Work Text:
Идет пятый месяц после конца Второй Вспышки.
Холода в Город в этот раз приходят быстро, и дом Стаха Рубина выстыл бы вовсе – смертельно уставший, не мертвый, но и не совсем живой, он даже не подумал купить угля и дров на растопку. Помогла, как всегда, Лара, чудесная Лара. Однажды она забегает его навестить и, ахнув, запахивает меховое пальто поплотнее, вместо того, чтобы повесить его на вешалку у входа. Через пару дней Рубин обнаруживает на заднем дворе гору угля и дров. При следующей встрече он сует Ларе прямо в карман рулон банкнот и торопливо откланивается, пока она не заметила, что там куда больше, чем нужно.
Забота о быте до сих пор кажется чем-то непривычным и зыбким. Разжигать печку не чтобы прокипятить бинты, а чтобы согреться. Готовить, а не перебиваться мутной водой и черствым хлебом. Конопатить окна, чтобы злой ветер не пробрался внутрь, не задул задорно щелкающие в буржуйке угли. Стирать одежду не чтобы смыть проклятые чумные споры, а чтобы презентабельно выглядеть. Спать в собственной кровати, застеленной хоть и изношенным, но свежим постельным бельем – тогда, когда хочется, а не когда усталость валит с ног.
Февральский ветер за окном швыряет буранные пригоршни в окна, воет и свистит, но добрая буржуйка согревает комнату, не пуская внутрь зиму.
Стах Рубин спит, и ему снятся сны – страшные, сладкие.
Закрывая глаза, он каждый раз страшится увидеть какой-то из своих давно привычных кошмаров. В Первую Вспышку ему снился мерный звук молотка, крики и плач, скрюченные от невыносимой боли люди, бесконечные мольбы о спасении – или об избавлении. Во Вторую Вспышку ему снится другое.
Вот перед ним стоит Артемий Бурах, и его обвивают чумные лохмотья, сквозь которые сочится зловонный гной. Он тянет к Стаху руку, и в прорехах между тряпками видны смертные черные струпья. Вот иссохший, с ввалившимися глазами и скрюченными пальцами Артемий лежит в могиле, но Мать Бодхо не принимает его. Вот он глотает свою священную панацею и тотчас падает замертво.
Вот Рубин не верит всем увещеваниям бакалавра Данковского. Словно охотничий пес он идет по следу Бураха с единственным намерением. Он валит Артемия на землю, и тот кажется таким хрупким под ним, и его шея обнажена, а кадык судорожно дергается. Рубин знает, куда бить – одно движение, и на горле Артемия раззявливается открытый рот раны, аккуратной, и от того еще более страшной. Бурах захлебывается кровью; руки взлетают к горлу в отчаянной, бесплодной попытке удержать утекающую жизнь. Но Рубин знает, куда бить. Тело под ним замирает навсегда.
Но совсем недавно ему начало сниться иное.
Артемий в его снах всегда красивый, даже в кошмарах. Но сегодня это не кошмар. Рубину снится жаркое лето, и Артемий сидит прямо на его кровати в легких льняных брюках и рубахе. Рубину так непривычно видеть его без мясницкой формы, что он смотрит и смотрит, и никак не может насмотреться. Артемий усмехается, чуть запрокинув голову, и Рубин видит скользнувшую вниз по шее капельку пота.
– Жарко, Стах, – Артемий смотрит Стаху прямо в глаза, и в его прозрачно-зеленых радужках будто переливается жидкое солнечное золото. – А ты так и будешь смотреть, что ли?
Молчаливое приглашение получено, и Стах тотчас же притягивает Артемия к себе, жадно припадает к чужой шее, сцеловывает ту капельку, осязает губами живую, заполошно бьющуюся жилку. Артемий отстраняется, и сердце Стаха падает было – но в ту же секунду его губ касаются губы Артемия. Стах отвечает на поцелуй со всей невысказанной страстью, которая ест его поедом неведомо сколько уже – тут, во сне, все можно, и Стах берет все, что предлагает ему Артемий, кладет ладони прямо на солнце, не страшась обжечься. Для твири не сезон, но Стах чувствует себя так, будто в самый разгар сентября упал под ноги танцующим в Степи невестам – в голове расцвеченный яркими разноцветными вспышками туман, дышать тяжело, а с губ между поцелуями слетает то, о чем в здравом уме и помыслить нельзя.
– Люблю, – о, как много хочет передать Стах в одном этом коротком слове! – Люблю, Тёма, люблю тебя так, что сердце перехватывает, дышать не могу, жить не могу, Тёма…
Артемий не отвечает ничего. Видно, даже во сне не может Стах помыслить, что на чувства его будет дан ответ. Он не отвечает, но ложится на кровать, утягивая Стаха за собой. Тот торопится, неловкими пальцами расстегивает пуговицы на рубахе – Артемий на полпути останавливает его и снимает рубаху через голову, бросает ее на пол и в свою очередь принимается раздевать Стаха.
Теперь они оба нагие. Не помня себя, Стах трогает и целует везде, куда способен дотянуться, и Артемий под его губами весь золотой мед и сладкий клевер, и сердце Стаха поет, заходится от счастья, и будто весь он сам обращается в огромное, глупое сердце, набитое любовью, словно игрушка мягким сеном.
Стах спускается с поцелуями все ниже, и Артемий с готовностью раздвигает ноги шире. Стах не знает, какой у него теперь – да, бывало, они детьми еще купались нагишом в Горхоне, но то когда было! – но он представляет, что член Артемия большой, тяжелый и гнется слегка книзу под собственной тяжестью. Стах обхватывает его пальцами и проводит вниз, обнажая влажно поблескивающую, крупную темно-розовую головку. Рот мгновенно наполняется слюной, и головка на языке ощущается так сладко, что Стах сам тихо стонет и тянется, тянется за этой невыносимой сладостью. Во сне ему это легко, и он заглатывает целиком, пропуская прямо в горло, и нос ему щекочут густые волосы на лобке Артемия. Тяжелые яйца ладно ложатся в ладонь, Стах осторожно ласкает их, перекатывает и оттягивает, и наградой ему становятся горячие ладони Артемия на голове. Были бы волосы – наверняка, вплелся бы в них пальцами, а сейчас просто надавливает в бессловесной просьбе взять глубже, двигаться быстрее.
Ладонь Стаха с яиц опускается ниже, пальцы мимолетно ласкают промежность прежде чем опуститься ниже – туда, где Артемий уже готов принять его. Да, это сон, поэтому он там уже влажный и раскрытый, и когда жадные пальцы проникают внутрь, Артемий стонет не от боли. Несмотря на это, Стах все еще осторожничает – аккуратно разводит пальцы пошире, внимательно вглядывается в лицо Артемия – не пропустить бы гримасу боли! – но Артемий только запрокидывает голову на подушку и призывно двигает бедрами навстречу пальцам.
– Хватит нежничать, Стах. Не видишь разве, что я могу уже принять…
У Стаха шумит в ушах, сердце грохочет кузнечным молотом. Песчанка проклятая его не взяла, а сейчас, между раскинутых ног друга своего старого, врага своего мимолетного, любви своей заветной душа его, видать, и покинет – так невыносимо сладко ему становится, когда влажная головка его члена утыкается меж ягодиц Артемия, и анус податливо раскрывается, впуская его внутрь. Стах замирает, не дыша, чтобы не излиться постыдно скоро. Он не видит Линий, но точно знает, что в этот момент тонкие ниточки между ними сплетаются в корабельные канаты – не разорвать, не разрубить.
Долгую паузу Стах не выдерживает – бедра будто движутся без его воли, тело стремится само слиться с чужим как можно плотнее, так, чтобы вовсе не было понятно, где кончается Станислав Рубин и начинается Артемий Бурах.
– Тёма, Тём, – тихо зовет он возлюбленного. – Скажи, хорошо тебе?
– Хорошо, – на выдохе шепчет Артемий. – Как никогда еще не бывало…
Все естество Стаха расцветает. Тёме его хорошо с ним – и это все, что имеет в мире хоть какое-то значение. Хорошо – а значит, можно сделать еще лучше, двигаться быстрее, обхватить крепко стоящий чужой член, ласкать его в такт толчкам внутри, смотреть, как Артемий втягивает воздух сквозь сжатые зубы и выдыхает взамен стоны.
Артемий доходит первым. Насаживается на член Стаха лихорадочно, так, что вся кровать ходит ходуном, и в один момент замирает, сжимается весь, словно натянутый жгут, и по пальцам Стаха течет теплое и густое. Будь воля Стаха – он бы запечатлел этот образ, хоть и выдуманный его же воспаленным подсознанием, на изнанке век. А пока он просто смотрит, смотрит на расслабленное лицо Артемия, на полуприкрытые веки и приоткрытые влажные губы, и от этого его наслаждение тоже достигает пика.
Наяву Стах ни за что бы не позволил себе такую вольность, но во сне можно все, и он спускает прямо внутрь, позволяет выскользнуть обмякшему члену и падает рядом с Артемием. Его койка не предназначена для двух взрослых мужчин, к тому же таких габаритов, но Стаху все равно – как, впрочем, и Артемию.
Артемий берет ладонь Стаха в свою, подносит к губам и касается каждого пальца по очереди. Сердце Стаха заходится от немудреной нежности этого жеста.
– Стах, – шепчет Артемий. – Стах мой. Я…
Сон прерывается. Вместо жаркого лета Рубин просыпается в неласковых объятиях зимы. За окном все еще темно, как ночью, но по прогоревшей печке становится понятно, что на дворе раннее утро. Несмотря на не самое приятное пробуждение, у Рубина стоит так крепко, словно ему восемнадцать. Он рывком встает с кровати и идет к умывальнику. Ледяная вода отрезвляет, выгоняя остатки сладкой сонной неги из тела.
Рубина ждет работа. А о том, как смотреть сегодня в глаза Артемию, он подумает позже.