Work Text:
И Рыцарь бежал, казалось, уже целую вечность. Не разбирая пути, но точно зная куда, зная, что прочь. Что нечто незримое следовало за ним, видело каждый спутанный шаг и криво улыбалось. Забавлялось, наблюдая за мышкой, ищущей выход из бесконечного лабиринта.
Под ногами сменялся звук: удары тяжёлых сапог о дерево, шелест высокой травы, гулкий шорох гравия и песка. Обратно, откуда он прежде шёл не спеша, исследуя оставленные, словно намеренные загадки, подсказки. Теперь же пейзажи мелькали перед глазами в ускоренной перемотке. Времени нет, но его словно было настолько в избытке, что даже оставшись здесь до конца жизни, он бы успел.
Были ли послания способом отвадить незваных гостей? Жуткие предупреждения ни о чём ином как Смерти, ждущей в конце. Не награда, а наказание за то, что посмел их ослушаться.
Или проверка на прочность, что достоин, умён?
Мой запутавшийся Рыцарь.
Преследуя собственное любопытно, Рыцарь узнал лишь то, что нескончаемо глуп.
Глуп настолько, что даже слыша чужие шаги позади себя, ощущая присутствие чего-то лишнего, наткнувшись на опустевшее поселение, хотел знать почему.
Почему?
Ответ был в его голове, он точно это знал. Возможно, в прошлой жизни ответ был найден, но что-то мешало отыскать его сейчас. Пелена забытья, густой туман, который обычно окутывает старые воспоминания и не позволяет с лёгкостью погрузиться в них снова. Нестерпимая боль от попытки прорваться сквозь, до треска черепной коробки изнутри, до темноты в глазах, до ломоты в ногах.
И этот шёпот, снова и снова, как нескончаемая сломанная пластинка, бесконечная молитва. Чтение эпитафии на надгробном камне Рыцаря. Противный скрежет когтей о стекло, отталкивающий. Уютное урчание ласково кота, притягательное.
Голос был одновременно всем и ничем. Везде и нигде. Окутывал и прогонял.
Торопишься? Бежишь?
Нельзя останавливаться. Остановиться — значит погибнуть, проще насадиться на собственный меч. Пещера должна была рано или поздно закончиться. Всё когда-либо приходит к своему логическому концу. Так ведь? Правильный порядок вещей. Баланс природы.
Чушь, которую придумали смертные, чтобы ограничить себя.
Найти бумагу, книгу, дневник. Предупредить. Руки тряслись, вторили всему его существу. Нутро сворачивалось в тугой ком страха и нервов под тяжёлым доспехом. Настолько тяжёлым, что теперь казалось даже непривычно. Словно и броня была не его, и сил её носить больше не было, и защитить она не могла.
Свет вокруг исчез, оставив лишь кромешную тьму. Или же он просто закрыл глаза? Это было неважно. Окружение ослепляло, до выжженного на сетчатке отпечатка. Ни один факел или фонарь не смог бы сымитировать настолько яркое свечение.
Посмотри на меня.
Источник находился где-то рядом, но был болезненно недостижим. Словно обитал где-то здесь, у него под кожей и в то же время на краю какой-то другой, ещё даже не созданной вселенной.
Хотелось найти его, ощутить тепло, разливающееся по телу расслабляющей негой. Такое же комфортное, как сжигающий заживо огонь. Слой за слоем пробирающийся внутрь: расплавляющий металл доспеха, опаляющий волосы, уродующий волдырями, ломающий кости, превращающий в пепел.
И Рыцарь оборачивался, ожидая увидеть ответ за поворотом или у себя за спиной, но ничего не находил. Снова. Как в лабиринте, в котором предусмотрен только вход без выхода.
Казалось, он уже был здесь раньше? Даже не в этой местности, а на этом пути размышлений. Странное чувство, что он что-то забыл, что-то невероятно важное и ужасающее своей откровенностью.
Довольно сопротивляться. Вернись ко мне.
Чёткое осознание выбило воздух из лёгких — чужие, эти мысли не были его собственными, а насылающий их предпочитал оставаться в тени, играя с Рыцарем, как с марионеткой. Дёргал за ниточки, направляя в нужную сторону.
Как давно Рыцарь уже не принадлежал себе?
Гораздо дольше, чем многим дано жить.
Тени заполняли разум, полчище рук. Хватающих, притягивающих, присваивающих. Они были на стенах — сливающиеся с тьмой окружения, медленно ползли ближе, стараясь скрыть своё присутствие, подталкивали к себе.
Наконец окунуться в крепкие объятия, которые могли предложить вечность вместе.
Освещение пугало своим непостоянством, нагоняло жути в и без того нездоровое сознание. Вспышки словно подстраивались под моргание глаз, и с каждым подъёмом век тени становились длиннее, гуще, ближе. Двигались, как живые щупальца монстра таких размеров, что ничтожный человеческий мозг не мог осознать его величие и превосходство.
Мог лишь ощутить его зудом в горле от желания закричать, вздыбленными волосами на затылке от чьего-то изучающего взгляда, беспорядочным ритмом сердца от холодного ужаса.
Он нужен был теням, а тени ему. Они хотели его заполнить, дополнить, захватить. Присвоить. А он хотел отдаться, полностью, без остатка. Без слоёв лжи и прикрас, лишь голая правда и искреннее почитательство.
Они обещали всё, что Рыцарь только мог пожелать, зазывали к себе пьянящей песней. И с каждым шагом прочь воздух становился тяжелее, земля ощущалась тягучей трясиной. Хотелось снять неподъёмную нагрудную пластину, освободится от шлема, чтобы попробовать облегчить свой путь.
Посмотри правде в глаза.
Посмотри мне в глаза.
Развернуться было гораздо проще, и всё вокруг Рыцаря кричало ему сдаться, умоляло и нашёптывало перестать предледовать мнимую надежду. Надежду забыть или вспомнить, спрятать древнее зло ото всех или показать миру, сохранить рассудок или войти в полное безумие.
Прислушались бы к его словам? Человеческий ум не видит границ дозволенного и всегда желает идти наперекор, узнать, что таится за запретом.
Уйти. Не спускаться в пещеру. Не слушать чужой шёпот. Не искать. Не пытаться переиграть. Не заходить за жёлтую дверь.
Не поворачивать налево.
Он не послушался советов и вряд ли кто-то другой, после него, внемлет его словам.
Он был потерян и знал один единственный путь, только одна верная дорога, которая могла привести к искуплению. Принадлежать тенями, стать их частью, слиться в единое целое — конечная цель брождений среди пустых коридоров пещер.
Рыцарь устало снял шлем, бросая его на землю. Горячим лбом прислонился к стене земли, которую рыл руками от первобытного ужаса, заставляющего бежать в любом направлении. Теперь же он наконец вспомнил, что всё бессмысленно. Поздно.
Нельзя сбежать от самого себя.
— Сколько? — в тишине его шёпот звучал ярким громом.
Сухие губы пронзило болью от движения, горло саднило после долгого молчания и пыли, осевшей внутри. Говорить вслух было вовсе необязательно, скорее, в качестве дани прошлой жизни, нормальной жизни. Когда в голове Рыцаря жил лишь один голос — его собственный.
Слишком мало, чтобы я считал.
Ответ появился в разуме сам, разнёсся вибрацией по костям и не затронул воздух. Второй голос не жил снаружи, но жило его физическое тело. Поглощающие даже саму тьму тени, больше не скрывая своих намерений, ползли к Рыцарю. Пробирались в щели на нагруднике, утаскивали в крепкие объятья, касались кожи своим вечным холодом и одиночеством. Как же они были одиноки.
Как же Он был одинок.
Рыцарь опустил невидящие глаза на ладони, приблизил к лицу, чтобы рассмотреть получше — со вздувшимися венками на бледном фоне, глубокими морщинами, песчинками грязи под ногтями от вскопанной земли. Они тряслись. На глаза упала седая прядь волос.
Тени заботливо сняли с дряхлого тела доспех, позволили вздохнуть полной грудью, без ощущения неподъёмной тяжести.
— Сколько? — повторил скрипучий голос уставшего старика. Рыцарь не сразу узнал в нём себя.
Сколько времени он провёл, скитаясь в этих бесконечных пещерах?
Сколько лет пытался спасти тех, чьи имена уже стёрлись из памяти?
Сколько раз они вели этот диалог, и сколько раз он заканчивался?
И главное: сколько раз, Рыцарь преклонял колено, как собирался сделать сейчас?
Гулкий голос ответил благоговейно:
Всегда.
Веки тяжело опустились, а тело расслабилось, полностью отдаваясь во власть множества теней, опутывающих его нитей, за которые он мог цепляться, чтобы полностью не исчезнуть из этого мира.
— Больше не могу, — спокойно говорил Рыцарь.
Больше никаких криков, отчаянных молитв и просьб, попыток предупредить и предать. Слишком давно он не принадлежал самому себе. Слишком стар. Слишком слаб.
В слепые глаза ударил яркий свет, никаких деталей или очертаний больше не увидеть, но Рыцарь прекрасно знал, что могло светить как звёзды. Кто мог подарить вечность в забвении или обречь на смерть от истины; подарить цель или отнять её; подарить честь в служении или отпустить с пустотой в душе.
Он был всем и ничем одновременно.
Лишь физическая оболочка. Преклони колено в последний раз и в обмен получишь вечность подле меня. Поток миров, который непостижим телом, открыты душе.
Науськивал сладкий голос, обволакивал мёдом, предлагая смерть от своей руки. Не заставлял — даже холод теней исчез, оставив только свет в качестве ориентира. Настоящий выбор.
Дряблой рукой Рыцарь стёр со щеки упавшую слезу, прощаясь с земной жизнью.
Выбор без выбора — оба знали, что Королю нужен Рыцарь в равной степени как и Рыцарю Король.
Собираясь с духом для последней цели, он облокотился на стену, помогая себе встать. Повернулся корпусом к теплу и вечности вместе, смотрел на них, словно мог видеть. Коленные чашечки больно врезались в твёрдую поверхность, голова покорно склонилась вниз. Больше ничто не имело смысла, кроме служения своему Королю.
Вернулись ледяные поцелуи по телу, скользили, освобождая душу от оков плоти и крови, обнажая так глубоко, как не смог бы ни один смертный. К лицу примкнул жар, слизывая с губ остатки страха вчерашней жизни, оставляя послевкусие космического удовольствия. Вместе они клялись никогда не покидать Рыцаря, разделить одиночество на двоих.
И Рыцарь бежал, казалось, уже целую вечность. Не разбирая пути, но точно зная куда, зная, что навстречу. Что нечто незримое следило за ним, видело каждый уверенный шаг и сдержанно улыбалось. Забавлялось, наблюдая за душой, стремящейся на поклон к своему Королю.
В прошлой жизни, недолговечной, никчёмной, Рыцарь гордо носил человеческое имя — Дерек.
В новой жизни осталось лишь предназначение и служение всему, что его окружало. Ведь его Король и был всем, его бессмертным Богом в каждой из миллиардов возможных вселенных.