холодные ладони, пальцами глядя мелкие ссадины на щеках, а после прижимаются в уголок губ, оставляя там влагу. Касера…

– Кожа обгорела… Я дам вам потом косынку, но почему не попросили раньше? – Рокэ знал, что делал, и Ричард вверял ему себя, потому что не понимал – чувствовал, каким уязвимым становится в этих руках.

– У вас тоже…

– Я родился и вырос в Кэналлоа, морская соль, что говорить о солнце, обласкала меня даже раньше женщин, – невольно Ричард представлял, как волны целовали голое тело, трогали плечи, которых теперь можно было касаться самому. Он трогал, подобно морю, припадал губами к шее, наконец стянув через голову тунику, – а вот ваша надорская нежность не может противится степному ветру.

Кожу щекочут шкуры и рассыпанные волосы.

– А мне прямо все снимать? – Ричард опускает взгляд на свои штаны, неуверенно сжимая губу зубами. Рокэ уже не смеется, лишь запускает палец между них, хватает кровинку, слизывает следующую.

– Сапоги стяните и достаточно, помочь? – ему кивают, сапоги падают на землю вместе с исподним.

Ричард подбирает под себя ноги, старясь прикрыть пах, но, когда Рокэ опять ложится рядом, поя касерой, наконец расслабляется. Даже закрывает глаза.

– Пьяны?

– Да, очень, – хочется сказать, что давно пьян запахом, ладонями, прижимающимся к бедру возбуждением… – поцелуйте меня еще раз.

– Только открывайте рот. Вся сладость кроется отнюдь не в невинном касании губ.

Старше на целую жизнь, ты крадешь первые поцелуи – тебе ли они вверены? В твоих руках ли виться обнаженной плоти? Для тебя ли, Росио, тело хранило чистоту, укутанную в грубый лён… млело и томилось холодом, вскормленное молоком, таким же приторным, как гречишный мед?..

Обнять бы тебя, Дикон, прижать близко-близко. Ты пахнешь вереском, ветром, потом – терпким, пряным, уже мужским. Слизываешь кончиком языка влагу над губой, прикусываешь эти губы до крови – слизать бы ее вслед. Ладный, крепкий, как свои Скалы, с такими же грубыми широкими ладонями, медвежьими плечами. И даже когда ты, Ричард, – оруженосец, Окделл, юноша, Дикон, мой мальчик – упрямо зыркаешь, все равно нежен, и в тебе течет, дребезжит непокорная юность. Спешная, горячая, натягивающая улыбку и вместе с ней маленькие ямочки – поцеловать бы каждую. Вот она, резвость и легкость – простор. Кануть бы в него… и будь, Росио, что будет.   

Но как облечь нежность в слова?

Ричард сам, как струи теплого шадди, приникает к губам, все никак не может насытиться, и во всех его движениях, и в запущенной в штаны руке, сжимающей член, полыхает голод.

– Ричард, тише, погоди. Так тебе будет больно, – надо положить мальчишку, развести его ноги, отыскать где-то в свертках розовое масло, медленней, медленней, медленней… Отчего мысли расплываются так, что не ухватишься за них?

– Я хочу вас, скорее, – его не смущает шероховатая щетина на подбородке, которую сегодняшним утром, вероятно, обошла бритва.

Ричарду нравится чувствовать в Рокэ равного себе. В голову даже не приходит и мысли, что он желает точно такого же, как он сам: с чуть меньшим членом, густой порослью, спускающейся к паху. Что его будут брать как женщину, как не должны брать мужчину, сзади, ведь это, по сути, унижение. И мерзость.

Рокэ отпускает его, бережно, как что-то хрупкое, что может пропасть или растворится, на простыни. Вдруг это до сих пор плод воображения? Перед тем, как достать масло и смазать юношу, следует хотя бы снять с себя исподнее.

– Распустите для меня волосы, – хриплому шепоту невозможно не поддаться. – Они как воды в Надоре. Обычно речки черные, которые бегут с вершин, потому что на дне большие булыжники. Среди снега они как кровь.

Рокэ улыбается.

– Говори, если не понравится, –  сдобренные липкостью пальцы обводят вход, что пульсирует, жаждет принять в свою глубину наслаждение. – …Ты вымыт?

– Да… – часто и быстро кивает Ричард, когда Рокэ усаживает на колени лицом к себе.

– Делал себе так?

– Иногда, только когда про вас думал.

– Так? – когда пальцев становится больше, слова кажутся такими бесполезными, тусклыми и Ричард просто кивает.

– Скорее, пожалуйста. Вам так нравится меня мучить?

– Не замечал за вами, господин герцог, такой нетерпеливости, – хмыкает Рокэ, – сейчас растяну тебя и все будет.

– Это больно?

– Не бойся. Хочешь сам?

– Что? – моргает Ричард.

– Забирайся верхом и садись, – Рокэ выпускает из объятий, пошлепывая по ягодицам, придвигает к себе.

Ричард смешно зажмуривается, привстает на коленях и, взяв одной рукой член, направляет в себя. Как, наверное, он по-дурацки выглядит.

– Помогите мне, не влазит, – он отворачивается, прячет взгляд за челкой.

– Садись медленней. Можешь опуститься ниже, как будто в седле, – Рокэ гладит его щеку, надавливает на отверстие, входя чуть глубже. – Смотри на меня… Не реви.

– Я не реву, Окделлы не ревут!

– Ревешь…

И он насаживается до упора, вжавшись грудью в грудь. Снова и снова ищет губы, в поясницу простреливает боль.

– Подожди, мне уже давно не семнадцать… – последнее, что успевает услышать Ричард перед тем, как провалиться в бездну. Сам Рокэ не знает, откуда берутся силы. Бессилие, накрывшее после недавнего удовлетворения, пропадает, уступая месту желанию, когда крепкие ноги обвивают бедра, тянут на себя.

Ричард стонет. Сердце срывается в пропасть, стуча табуном лошадей. Моро развевает по пороху войны черномазую гриву. Поднимается рука, что сейчас так хорошо лежит на раскаленной плоти, за ней следует залп ядер. Огонь приминает пеплом землю, как эр – его, податливого, будто дождь – дорожную пыль.

– Хорошо?

– Пожалуйста, ещё. Больше.

– Напряги живот, – Рокэ надавливает на мышцы, и Ричард приглушённо вздыхает, зажимая зубами серебряный медальон. – Хочешь меня поцеловать?

– А можно?

– Тебе – да.

С первого раза невозможно поймать скользкий рот, растянувшийся в глухом «о!..» Рокэ всасывает острый луч звезды, прикрыв глаза, кладет ее на язык – кислятина. Наконец дотягивается до желанных раскрытых губ, на пороге которых сияет эспера. Ричард просовывает в уголок между орденом Чистоты и Справедливости край языка.

Между ними стоит один лишь только Создатель.

– Выплюнь. Не поможет. Попроси меня, я сделаю все, что тебе захочется. Не бойся утонуть в этой похоти.

– Здесь, – Ричард берет руку и кладет на член, чем ознаменовывает ещё один хлипкий стон. – Я лопну. Дайте мне закончить... как тогда.

– Не думал, что Эсператия учит юношей так сильно желать ласк...

– Ошибаетесь, – Дик хрипит, – именно вы научили меня хотеть вас.

– Мой милый... Смотри на меня. Я хочу видеть, как тебе хорошо, как тебе хорошо со мной... – Ричард широко облизывает его щеку, капли пота. – Увидь меня, я тебя так сильно хочу.

В грудине натягивается тетива и чем тоньше она становится, тем меньше места внутри, где распирает ткани горячий мед. В виски выстреливают стрелы, и наконец становится легче. Глаза заполняет рябистый туман, семенем опускается на живот и между ног. Луна половинится, но звезды мерцают совсем рядом. Все трогает влажными холодными всполохами, будто по коже перекатывается картечь.

В паху чужое сбитое дыхание, жгучее. В ушах лишь звон, звон, звон стремян и песня знамен. Тихий шелест, ласкаемый ветром. Между пушек улыбающийся Рокэ и свербящее солнце. Он есть война…

– Дикон, ты невообразимый. Успокойся. Мне правда нравится с тобой все, – Рокэ гладит его по спине, – весь ты. Такой красивый. Не сжимай меня так, тебе самому больно.

– Скажи что-нибудь ещё, мне так лучше, – Ричард не слышит себя и мало что соображает. – Я будто бы так за тебя цепляюсь.

– Целуй меня, целуй, целуй. И дыши.

Да, нужно отдышаться, пока вся кожа – на груди и плечах, расплываясь к шее – идет пятнами.

– Эр… Рокэ, – наверное, он ослеп и к тому же оглох, во всем неведении чувствуя, как к опавшему члену прижимаются губы, поддевают капли спермы, брызнувшие на живот, – вы – ветер. Я не могу вас ухватить, вы растворяетесь в звездах, уносите пламя ввысь, забираетесь в перья птиц. Не поймать… но я так хочу, поймайте меня тогда вы.

– Метишь во второго Дидериха? – Ричард распахивает глаза, когда эр прижимается щекой к бедру, касаясь мошонки.

– Вам не нравится? – он отнимает от затылка руку.

– Это просто ужасно, – но ее возвращают обратно, – не смей останавливаться.

И вы не смейте останавливаться, – хочет сорваться с губ, но новая вспышка удовольствия отнимает дар речи и заменяет его примитивным животным стоном.

– Что вы делаете… перестаньте, эр!

– Мне нравится. Тебе кстати, тоже. Так что то, чего я хочу, прекращать не намерен. Можешь толкаться, разрешаю, – в подтверждение язык обводит головку, задерживаясь, перед тем как спуститься по венам к основанию. Дикон еще мягкий, но реагирует на прикосновения ярче – дергается, пульсирует.

Мирясь с новыми приливами еще не до конца отпустившего стыда, Ричард приподнимается на локтях, убирает черные пряди со лба, чтобы разглядеть, как чужие губы сомкнутся вокруг члена, опустятся ниже. Рокэ берет его целиком, упираясь ладонями в бедренные косточки. Вокруг глаз собирается влага, а самому Дикону хочется кричать от того, как на члене остается слюна, когда тот выпускается из рта, как Рокэ тяжело дышит, заглатывая глубже, втягивает щеки, чтобы головка уперлась в мягкую глотку. Он в последний раз проводит языком по всей длине, на половину берет за щеку и Ричард чувствует вновь подступающее тепло, излившееся на шершавый язык.

Отлив смущения на щеках эра не похож ни на какой другой – ни от костра, ни от касеры, бегущей вместо крови. Рокэ целует, поднявшись к груди, шрамы, ему нет дела до собственных. У Ричарда они негрубые, с розоватыми краями, чуть прозрачные посредине, где кожа совсем ещё тоненькая. Их мало: один на ладони, другой прорисован от ключицы до ребра, посередине.

Ричард смотрит, как руки, всегда закованные в перчатки и безжизненные из-за эфеса, проводят по груди… с трепетом? Лихорадочной вспышкой пробегается осознание. После Дарамы все лекари были оторваны от армии. Ричард понимает чьи же руки – да вот же, что и сейчас дарят мурашки – шили и его, стягивая распоротую саблей кожу.

«Я обещал вам жизнь – примите мой скромный дар».

– Самый нежный птенчик. Ричард, ты слышишь? – он наконец ложится рядом, облизывая блестящие, невозможные, развратные, похотливые губы.

Дик не кивает, а слизывает со рта и подбородка собственный вкус.

– Повторите еще раз, как вы меня назвали, – Ричард льнет, кожа к коже обжигает.

– Вепреночек, –  еле слышным смехом, остающимся только между ними.

– Почему? – помимо родового герба параллелей больше не было.

– Такой же упрямый. Невозможно поймать. Какая птица справится с вепрем? – улыбается Рокэ.

– Для каждого зверя найдется свой волкодав.

– А если волкодав сам попался в капкан?

– Тогда не знаю. У меня голова не думает. Не задавайте, пожалуйста, такие вопросы. Вы выбили мне все мысли, – Ричард показательно прикладывает ладони ко лбу и дует губу, – я теперь на голову калека.

– Напомню, вы сами на меня набросились, герцог. Задам последний вопрос, – Рокэ мизинцем вьет спираль по коже, на которой остается белая полоса, – не жалеешь?

– Раньше казалось, что буду, а сейчас – нет, –  между ног приятно жгло, будто искрилось. – Оно, ну… то, что мы сделали, мне представлялось совсем другим. Наверное, унизительным, но это ведь так приятно.

– Мне тоже давно хотелось, – ах, Ричард знал, но все равно сахарное, какое-то искрящееся тепло пробежалось по спине, засев в легких. Но если так хотел, то почему же не взял, не обрел его, Ричарда?

– Я подумал, если такое, ну, вот такое, что у нас было, так приятно и как будто бы любовь, – Ричард теребит эсперу, – то это не грех. Создателя нет рядом со мной, а вы есть. Конечно, сам Создатель где-то там. В моих мыслях, в каком-то другом мире. И я верю в то, что он есть. Но он ведь не человек и не знает, что и как людям хорошо. И если мне хорошо с вами, то и Создатель… простит. Он же хочет, чтоб все были счастливы. Могу ли я надеяться на… это?

– Счастье невозможно заслужить. Оно дается и все, – Рокэ проводит рукой по его лицу, – иногда люди просто не хотят его видеть…

Ричард кивает.

– Принеси лохань и тряпки, надо умыться и вытереться, – когда Ричард послушно, но с неохотой вылезает из-под рук приносит воду, то исполняет и вторую просьбу, – вставай, вот так.

Ставят на четвереньки, потянув на себя за бедра. Мокрая тряпка проходится по ягодицам и между них. Пальцы надавливают на то самое место, проникают внутрь, но теперь осторожно, вычищая остатки. Между ног течет теплое, влажное, склизкое.

– Расслабься и не трясись. Я не упаду в обморок от вида твоих прелестей, – на последок Рокэ целует над копчиком, и Ричард сдерживает скулеж, когда там пробегают мурашки. – С этой стороны ты очень красив.

 – Эр Рокэ!

В подушку раздается недовольное фырчание.

– Сожми мышцы так, будто выталкиваешь меня, – пальцы нажимают на углубление.

– Создатель… – стыдно лежать срамным местом вверх, получая от этого удовольствие, только и желая, чтоб пальцы залезли глубже, хотя куда еще…

– Вы забыли имя своего любовника?

– А вы теперь мой любовник? – подтянув к телу ноги, Ричард недоуменно хлопает глазами.

– Да, а ты – мой, – видя на лице Дикона что-то похожее на разочарованность, Рокэ садится рядом. – Называй это как хочешь.

– Любовью?

– Как думаешь сам?

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– Тогда это она, – в ответ на улыбку следует та же улыбка – со мокрыми губами, которые когда стягиваются уголками вверх целовать одно удовольствие. Рокэ ударяется лоб в лоб, трепеща ресницами, – я тоже ничего не знаю.

Миг.

Мгновение.

Вдох-выдох. Просто пережить, как переживалось-претерпевалось сотни слов до этого… зажмуриться, но Ричард осмеливается первым разорвать молчание, что-то не переставая шептать, пытаться дотронуться до каждого бье тела. Рокэ чувствует, что все происходит с ним, заправду. Дикон ничего не говорит, уходит в себя, как делает всегда. А Рокэ, оказывается, знает его наизусть, потому что его юноша накидывает на себя рубаху, в полутьме тлеющей лампады даже не разбирая чья она. Притягивает эра Рокэ к себе, убирает с глаз пряди. Без слов заползает за спину, пропуская волосы между пальцев. Вопиюще длинные для мужчины, в особенности для воина. Одно его существование – вызов всем и вся. Надо бы отыскать в дорожной сумке ленту и гребень…

– Не трогай, не стоит.

– Посмотрите на меня, – посмотрите на меня, эр Рокэ… посмотрите, как я на вас смотрю, – если бы я только мог, если бы вы позволили мне раньше, то я… Я целовал бы ваши руки, ваши плечи. Раньше этого вашего кэнналийского солнца, был бы первым, посоперничал с ним. Пил бы с ваших губ вино…

И пьет – сжимает рот в тихом вздохе, проглатывает свой-не свой стон. Рокэ отдается, как недавно отдавался, падал, растворялся сам Ричард. Котом ластится щекой о плечо, быстро целуя в подбородок.  

– За вас я бы отдал все, эр Рокэ. Себя… уже отдал. И прошлое, и будущее – все ваше, – больше, тише, искусней.

Сказать, не скрыть, как нравятся морщинки между бровей и на висках. Восхищение, только восхищение от того, как вьются на ветру волосы. Кудри, Создатель, как же он любит кудри с редким отблеском седины. Недостаток? Отнюдь. Млеть и млеть под взглядом. Насколько больше повидали синие глаза?.. Каждый раз обманываться изяществом худого тела, талии, сухих мышц. Тонкими щиколотками и такими же запястьями. В хрупких руках неизведанная сила. Убийственная. Ричард, уже сейчас шире в бедрах и крепче, приземистей, с трудом справляется с изворотливостью и резкостью его ударов.

Эр Рокэ будто прячет себя под массивной маршальской перевязью, кроет за рукавами рубахи и кружевами лживую хрупкость и стройность, будто кто-то способен сжать его и сломать.

– Дикон, перестань. Хватит.

– Это вы перестаньте, – Рокэ оборачивается, тени падают в разрез покрасневших глаз. – В вас заключена сила. Она манит и, знаете, я не сопротивляюсь… Разве можно вкусить запретный плод лишь один раз?

Дикон, его юноша, улыбается и ему хочется верить или прикасаться губами к рукам, выше.

– Правда? – на щеках впадают ямочки. Ричард и не знал, что у эра те есть.

– Да. Так что я буду заплетать вас, – Ричард смешно вздергивает нос, сжимая гребень, – и вообще, слушайтесь меня. Я, как оруженосец, требую от своего монсеньора ответного послушания. Ну, для вашего же блага, разумеется.

Коса выходит ниже лопаток, остается лишь подкрутить пряди у висков – слишком коротки и то и дело вылезают из сплетения. Руку перехватывают, прижимая к щеке – спасибо… Губы сжимают липким жаром кончики пальцев, оставляют тепло в центре ладони. Ричард растягивает эту нежность – ленивую, будто оставленную в янтаре – по коже, от родинки к родинке. На запястье – три в круг, плечо посыпано пригоршней топазов. Мелких-мелких, едва видимых, сама пыль. Скрытые за волосами, белеют шрамы. В них года жизни. Где-то клинок был не заточен, где-то дрогнула неумелая рука. От самого затылка до пояса изборождено все. Они скрывают боль и разочарование, но что способны скрыть еще?

– Иногда мне кажется, что это не смерть хотела вас, а вы ее.

Рокэ ничего не отвечает. Соглашается:

 – Это все уже не так уж и важно, – Ричарду и не хочется расспрашивать дальше. Все скупое, черствое – он согласен и не согласен одновременно. Пусть будет так.

– Вы носите серьги, – языком он проводит по мочке, стискивает зубами. Серые глаза окутывает восхищение, когда губы нащупывают прокол. Теперь Рокэ смеется, и в нем смеется сама весна, до которой еще далеко, но кажется, будто она на пороге.

– Хочешь, буду носить только для тебя…

– Вы ведь знаете мой ответ, – и теперь вспыхивает новое смущение, когда Рокэ, перекинув косу на плечо, подставляет под поцелуи шею, – я определенно хочу.

Останавливает смех, и Дик отрывается, вопросительно глядя на эра.

– Волосы щекочут, – Рокэ ведет плечом, его касаются светлые завитки. И правда, когда волосы, коротко стриженные еще в Лаик, успели так отрасти? – Не думаешь отстричь?

– Хочу, как у вас, – отрицательно мотает головой Дик.

– Что ж, держи тогда, – порывшись в шкатулке, в которой звенят перстни, Рокэ находит маленькую заколку, украшенную светлым камнем.

– Можно еще раз вас поцеловать?

– Всевышняя воля – тебя поцеловать и отыскать в себе.

– Откуда вы знаете? – мигом распахиваются глаза.

– Ты разбрасываешь вещи по всей наше палатке. В один такой раз нашелся интересный стих неизвестного мне автора, – Алва ухмыляется. – Мне понравилось, очень по-твоему. Как там? Я по твоим ветрам камушками угрюмыми, по твоим вихрям в твои берега.

Все мешается. Догоняет сонная муть, в котором скрипит дверца жаровни и воет ветер. Под бок подбивают одеяло. Рокэ до сих пор обнажен. Можно провести пальцами от его подбородка до поросли в паху, ломая слипшиеся кудри. Коснуться прижавшейся к животу плоти, что дернется вслед за лаской.

– Вы самый красивый человек, которого я бы мог видеть. А, может быть, вы и не человек вовсе… – даже не разлепляя век, Ричард может сказать больше, намного больше, и не про прелесть вьющихся волос, кончиком косы щекочущих нос. Естественная нагота намного искусней, в слова ее не уложить. Шепотом: – Вам не холодно?

– Нет, со мной ведь лежит такая печка. Ближайшие ночи мы в лучшем случае проведем в седле, но все же пока можно еще позволить себе некоторые слабости. Так что… – Рокэ наклоняется, смахивая с его глаз волосы, – так что побудь со мной, Дикон. Давай поваляемся еще немного.

Запах табака, напиханный в трубку, которую кочегарит Рокэ, горький.

– Вам правда нравится… ну, вот так вот, просто?

– Вот так просто? С тобой – да. С тобой и вправду просто, радость моя… Да, именно радость. Как давно ее не было.

Дым рассеивается по воздуху, клубами наслаиваясь друг на друга.

– Ничего не болит?

– Там, между ног, будто сердце стучит, – заливается краской Ричард.

– Здесь? – пальцы скользят по бедру и спускаются к промежности, – раздвинь, – Рокэ сам придерживает ноги, опускаясь между них, затрагивает отверстие с раздраженной кромкой. Палец водит по распухшим складкам, массируя и успокаивая, губы прихватывают темную кожицу.

Ричард инстинктивно скрещивает ноги, сжимая меж них голову.

– Эр Рокэ… – как бы спросить? – Вам не противно? Ну вон там вот, прямо губами?

– Главное, тебе приятно, мой серебряный.

Ричард смеется. Наверное, пора встать, размять затекшие ноги. Отыскать что-нибудь съестное – голод пробирает невозможный. В углах шатра висят колчаны, отбрасывая тени, голые шпаги, смазанные маслом. На столе все также ворох из карт и бесчисленного количества писем, на которые отправители не дождутся ответа. Ричард подкидывает полешек, огонь радостно благодарит, распаляясь все сильнее. Вскоре закипает тизанник.

Рокэ наблюдает как Дикон бегает в его же тунике, не потрудившись надеть штаны.

– Сила делает людей одинокими, а я просто буду для вас ни слабостью, ни силой. Мне достаточно просто быть, – Ричард опять умывается. – Всегда казалось, чтобы что-то обрести, нужно сперва образовать пустоту. В полный сосуд ведь не нальешь вина – оно выльется через край. Вы такой же пустой. Были. А потом обрели меня.

– И почему же? – в полуприкрытых глазах привычные смешинки уступают место спокойствию.

– Вы сами это знаете, – Ричард садится, подтягивает под себя ноги. – Вы идете, не оборачиваетесь, будто мир на плечах держите. А наяву под ногами лишь выжженное поле. Вы тогда стояли, помните? Перед… перед селем и мне казалось, что вы уже заносите шаг над пропастью и исчезаете. Потом, когда, – а нужно ли это говорить? – в общем, я слышал камни, был ими, подгоняемый ветром, а в ушах одно – песня, которую вы пели, когда мы приблизились к бакранским деревням.

Он переводит дух, убеждаясь, что его слушают. Из – опухших, мокрых, что смыкались вокруг его члена – губ вылетает дым. Им хочется рассказать все. И о годах, которые за закрытыми дверями твердили: убей. И о столичных приемах у кансильера. Он тоже говорил: убей.

А потом и себя. Мы будем жить, потому что ты убьешь. Ну же. Убей. Герцогиня Окделл, урожденная Карлион, страдала потугами всю ночь, чтобы родить того, чья смерть ее не опечалила бы. Это ведь гордо. И слово гордое, такое все возвышенное, но всегда пишется кровью: месть.

– И я понял. Вы стали ничем, чтобы я заполнил ее своей жизнью. Вы просто мой, а я – ваш… – приходится переждать, пока в легкие не попадет вдох. – И я хочу вас еще, и то, что вы со мной делали. Что мы делали. Без слов. Просто хочу и все. Вы мне верите? Да, скажите, что я витаю в облаках…

– Не оправдывайся, – он всегда оправдывается, когда этого не требуется, но говорит правду. Каждое слово – раскаяние, а чем оно еще может быть? Но мне оно не нужно, думает Рокэ, касаясь этого глупого рта – пускай ничего не говорит, пускай не пытается заверить, будто бы он – ничтожный камушек среди цацек-сапфир.

Поцелуй от табака, что впитался в трещинки губ, горчит. Ричард знает, что сладость, как тягучие медовые соты на языке, тоже будет.

– Ты боишься взять то, что уже принадлежит тебе, – Рокэ заключает его лицо в ладони, целует в разбегающиеся по лбу веснушки.

Раньше издалека казалось, что у юноши совершенно обычные глаза – серые. Вблизи же на радужке угадывались маленькие черные родинки вокруг зрачка, как те же веснушки. Его мальчик… очарователен – на большие метафоричные истязания Рокэ не способен, они не опишут то странное, давно забытое и им же убитое тепло в грудине, когда покалывают пальцы – так хочется прикоснуться. Наверное, стать частью. Частью той эфемерности и бестелесности, что несет в себе Дикон. Он сам боится произнести, что творится у него в голове, пытается быть отрешенным, будто неуязвимым. А может просто не понимает до конца. Будто это все вот так вот просто на одну варастийскую ночь, хотя сам загадывает на большее.

Он часто молится, встает на колени, шепчет себе что-то под нос. Смывает в тазе кровь, стирает свои одежды, хотя на них давно нет красных пятен. Все это непонятно, оттого так диковинно. Иная жизнь, ни разу не похожая на привычный уклад. У Ричарда грубые, мозолистые – Рокэ целует и их – от рапиры и поводьев пальцы, потому что не надевает перчаток.

Он – вечность Скал, вездесущая песнь Северных лесов. Мелкая галька, омываемая Рассанной, меловые куски, на которых стоят Сагранны. Сверкнувшие в ночи синим отблеском сапфиры в перстнях и огромное, что человек не может представить, жаркое – все он, его юноша. Его не обратишь вокруг браслета. Или браслет – вокруг него.

Шкатулка с резными ручками и маленьким ключиком ждала в покоях матери. В ней – два розовых браслета: серебро, тонкая гравировка, мелкие камни. Они бы красиво смотрелись на запястьях. С этого можно лишь посмеяться. Ветер лишь облизывает Скалы, но не разрушает их, не подчиняет себе, как воды и грозы.

Просто Рокэ думает, как хорошо хоть когда-нибудь можно было возвратиться не мыслями, а по-настоящему к человеку с пустыми руками, без шпаги и кинжала за поясом. Доверять ему. Не только засыпать на одной подушке, но и просыпаться.

В сильных руках Рокэ ощущал, что желает быть уязвимым только для одного Ричарда и это не было бы унижением, а самым большим удовольствием. Вот так поддаваться всем его прихотям, делать приятно, потому что Дикон был не способен на грубость, да даже та дарила покой, заставляя позволить взять себя, струясь по телу и губам послушными ящерками.

– Что?

– Мою жизнь.

– Но вы и сами боитесь, – меж пальцев пробегают полынные жилки, переплетенные в волосах. Сколько в этой седине лет горести и плача? Много ли вин и чужих поцелуев искусило тонкие губы? Много, и Ричард знает как. Хотя первых все таки больше. – Боитесь быть человеком. У людей – раны, у людей – слабости и жар, люди устают и спят. Даже стареют, позволяя морщинам опутать лицо. А вам нельзя быть человеком.

«Вы не даёте себе им быть».

«Как и ты не можешь принять тепло».

Рокэ хмурится, сжимая виски. При взгляде на него Дикон затаивает дыхание. Распухшие губы, спутанная коса, перекинутая на плечо. Под рукой нет только грифеля, чтоб запечатлеть его такого. И к кошкам.

От движений скрипит койка, вторя треску вичек в жаровне. На стенах собирается влага, поблескивая от сполохов света. Наконец становится немного теплей, пламя утихает, сожрав дрова.

– Эр Рокэ… – как же теперь называть монсеньора? – Хотите тизан? Тут осталось немного, я могу перекипятить.

– Росио.

«Росио…» – влажный ветер, бьющий в лицо. Морская пена ласкает ноги. По губам течет виноградный искрящийся сок. Ричард улыбается.

Это странное «ты». Не монсеньор, не эр…

– Что?

– Зови меня так. И ляг уже скорее, давай, оставь питье, – приглашающе откидывается одеяло. – …Ты поедешь в Надор после возвращения в столицу?

– Да, но не... – не хотелось видеть заплаканные глаза Айри, милой Айри, что исколола себе все пальчики о швейную иглу. Было тошно от того, как кожа Дейри и Энди была бледная-бледная, почти прозрачная.

Но здесь их не было – ни одной.

– Ты не хочешь, – кивает Рокэ, – могу взять тебя с собой. Будем есть гранаты, ты пробовал их? Или апельсины.

– Я напишу матушке, передам через Наля. С вашего позволения скажу, что остаюсь под командованием эра Курта в южной армии.

– Да, так будет лучше, – впервые, перебирает в голове Ричард, эр Рокэ так легко соглашается. Более того – накручивает на палец длинную прядь, отросшую у виска, притягивает к себе.

– …А, может, научу наконец тебя правильно пить, ты делаешь это просто ужасно. В здешнем пойле вряд ли найдешь изыски, но дома я должен привить у тебя привычку к изыскам... – он выдыхает прямо в губы, Ричард ловит слова, понимая их суть лишь на четверть. Как горячо, влажно. Так никогда не было. Марианну, которая казалась бледной Катари, вспоминать не хотелось, да и глупо – сравнивать два совершенно разных мира.

– Швартовые ты вязать не умеешь, кэнналийские девушки не будут покорены твоими танцами. Понравится на фрегатах – назначу в чин, буду приезжать каждую весну в Алвасете... Тебе пойдет флотской мундир, – который все равно будет снят вами, с блаженством мысленно продолжает Ричард.

Шепот движется от щек к скулам, так рот эра Рокэ сейчас близко, прикрывается лишь только затем, чтобы чмокнуть, как кажется Дику, в бровь или в нос.

– Твой эр не исполняет обязанности. Мой оруженосец ничему не обучен лишь по моей вине. Каюсь.

– Вина искуплена, монсеньор, – Ричарда глушит, а Рокэ замирает, нависая над ним. Лопается крохотный пузырик слюны на губе.

– ...Хочешь, искупаемся потом в море?

– Оно большое?

– Очень... И соленое, как слезы. Я надеюсь, что ты больше не почувствуешь их вкус.

Ричард представлял насколько оно огромно – на картах гладь воды занимала почти все полотнище, столько не вырыдаешь за всю жизнь. Перед глазами то появлялись, то исчезали картинки описываемого неизведанного мира, что для Рокэ значился под названием «дом». В низких домиках на узких улицах, мощеных крупным камнем, отражаются разноцветные витражи. В полях до того, как начнут цвести виноградные лозы, витки ветра упираются в небосвод и далее – в необъятное, немыслимое море.

Ричарду хотелось задать много вопросов и еще больше рассказать про Надор, что раньше возникал лишь в самые неприглядные дни, омрачая их ещё более. Теперь же мысли о доме – ведь это все же был какой-никакой, скудный, нищий, промерзлый, но дом – стекались к вековым елям и соснам, маленьким деревушкам и бане с пихтовыми вениками. 

– Можешь не прощать меня, – за все, что было, есть и будет, с содроганием додумывает Дик. Да, он не хочет ни прощать, ни не прощать. – Но впредь не молчи так долго. Я не умею читать мысли. Я не буду тебе щитом или мечом. Ты обнажи зубы, но рассказывай мне все, рассказывай. Дай мне тебя услышать.

Потому что ваше оружие в моих руках, оно общее – закрывает глаза Ричард, когда губы касаются шеи и ниже, ниже, ниже… какое-то полынное марево – горчит на языке, но так сладко, сладко, сладко… Руки сожмут единую рукоятку не против друг друга, а вместе.

– Эр Рокэ... – странно просить о помощи. Ричард думает, что не то, чтобы не достоин сострадания, а просто не может надеется на него – так непомерно сильна и закалена студеностью горных рек сталь внутри. Не гордость, просто… неправильно как-то все.

– Не хмурься так, а то не будешь таким же блистательным через десяток лет, как я, – Рокэ расправляет съехавшиеся к переносице светлые, но густые брови, вновь неожиданно удивляясь тому, что к Дикону хочется прикасаться, не отрываясь. Десяток лет… а будут ли они, эти года?  – О чем думаешь?

О том, как он рад победе над казароном и Белым Лисом, как захватывает ликование от того, что ему, сыну опального герцога, будет положена роль знаменосца. Он въедет в ненастоящую столицу с неправильным именем под командованием человека, с которым разделил самое постыдное для юноши своих лет, а после его, как из ушата водой, как с пугливой лошади шоры, встретит разоренными библиотеками Надор… поджатыми губами матери, трясущимися от болезни руками не эра Августа – Штанцлера. Хотелось задать один вопрос самому себе: как переступить «твердость», что всегда не к месту и, если взглянешь с высоты пережитых месяцев, что ощущаются как два Круга, больше походит на упрямство, чтобы рассказать о бедах семьи тому, кто и породил горе?

В расцарапанных плечах и спине эра, при взгляде на которых охватывает застенчивость, крылась и ненависть, и счастье – ответ на все вопросы. Он уже отказался следовать за Робером. Он следует сам.

– После Кэналлоа я хочу отравиться домой. Думаю, Север уже заждался крепкой руки. Объеду все провинции личным визитом…

– Буду ждать вестей, – неужели эр будет скучать, щипнуло где-то в носу, – мое разрешение ты получил.

Ричард слышит то, что хочет и то, что вкладывает в эти слова Рокэ. Ему не нужно сильное плечо, на которое можно будет упереться. У него у самого они широкие, а за спиной – знание, что он есть для кого-то прямо здесь и сейчас, не в будущем на обломках Олларии и новых памятниках Раканы, не в прошлом под крылом опалы и бремени. За это он благодарен, но никогда не признается.

– А мне теперь можно вас не убивать, ведь да?

– Отлынивать от тренировок все равно не дам, – смеется Рокэ и наконец следует та сласть – просто зарыться носом в его волосы и… лежать, лежать, лежать. – Передо мной у тебя есть одно обязательство. Пообещай мне жить.

Ричард накручивает на палец черные пряди.

– Убьешь меня, когда тебе захочется. Но, пожалуйста, только не сейчас.

– Пообещайте, чтоб этого не случилось.

– Пообещаю лишь, что герцог Окделл будет воевать, любить, пить вино, драться на шпагах, ездить на хороших лошадях. Именно это я делал в своем юношестве. Где оно теперь?..

Тишина…

– Дикон, послушай. Я не требую от тебя ни любви, ни верности после того, как мы легли вместе. Скажу – думай так, как думаешь именно ты. И чувствуй тоже, пока можешь. Не дай завладеть своими мыслями кому-то другому, ведь это путь к власти не только над твоим телом, но и всем тобой. Семьей. Не внимай моим словам тоже – дели их на два. После сделаешь все выводы сам. Твоя жизнь – только твоя и ничья больше…

– Тогда молчите и вы, потому что я хочу вас целовать, – мелкие камни, которыми придавлен полог, шубуршаться, как слуги. Они наконец перестают стонать и изнывать – Ричард не слышит их хриплое тяжелое дыхание. Он думает – дальше не будет легче, но с этим как-то теперь можно мириться.

– Ты правда нужен мне, – Ричард не плачет – слез давно нет.

– Зачем тогда отталкивали? Было так больно.

– Я боялся. Думал, что ты сойдешь с ума после всего, что я тебе выскажу хоть словом, покажу маленькой заботой. Оттолкнешь, станет еще хуже. Сам испугаешься, – Рокэ прижимает его к себе.

В почти догоревшую свечу утыкаются бедняги-мотыльки. Ричард ведет пальцем по бледной груди, считая ребра. Остается краснота.

– Когда иллюзия вот-вот хочет стать явью, ты начинаешь беспокоится, уничижать себя, искать изъяны. Будто ты и не достоин этой «яви», – Рокэ уперся взглядом перед собой, бездумно сжимая чужую руку.

Рокэ не умеет любить так, а ведь Дикону писана вся любовь мира. Он вместит, а Рокэ просто не хватит на него такого. Необъятного.

– Вы сумасшедший.

 – Долго соображаете, мой милый оруженосец. Я сошел с ума уже до вашего рождения.

– А еще ужасный дурак. И знаете, что мы разминемся, – прозвучало будто обиженно, хотя Ричард пытался придать голосу спокойствие.

– Пока этого не произошло, я хочу быть с тобой, – потом будет другое, но оно же потом, думает Ричард, руки сами тянутся к кинжалу, чтобы отрезать прядь около шеи.

– Держите. Так я всегда буду рядом с вами.

– Будешь, если согласишься на службу вдали от Олларии. Ты – инструмент в мастеровитых руках, тобой прочищают пути, – наперекор жестким словам, сказанных не Рокэ – Первым маршалом Талига, он гладит Дика по голове. – Станешь ненужным – твое существование при дворе кончится. Штанцлер ожидает, что моими руками. Тебе говорили, что я чудовище и играю со смертью. Но они никогда не были защищаемы моей спиной, не направляли клинки против единого врага.  

– Они убьют меня?

– Все это возможно переиграть. Если, конечно, ты хочешь на время стать мышью среди настоящих крыс, вылавливая их коготками.

– Я подумаю над вашим предложением, Рокэ герцог Алва, – Дик перехватывает ладонь, прижимаясь к ней, – однако, что могу заверить прямо сейчас, Ричард герцог Окделл намерен присягнуть своему монсеньору и еще раз, если этого потребует сердце.

– Наш кардинал скажет, что сердце Ворона преисполнилось благодати. И будет в корне не прав, потому что именно тан Надорский оказал соберано Кэналлоа высшую ее степень… ах, то есть ужасному дураку, конечно же.

– Эр Рокэ! – вздыхает Ричард, привставая на локтях. Видит усмешку – дуется, закатывая глаза, а после проворачивает маневр – облизывает живот, не отрывая глаз от лица монсеньора. Нет, Рокэ. – Вы меня научите… любви по-гайифски?

– Все успеется, – накрываются рукой глаза, – но сейчас в третий раз, Дикон, я не выдержу.

С первой росой тушатся костры. Прижимается под сапогами солдат, уходящих в шатры на отбой, взопревшая трава. Ричард забывает о сне. Он жмется, целует подставленные под ласки щеки и скулы. Потому что теперь – можно. Окунуться в пустоту, пахнущую выветренными ладонями, чабрецом, чем-то смутно знакомым. Коснуться, ухватить теплое и бьющееся. Хоть на мгновение быть, пока нет каменных стен и фальши приторных улыбок. Вдали от шороха парадных колетов и душащих герцогских перевязей.

Пока есть небо, вышитое звездами, есть холщовые стены. Пока еще треплются огоньки жаровни и улыбки – одни на двоих. Нет смерти, ради которой надо жить – и нет жизни, ради которой стоит убивать.

Степь клубит испарину над берегом, выдыхает, свободная от стрел, ядер, войны – всего. На поле вышли полки: розмарин, шалфей, зверобой.

Ричард Окделл въезжает в столицу победителем, а прекрасная привередливая дама, едущая на полкорпуса впереди, что не дама вовсе, а Проэмперадор – нет, Ро-кэ, без всяких эров, а тем более монсеньоров – оборачивается, улыбаясь. Развиваются черные волосы.

Как они прекрасны… ведь никакого проклятья и нет. Ни того, ни другого.

И сорвется нечаянное «люблю…»

Скоро.