Work Text:
на пороге квартиры хёнгу ёнхуна встречают обжигающее после морозной улицы тепло непроветренного помещения и знакомый, едва уловимый, но всё еще приторно-сладкий аромат манго.
он переминается с ноги на ногу, отчаянно потирая руки, — в попытках согреть, конечно, остановить колющее ощущение от перепада температур, — но от нервов тоже, пока хозяин квартиры громко копошится в спальне, а после выглядывает из нестандартно низкого дверного проёма. его всё еще слегка трусит от холода, в котором он провёл вечер, будучи одетым категорически не по погоде; он не сможет объяснить, какая сила заставила его натянуть в ноябрьские пять градусов лишь трикотажный бомбер поверх свободной рубашки.
— хён, точно не зайдёшь? — его взгляд скользит по ёнхуну с головы до пят, на мгновение задерживаясь на руках, всё еще лихорадочно трущихся друг о друга.
— нет, хёнгу-я, извини. — ёнхун адресует ему виноватую улыбку, — мне нужно успеть съездить и вернуться до завтрашнего утра, а где-то в перерывах еще и поспать.
хёнгу понимающе кивает, пожимает плечами и снова скрывается в комнате, но на этот раз ненадолго. покидает он её не только с диском, который так тщательно искал, но и с какой-то одеждой в руках, в которой, по мере его приближения, ёнхун узнает демисезонный плащ, который видел на хёнгу пару раз весной.
— это зачем? — недоуменно спрашивает он, когда хёнгу останавливается напротив него, и указательно кивает на плащ в его руках.
— накинь. если ты собираешься всю ночь кататься в этом, — он с укором снова оглядел внешний вид ёнхуна, подбородком указав на отсутствие нормальной верхней одежды, — окоченеешь ещё до того момента, как доберёшься до вокзала.
ёнхун, всё ещё озадаченно хлопая глазами, медленно принимает из чужих рук одежду и диск в бумажном конверте, — несколько старых записей, что внезапно пригодились гиуку, которые хёнгу почти слёзно умолял ёнхуна забрать в столь позднем часу, раз уж он всё равно направляется в его район. слова внезапно застревают в горле. хёнгу это не устраивает, и он с каким-то ворчанием, словно смущенный, забирает плащ обратно и расправляет его, приглашая старшего не тянуть время и сразу просунуть руки в рукава.
— ну? ты вроде спешил.
ёнхун на секунду успевает заглянуть в глаза напротив, но те тут же ускользают, не желая поддерживать зрительный контакт, поэтому он повинуется, и скованно разворачивается, чтобы надеть плащ с помощью хёнгу. тот мягко разглаживает плечи, которые, на удивление, сели практически идеально, несмотря на их разницу в размерах, и похлопывает ёнхуна по спине. разворачиваясь, старший дарит застенчивую улыбку.
— спасибо. я побежал, доброй ночи, напишу, когда буду дома.
когда входная дверь тихо захлопывается, хёнгу хватает обеими ладонями и безжалостно трет горящее лицо.
улыбка ёнхуна, стоящего в подъезде, сменяется с застенчивой на по-глупому счастливую. чужой плащ на нём пахнет мыльным кондиционером для белья, через который пробивается слабый запах мангового освежителя для дома, которым хёнгу пользуется столько, сколько ёнхун его знает, и этот аромат дарит лёгкое чувство эйфории.
они оба знают. по крайней мере, ёнхуну так кажется, — кажется, что он понимает взгляд хёнгу в те редкие моменты, когда получается подольше заглянуть в его глаза, что правильно воспринимает приглашения на ужин к себе домой субботними вечерами, что не бредит, когда чужое прикосновение на его локте в компании общих друзей крепче и длительнее необходимого.
он просто не дает всему этому вывалиться наружу. хёнгу не из тех, кто стал бы кормить его ложными надеждами, и тем более не из тех, кто будет тратить годы на людей, в чьем присутствии не заинтересован, но иногда ёнхуну кажется, что именно эти годы времени, проведённого рядом, и есть причина, по которой он внушает себе то, чего на самом деле нет.
потому что периодически он наблюдает за той же бытовой нежностью по отношению к гиуку. как хёнгу докладывает тому еды за совместным ужином, как стабильно делится забавными футболками, точно так же приглашает на ужины, — не по субботам, конечно, а как у гиука получится, — и как задерживается на чужом лице мягким, внимательным взглядом. практически таким же, как на ёнхуне, хотя, возможно, то лишь его страхи и опасения. возможно, ёнхун для него нечто более особенное, чем друг детства, — но так думать ёнхун осмеливается не всегда.
поэтому в следующий раз, сидя в углу просторного дивана в квартире хёнгу в очередную субботу, ёнхун решает, что бездействие — не решение их ситуации.
хёнгу на противоположном конце дивана полностью погружен в работу, на почти прижатых к груди коленях балансирует скетчбук, и он лёгкими движениями что-то штрихует в нём, изредка коротко подпевая доносящейся с телевизора мелодии.
ёнхун старается не залипать надолго, но размеренные движения чужих рук действительно завораживают, а теплый свет люстры так невероятно красиво подсвечивает золотистые пряди отросших волос, что сдержаться невозможно, поэтому, с глупой надеждой остаться незамеченным, он просто жадно любуется видом напротив, позабыв про переписку с другом.
мысли в голове сменяются с бешеной скоростью. ему бы начать разговор, перестать жить надеждами и ожиданиями, искать подтексты и сходить с ума от ограниченной статусом дозволенности. разве он сможет бесконечно делать вид, что ему всё равно?
но хёнгу поднимает голову раньше, чем ёнхун решается сдвинуться с места или что-то сказать.
— хён, всё нормально? — его взгляд немного рассеян, голос хрипит от долгого молчания, и у ёнхуна замирает сердце, когда они встречаются глазами.
— да, всё хорошо, — он легко встряхивает головой, пытаясь отогнать внезапное чувство собственной уязвимости, но кончики пальцев слегка покалывает от разочарования. момент упущен. — не хочешь размяться? или попить? ты давно так сидишь.
хёнгу неопределенно мычит в ответ, расправляет плечи и разминает шею, а потом и вовсе откидывается на спинку дивана и вытягивает ноги, оставляя скетчбук рядом рисунком вниз и ожидающе складывая руки на бёдрах. ёнхун следит за тем, как его тело расслабляется, и новое положение кажется таким открытым, приглашающим, — по крайней мере, ёнхуну хочется так думать.
поэтому он делает глубокий вдох и плавно скользит по дивану в сторону хёнгу, пристраиваясь сбоку на расстоянии вытянутой руки, тоже протянув ноги, почти на животе и лицом на уровне его груди. хёнгу сопровождает его движения любопытным взглядом, явно пытаясь угадать, что несёт в себе это действие.
— позвал меня и бросил ютиться в углу, — ёнхун опускает взгляд на скетчбук и в нервном порыве тянется к краю обложки, чтобы начать бессознательно обводить его пальцем, лишь бы как-то успокоить бешено бьющееся сердце. — неуютно на таком расстоянии. — добавляет он совсем тихо.
возможно, хёнгу так же нервничает, просто не подаёт виду. он лишь коротко усмехается и чуть сдвигается, освобождая больше места рядом, однако его плечо каким-то образом становится лишь ближе к лицу ёнхуна, — одно движение, и на него можно наверняка очень удобно прилечь.
ёнхун чувствует тепло, оно исходит от хёнгу волнами, почти осязаемыми, и в воздухе между ними витает тот самый ужасно родной запах, — мыльный, с пробивающимся приторным манго, и что-то такое, что остаётся только на вещах, которые носятся годами, пропитываясь запахом человеческой кожи. ёнхун вдыхает и чувствует, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком от ощущения неприличной близости и одновременно такой огромной дистанции между ними. это неправильно.
— снова помогаешь гиуку? — подает он голос, кивая на скетчбук, который продолжает беспокойно теребить.
хёнгу тоже кивает, утвердительно, с незначительной улыбкой на губах.
— покажешь?
но на этот раз младший заметно напрягается, пауза затягивается. хёнгу смотрит на скетчбук, потом на ёнхуна, и в его взгляде мелькает что-то, похожее на смущение. снова.
— нечего пока смотреть, просто наброски, — отвечает он, тщательно скрывая волнение, и немного меняет позу, склоняясь ближе к ёнхуну. — если гиуку что-то понравится, он сам покажет то, что выберет.
а следом, ни с того ни с сего, тянет руку и запускает пальцы в копну густых чёрных волос напротив, бережно массируя затылок, и это окончательно выбивает весь воздух из лёгких ёнхуна. непроизвольно он сначала поднимается взглядом к чужим губам, потом опускается к груди, и так несколько раз, в легкой панике, в остром желании тоже сделать что-то.
хёнгу отпускает очередной безобидный смешок, перемещает пальцы на уши ёнхуна, налитые густым румянцем, перекатывает между ними длинную серьгу, и тот мелко вздрагивает, а потом и вовсе закрывает глаза, чтобы под завесой таких же густых, очаровательных, по мнению хёнгу, ресниц, спрятать смертельное смущение.
он мог бы сейчас рассмеяться, мог бы ткнуть хёнгу в бок и сказать что-нибудь дурацкое, и они бы снова отодвинулись друг от друга, включили бы что-нибудь погромче, и суббота превратилась бы в очередной вечер, когда ёнхун уходит домой и всю дорогу прокручивает в голове все «почему бы и нет» и «а что, если бы…».
но ничего из этого не получается сделать. хёнгу так редко касается его первый, так редко касается именно вот так и лишиться этого не хочется от слова совсем. всё, что он может, — прерывисто дышать, поглощая тепло чужих ладоней, когда те спускаются еще ниже, обводят аккуратную линию подбородка, и снова поднимаются к упругим щекам с едва заметными морщинами от постоянной улыбки.
— ну что ты делаешь? — вырывается раньше, чем ёнхун успевает подумать, как будут звучать эти слова, и он, не выдерживая, впечатывается лицом в грудь хёнгу, одной из собственных вспотевших ладоней впиваясь в его сильную руку, которой тот опирался на диван, словно в поисках спасения.
хёнгу недоуменно отводит руку от его лица, но не воспринимает его реакцию как негативную, — в конце концов, ёнхун мог просто отпрянуть и убежать. поэтому уже через мгновение его ладонь возвращается на шелковистую макушку, и дальше перебирая длинные, слегка вьющиеся локоны.
— у тебя очень мягкие волосы.
ёнхун издаёт глухой, неопределённый звук, больше похожий на скулеж, в надежде, что он хотя бы немного передает его отчаяние.
как же это, мать его, трудно.
***
в ателье пахнет смесью дерева, пыли, и дорогих, немного кислых духов, тяжёлые бархатные шторы как обычно приглушают дневной свет, а на длинных столах вместо привычного для ёнхуна творческого хаоса царит пугающий порядок; у себя в квартире хёнгу совсем не такой. кисти разобраны по размерам, образцы тканей рассортированы по цветам и материалу, и даже карандаши в стаканчиках стоят идеально ровно.
ёнхун приезжает сюда редко, только когда хёнгу просит примерить что-то новое, помочь с выбором материала или просто составить компанию, пока он работает над эскизами. небольшая студия принадлежала его родителям, бизнес сам по себе тоже, хёнгу не назвать его полноценной частью, лишь креативная сторона. сначала он долго отпирался от идеи прибывания в семейном бизнесе, считая, что его творческая натура должна оставаться предоставленной самой себе, но со временем пришло понимание, что это наиболее стабильный и спокойный для него вариант, не ограничивающий страсть к рисованию. ёнхун, честно, был очень рад наблюдать за тем, как некогда подростковая искра в его глазах по мере взросления никуда не девалась благодаря возможности не бросать творчество. не многим так везёт.
сегодня поводом стал заказ для постоянного клиента: нужно определиться с тканью для верхнего слоя, и хёнгу сказал, что ему нужно живое «тело», а не манекен. сказал так буднично, словно это самое обычное дело, но ёнхун всю дорогу до ателье прокручивал эту фразу в голове, пытаясь не придавать ей значения.
сейчас хёнгу как рыба в воде. он сидит за рабочим столом, перебирая образцы, сосредоточенный, немного отстранённый, подносит их к настольной лампе с холодным, почти ослепляющим свечением, щурится, откладывает в сторону, возвращается к отложенному. пальцы у него длинные и уверенные, и ёнхун знает это слишком хорошо, знает, как эти пальцы выглядят, когда держат карандаш, когда поправляют воротник на чужой рубашке, когда запутываются в его собственных волосах.
он сидит на высоком стуле у примерочной, обхватив ладонями колени, и снова наблюдает за хёнгу краем глаза, позабыв о том, что делал вид, будто листает что-то в телефоне, экран которого давно погас с открытой статьёй о чём-то глупом. вместо этого он смотрит, как хёнгу увлеченно делает пометки в своих записях и зарисовках, как двигаются его лопатки и перекатываются мышцы под тонкой футболкой, когда он тянется за очередным образцом.
тяжесть в груди, которая поселилась там две недели назад, никак не проходит. после той субботы ничего не изменилось для них в глобальном плане, но ёнхун места себе не может найти.
они не говорили. ни тогда, когда ёнхун оторвал лицо от чужой груди и пробормотал что-то про то, что ему пора, потому что завтра снова рано вставать. ни на следующей неделе, когда хёнгу обыденно прислал ему фото примерки с вопросом «как тебе этот вариант?», и ёнхун ответил «красиво», хотя на самом деле смотрел вовсе не на детали каких-то новых, с забавными нашивками штанов, а на отражение в зеркале, — на чужие пальцы, сжимающие телефон, спокойное лицо, выразительное тело в одной лишь спортивной майке. он имеет хоть малейшее представление о том, что делает?
хёнгу не отдалялся, но и не приближался больше, держал ровно ту дистанцию, которая сводила ёнхуна с ума, как будто всё, что произошло, было далёким красочным сном. как будто он придумал себе голос, сорвавшийся на хрипоту, и пальцы, сжавшиеся на его затылке слишком сильно, чтобы быть просто дружескими.
и ёнхун почти убедил себя в этом, почти поверил, что его воображение, разогретое годами надежды, сыграло с ним очередную жестокую шутку.
— ёнхун-а, — раздается небрежно со стороны.
он резче желаемого отзывается коротким «а?» и встречается взглядом с хёнгу, который смотрит на него через стол. образцы разложены перед ним веером — цвета корицы, песочные, кремовые, и еще нескольких близких оттенков, — но он не смотрит на них. он смотрит на ёнхуна, и во взгляде его нет ничего от того рассеянного спокойствия, что было минуту назад.
— ты вообще смотришь или просто сидишь?
— смотрю, — несобранно отвечает ёнхун и засовывает телефон в задний карман. — просто… ты так увлёкся, я не хотел мешать.
— ты не мешаешь, — хёнгу откидывается на спинку стула, прикрывая глаза, и ёнхун замечает, как устало опущены его плечи. — я уже час сижу, всё равно толку нет. не могу определиться.
— с чем?
— с цветом. клиент просил что-то тёплое, но с глубиной, — хёнгу проводит рукой по разложенным образцам, и ткань тихо шуршит под его пальцами. — всё это либо слишком плоско, либо слишком вульгарно.
ёнхун слезает со стула, чтобы подойти ближе. спертый, душный воздух ателье даёт о себе знать легким давлением на рёбра при вдохе, и от этого ощущения слегка кружит голову.
— а если скомбинировать? — предлагает он, беря в руки два образца: один бледный, близкий к оттенку марципана, и второй цвета хаки, — один как база, второй как акцент.
хёнгу смотрит на его руки, потом переводит взгляд на лицо и задерживается.
— встань вон туда, к свету, — просит он тихо, и от его рабочего, почти безразличного тона, контрастирующего с заинтересованным взглядом, у ёнхуна внутри всё переворачивается.
ёнхун обходит стол, направляясь к торшеру у примерочной, к зеркалу, и чувствует, как взгляд хёнгу следует за ним. спина начинает зудеть от этого внимания, не от привычного, а от того тяжелого, которое появилось в нём после той субботы. или не появилось, а просто стало заметным.
— подержи, — хёнгу подходит следом, протягивая ему кусок ткани. — вот этот.
ёнхун мягко принимает у него из рук отрезок примерно полтора метра длиной. ткань тяжёлая, и при этом почти жидкая на ощупь, очень приятного глазу оттенка, и она стекает с его ладоней, как вода, собираясь у запястий мягкими складками.
— выше, — командует хёнгу, и ёнхун поднимает руки, расправляя полотно перед грудью. — теперь повернись.
он поворачивается, оказываясь вполоборота к торшеру, и свет лампы падает ему на плечо, высвечивая тонкую вязь вен на внутренней стороне локтя. хёнгу делает шаг вперёд, достаёт из стопки на столе ещё один отрез, тёмно-зелёный, и набрасывает его поверх молочного на руке ёнхуна, наблюдая, как цвета смешиваются под тусклым светом.
— не опускай, — говорит он, когда ёнхун делает движение, чтобы перехватить сползающую ткань. — пусть лежит как есть.
ёнхун замирает, чувствуя, как холодный шёлк скользит по его предплечью, огибает запястье и свисает почти до пола.
— а теперь к зеркалу повернись — хёнгу кладёт руку ему на плечо, разворачивая лицом к собственному отражению, и ёнхун не сопротивляется. — надо понять, как ложится блик.
он внимательно смотрит на его отражение через плечо, так, как умеет только когда работает, — изучающе, насквозь, и под этим взглядом ёнхун чувствует себя таким же образцом ткани, который разглядывают на свету, проверяя на плотность и фактуру.
— можешь опустить руки, — говорит хёнгу через несколько секунд, и ёнхун с облегчением выдыхает, позволяя ткани упасть на пол тяжёлой лужей, но хёнгу не отходит. вместо этого он наклоняется, подбирает упавшие образцы, и, выпрямляясь, оказывается так близко, что ёнхун одним лишь боковым зрением видит, как на его скуле пульсирует едва заметная жилка, а за ухом по шее стекает одинокая капелька пота, и всё, на что ему хватает сил, это громко сглотнуть.
— ты похудел, — голос хёнгу звучит прямо над его ухом, словно еще пара сантиметров, и он коснётся его губами. свободная большая ладонь немного неуклюже ложится на талию, он оценивающе проводит ей верх-вниз, опускаясь почти до бедра и поднимаясь до уровня груди.
— не заметил, — отвечает ёнхун ровно, хотя кончики пальцев начинают неметь от напряжения и растерянности, — может, просто футболка другая.
— не футболка, — хёнгу отстраняется, не глядя кладёт подобранные образцы на край стола, и разворачивает его к себе, чтобы расположить руки на плечах, поправляя сползший воротник его просторного белого поло. пальцы задерживаются там дольше необходимого, и ёнхун ощущает тепло каждого из них сквозь ткань. — я же чувствую.
ёнхун сглатывает, в горле пересохло, и он абсолютно не знает, как на это отвечать. что вообще значит «я чувствую»? как будто хёнгу имеет право чувствовать, как меняется тело другого мужчины под его руками.
— ты не ел последние две недели или как? — продолжает хёнгу, и в тоне проскальзывает что-то, похожее на искреннее беспокойство, но ёнхун уже не может доверять своему замылевшемуся восприятию. — каждый раз, когда я тебя вижу, ты как будто меньше.
— ты меня не так уж и часто видишь, — пытается усмехнуться в ответ ёнхун, но выходит явно жалко, потому что ответный взгляд прямо в его глаза весьма озадаченный.
— мы видимся почти каждый день, — он опускает руки обратно старшему на талию, разглаживая задравшийся край поло, и просовывает палец в шлевку джинс, удерживая. — но ты, похоже, избегаешь меня.
ёнхун пристально смотрит вниз, на чужие руки, так неприлично придерживающие его, и чувствует, как кровь приливает к лицу; но сил не остается даже на то, чтобы беспокоиться об этом.
— я не избегаю, — наконец отвечает он, непривычно глухо для себя, и открывает рот, чтобы закончить фразу, но не находится, что сказать.
палец, зацепившийся за шлевку, не двигается, просто тяжело свисает, застыв в опасной близости от чужого тела. ёнхун всё же поднимает взгляд и понимает, что совершает ошибку, потому что хёнгу смотрит на него так, как не смотрел ни разу за всё время их знакомства, так, будто пытается прочитать что-то, написанное очень мелким шрифтом в глубине его зрачков, с какой-то нескрываемой нежностью и доверием.
— ты на меня злишься? — спрашивает хёнгу, и этот вопрос застаёт ёнхуна врасплох.
— нет, — отвечает он как ошпаренный, — с чего мне злиться?
— не знаю, — младший пожимает плечами, и это движение сближает их ещё на пару сантиметров, потому что одна из ладоней всё ещё лежит на талии ёнхуна, — поэтому и спрашиваю.
в повисшей тишине ёнхун слышит свое слабое дыхание и гул жизни за стенами студии. хёнгу начинает успокаивающе поглаживать большим пальцем его живот и даже сквозь ткань чувствует, как под подушечками напрягаются мышцы, когда тот делает очередной вдох, и это ощущение бьёт куда-то под дых обоим.
— я не злюсь, — повторяет он на выдохе, потому что это, скорее всего, правда, он не злится, просто слабая обида маячит рядом со страхом. куда больше он боится, что если сейчас скажет что-то не то, если позволит себе хотя бы на миллиметр приблизиться к тому, что произошло две недели назад, то всё рассыпется. их дружба, их периодическая совместная работа, те редкие вечера, когда они сидят рядом и молчат, и это молчание не кажется неловким. всё, что он выстраивал годами, пытаясь убедить себя, что ему достаточно просто быть рядом.
— тогда что? — голос хёнгу становится ещё тише, терпеливее, словно он готов спрашивать сколько угодно, пока не получит ответа. у ёнхуна внутри всё сжимается в тугой узел при мысли о том, что ему, кажется, действительно важно узнать. — ты перестал заходить ко мне после работы, отменяешь встречи в последний момент, а когда мы всё-таки видимся, ты смотришь куда угодно, только не на меня.
— я смотрю на тебя, — возражает ёнхун и по привычке наигранно обиженно дует губы, и хёнгу не может сдержать ответной улыбки на этот жест.
ёнхун задерживает дыхание, чувствуя, как воздух в комнате становится гуще, как пространство между ними сжимается до размеров ладони, и в какой-то момент ему кажется, что он больше не может ходить вокруг да около, переглядываться, что сейчас он либо скажет что-то, что уже нельзя будет забрать обратно, либо просто рухнет на колени и попросит прекратить эту пытку.
— я не знаю, — наконец честно говорит ёнхун, и горло сдавливает от подступившей горечи. — я не знаю, что мне думать. ты ведёшь себя так, будто ничего не случилось, будто я себе всё придумал, а потом ты… — и замолкает, потому что голос отказывается слушаться. младший замирает в ожидании, ёнхун отчетливо чувствует, как пальцы на его талии тоже прекращают монотонные движения и постепенно леденеют, но хёнгу всё равно склоняет голову вбок, внимательно вслушиваясь.
— а потом ты трогаешь меня вот так, будто имеешь на это право, — выплёвывает он. в груди что-то болезненно обрывается, когда он видит, как меняется лицо хёнгу; тот становится заметно серьезнее и беспокойнее, и ёнхун даже не знает, к лучшему ли это. — будто ничего не изменилось. а я схожу с ума, хёнгу. я не понимаю, что между нами происходит, и боюсь даже рот открыть, потому что если ты скажешь, что мне всё всегда только казалось, я не знаю, смогу ли я…
ёнхун не успевает закончить, потому что хёнгу резко притягивает его за шлёвку джинс, сам поддаётся немного вверх, вопросительно задерживается в считанных миллиметрах от его губ, и ему не остается ничего иного, как дать разрешение и потянуться за поцелуем навстречу. хёнгу очень явно улыбается в поцелуй, своими немыслимо мягкими, пухлыми губами, и от смеси этого ощущения и лёгкой сладости бальзама на них ёнхуну становится по-настоящему дурно. взбудораженный, он обхватывает лицо напротив ладонями, прикрывает дрожащие глаза, поджимает пальцы на ногах. улыбка передается и ему, поцелуй становится отчасти нелепым, но ничего не радует джина так сильно, как этот момент. хёнгу отрывается только чтобы ещё несколько раз прерывисто чмокнуть сначала в губы, потом в самый их уголок, потом в выступившую от улыбки ямочку и, наконец, приподнимается еще выше, чтобы коснуться родинки в уголке левого глаза
— знаешь, как давно я хотел так сделать? — шепчет он сбито, переводя дыхание.
пальцы ёнхуна скользят по его шее, сжимаются на плечах, притягивая ближе в порыве крепко-крепко обнять, но хёнгу осторожно подталкивает его назад, чтобы спина уперлась в край примерочной, и нависает над ним, несмотря на разницу в росте явно не в его пользу, и это ощущение, — быть зажатым между чужим телом и деревянной панелью, — заставляет ёнхуна забыть не только о том, что он собирался сделать, но и вообще обо всём.
он не знает, что конкретно ответить, ведь, в целом, всё это время желал того же. возможно, происходящее всё ещё не кажется реальностью, и продолжать диалог из-за этого уже совсем не хочется. тепло хёнгу притягивает магнетически, и сопротивляться желанию уткнуться ему в шею становится невыносимо тяжело. теперь он имеет право делать так всегда, не так ли?
хёнгу пристально смотрит на него и от этого взгляда, сменившего обычную сдержанность на ласку, подкашиваются и без того неустойчивые сейчас колени, так о каких признаниях ещё может идти речь?
ёнхун смотрит на него в ответ, и в голове проносится всё: как хёнгу всегда выбирал место в кафе так, чтобы сидеть рядом с ним, а не напротив; как заправлял ему за ухо выбившуюся прядь, делая вид, что просто поправляет; как находил тысячу причин коснуться его плеч, рук, шеи; как смотрел на него, когда он смеялся над глупейшей шуткой.
вместо того, чтобы продолжать молчать, тот медленно, почти торжественно, касается губами его лба, и ёнхун чувствует, как напряжение, которое держало его последние две недели, начинает отпускать, но одна мысль всё ещё настойчиво требует быть озвученной.
— только не заставляй меня больше думать, что относишься ко мне так же, как ко всем остальным, хорошо?
но он тут же жалеет, что эти слова всё же выскакивают, потому что выражение лица хёнгу, который улавливает в них обиду и намёк на конкретных «остальных», слишком обескураженное.
— ты единственный человек, рядом с которым я проводил столько времени в абсурдно интимных обстановках, и если ты до сих пор не понял, почему, то я, наверное, действительно плохо старался. — всё же отвечает хёнгу, и его губы скользят к виску, к скуле, задерживаются у уголка рта, дразняще близко. — обещаю, хён, ты самый особенный человек в моей жизни.
ёнхун безмятежно смеётся, потому что подобранные хёнгу слова звучат и пленяюще искренне, и до нелепого серьезно, и тот наконец-то целует его снова, приглушая хихиканье. он запускает пальцы в волосы младшего, чувствует, как чужие руки скользят под его поло, касаются горячей кожи чуть выше пупка, и это ощущение, такое долгожданное, превращает хохот в короткие удовлетворённые вздохи.
— хёнгу, — пораженно всхлипывает он в губы, уже лишившись доли самообладания, чего, в целом, не боялся. мысль о том, что теперь человеку напротив можно доверить ещё больше, чем раньше, приятно подначивала, распространяя долгожданное спокойствие от макушки до пят.
хёнгу отвечает только вопросительным мычанием в изгиб шеи и усиливающейся хваткой под рёбрами.