Work Text:
if you have to go, i will go with you.
my fears forgotten in the golden
harbor of his arms.
the song of achilles, madeline miller
если бы у фаенона спросили, чем в своей новой жизни он дорожит больше всего, он бы, конечно же, не ответил.
он никогда не мог: не умел выбирать, не умел оставлять позади («ты не можешь носить все цвета сразу, фаенон», – о, но что, если он хочет? что, если он хочет?). не умел жертвовать – никем, кроме себя самого.
(даже если приходилось. даже если не мог сосчитать, сколько раз –
всё равно считал.)
в этом ведь был весь он: и что тогда, что теперь – ничего не изменилось. хотя изменилось... всё.
он просыпался рядом с мидеем (тот всегда вставал раньше, но фаенон жалобно утягивал его обратно в объятия; мидей неизменно ворчал и называл его слюнтяем, но быстро сдавался), засыпал вместе с ним. мидей готовил для них обоих – фаенон бы даже не рискнул: как оказалось, кулинария для мидеймоса была ремеслом отнюдь не менее важным, чем ремесло военное; ещё одним языком любви. фаенон этому нисколько не удивлялся: мидей всегда демонстрировал чувства не словами, а жестами, и тихими вечерами – такими, как сейчас – фаенон рассеянно думал о том, насколько это правильно – видеть его на кухне, такого расслабленного и домашнего, напевающего негромко себе под нос.
защищённого, – оседает горечью во рту, и он прикусывает щёку изнутри. не больно, но достаточно ощутимо, чтобы прервать самого себя от совершенно ненужных теперь размышлений. хотелось верить, что ненужных.
(принадлежал ли этот голос в голове ему – неясно, и что-то подсказывало ему, что он не желал знать.)
теперь каждые выходные они непременно проводили вместе: все они, все златиусы – даже если кто-то из них был на другом конце света, они всегда находили способ связаться. организовывала встречи, конечно, кирена: не было никого, кто подходил бы на эту роль лучше неё – она объединяла их судьбы, одинокие и разрозненные, с самого начала времён, и, если безусловную любовь можно было назвать талантом, кирена, вне всяких сомнений, была одарена им в высшей мере.
путешествовали из них многие: неразлучные керидра и гисиленса (при мысли о них на лице фаенона всегда расцветала улыбка, словно ему был известен какой-то секрет), сайфер (он искренне надеялся на то, что она не попадёт в неприятности во время своих странствий, но, даже если бы это вдруг случилось, он мог быть уверен, что она справится... пусть даже и прибегнув к маленькой хитрости), анаксагор (профессор присылал фотографии своих необычайных находок в общий чат почти каждый день, и, если никто не отвечал ему достаточно быстро, он начинал спамить голосовыми сообщениями; фаенон имел смутные подозрения, что делал он это лишь с намерением привлечь внимание аглаи) и кастория (она всегда привозила сувениры для остальных златиусов, и каждый её подарок был подобран с той чуткостью, на какую была способна лишь она одна; очень скоро они с мидеем были вынуждены купить ещё один стеллаж, целиком приспособленный под хранение прелестных безделушек).
всё это казалось фаенону чудом, не иначе. сошедшей со страниц эфемерной сказкой.
пока мидей отдаёт приказы своей роте из кастрюль, он увлечённо наблюдает за ним; в полумраке кухни силуэт мидея становится мягче, будто притягивает к себе всё тепло вокруг – и самого фаенона тоже, но он только блуждает взглядом: по линии плеч и сильным рукам, ниже, к изгибу талии и...
спины.
кончики его пальцев немеют, и на мгновение он чувствует, – слышит – как раздвигаются его рёбра в попытке исторгнуть щемящее сердце.
ему не нужно вспоминать – кхаслана помнит всё за него, и фаенон замирает, закрывает глаза до тех пор, пока чёрные волны не перестанут биться о рёбра. о, как ему знаком смертельный звук тоски; как он рождается и тут же затухает в горле, спускаясь в самое нутро – туда, откуда ему уже не найдётся выхода; как заставляет жмуриться от боли, когда собственные слёзы обжигают глаза.
свет в их квартире всегда был приглушённым, неярким – чтобы не ранить его когда-то выжженную сетчатку.
он выжидает – терпеливо, как и всегда; стоически даже. прислушивается к ненавязчивому шуму, стараясь отвлечься – вот мидей шинкует капусту, а вот он переворачивает в сковороде мясо. фаенон дышит глубже, медленнее. как его учила гиацина.
ему вдруг вспомнилось, – впрочем, это и ныне было большой редкостью – когда мидей, уже лишившись своего бессмертия, впервые поранился: с каким изумлением – любопытством – он наблюдал за заживлением, с каким почти детским восторгом отмечал каждый след на теле.
(фаенон и сам тайно радовался тому, что теперь на мидеевой коже его укусы и поцелуи виднелись гораздо дольше. прежде он подобного удовольствия испытать не мог – и скрывал его теперь... откровенно плохо.)
бессмертие тяготило мидея не потому, что за одну свою жизнь он изведывал боли столько, сколько не знала и сотня храбрейших солдат. оно тяготило его потому, что, будучи неуязвимым, он не мог разделить боль чужую. на поле боя он всегда оставался один – несокрушимый, недосягаемый.
фаенон понимал – он и сейчас понимает, но всё равно произносит:
– я рад, что у тебя не осталось шрама, – неосознанно; не столько даже для мидея, сколько для себя самого.
подобные слова звучат так чужеродно на их маленькой кухне, что фаенон готов поклясться: он отчётливо видит, как из углов просачиваются тени.
мидей не нуждается в разъяснениях; не задаёт вопросов. на мгновение он прерывается, а затем откладывает нож насовсем – капуста подождёт. тем более, это не он здесь заядлый любитель салатов. а вот мясо накрывает крышкой, уменьшает огонь.
– фаенон. – ласково, но всё ещё настойчиво зовёт его мидей, и фаенон чувствует, как по коже пробегают мурашки. он всё ещё не привык, хотя прошло уже почти полгода.
не спаситель. просто фаенон.
его плечи расслабляются, словно с них наконец спадает непосильная тяжесть. он не был кефалом, но отчего-то без труда мог вообразить, каково это – удерживать целый небосвод. когда мидей приближается к нему, чтобы взять его лицо в ладони, фаенону уже известно, что тот скажет. но он всё равно нуждается в том, чтобы услышать твёрдое:
– останься у меня шрам, я бы носил его с гордостью. как и подобает всякому воину, – голосом глубоким, вкрадчивым. таким же точно, каким изъяснялся в любви.
порой фаенон изумлялся тому, каким уверенным был мидей... во всём. он, безусловно, старался тоже – но сомнения давно породнились с его естеством, пустили глубокие корни. он покачал головой, как бы отмахиваясь от слов мидея, мол, это неправда, я не заслужил.
мидей кладёт ладонь ему на шею, одаривает взглядом таким тёплым, что на миг фаенон вновь переносится в золотые поля элизии эйдес. мидей продолжает, тихонько перебирая волосы на его затылке:
– ты тоже воин, фаенон. скажи мне... разве бывает меч, на котором не осталось бы зазубрин после великих сражений?
он коротко кивает, давая мидею понять, что слушает. вопрос, конечно, был риторическим, а потому он не утруждает себя ответом; льнёт к заботливым мидеевым рукам.
подчас мидею приходилось повторять одно и то же по несколько раз, – всё новыми и новыми словами – чтобы он наконец принял их на веру. и как только ему хватало терпения – фаенон не мог даже представить. он ведь всё равно что ребёнок – упрямый, да к тому же недотёпа.
– если так... то я и есть твой меч, фаенон. – мидей прикладывает палец к его губам прежде, чем он успевает прервать. – твоя душа. твоя сила. продолжение тебя.
он не возражает – лишь притягивает мидея к себе ещё ближе, сцепляет ладони за крепкой спиной. мидей целует его так бережно, словно он снова обычный мальчик, а не безымянный герой; так, словно он имеет право на собственное имя.
(затем мидей вернётся к готовке, а после ужина опрокинет фаенона на простыни, податливого, скулящего от нужды; будет входить в него так медленно, что тот будет всхлипывать с каждым толчком, несдержанно, честно. потому что с мидеем иначе и не бывает. потому что ему одному он доверяет себя.)
(мидей, конечно же, сцелует каждую его слезу; каждую капельку пота на его безупречном теле. будет упиваться каждым сорвавшимся с его губ стоном, и всё беспокойство утонет в его благодатном свете.)
в конце концов, фаенон думает: пусть вся его боль и умножилась втрое, но любовь, безусловно, тоже.
любовь тоже.