Work Text:
Cause you can run
But you can't hide
I'm gonna make you mine
Кровь на стенах, кровь на палубной доске.
И он похож на зверя, идущего по кровавому следу, разве что алчно не хлебает ее по дороге, наслаждаясь привкусом соли и металла на языке.
Смерть уродлива, смерть похожа на морского дьявола, вылезающего ночью из-за борта корабля, царапая когтями обшивку, взбираясь на палубу из пучины океана, слепо шаря длинными руками с множеством перепончатых пальцев в поисках своей жертвы.
После того, как он съел дьявольский плод, ему снилась эта картина вновь и вновь: как морской дьявол утаскивает его в океан, который был вокруг их корабля везде — слева, справа, позади и впереди. Везде и всегда.
Старик Рокс был доволен, что он стал сильнее, он ухмылялся, он всегда щерился в улыбке, словно старый пыльный волк, довольный своими щенками, даже когда те приползали избитыми и поломанными, но с добычей в зубах.
Ты выжил — значит, ты победил. Ты умер — значит, ты был слаб. Никто из команды не поплачет на твоей могиле. Капитан не будет по тебе скорбеть, ведь выживает сильнейший. И команда никогда не будет скорбеть по своему капитану.
Их команда была дикими джунглями, и все на корабле были зверями в этом безумном прайде, и он, еще будучи львенком, уже поднимал голову, смотря на старого черного волка на вершине пищевой цепочки. Ожидая своего часа, ожидая, когда он станет сильнее.
Не привыкайте к ласке и любви, говорил им старик Шебек. Не обманывайтесь ими. Море — для сильных, а люди ненавидят тех, кто их сильнее. Когда вы ощутите, что окружены одной лишь ненавистью, словно загнанный зверь, это и означает, что вы наконец достигли пика своей силы. И если на этом пике вам однажды захочется любви — возьмите ее с кровью. Потому что не существует любви, не служащей чьей-то гордыне. Так пусть она послужит вашей.
Он не спеша идет по кровавому следу, скребя по палубе остриями Когараси и Ото, словно хищник, идущий за своей добычей. Перешагивая через трупы в бело-синих формах, он думает лишь о том, каким же живым он себя сейчас чувствует.
Лишь когда его бесконечные сны о морском дьяволе, утягивающем его в море за то, что он испробовал его плод, сменились на иные, где черно-золотое солнце подарило ему успокоение, он ощутил бурлящее желание взять свое, с кровью и пеплом.
И его одержимость смертью наконец сменилась одержимостью жить.
Она ненавидит его, и он принимает это, потому что Рокс учил их, что ненависть к ним и есть признание их силы, венец их славы.
— Ты, ублюдок! Шики! — рычит Сенгоку в ярости перед тем, кто убил всех ее людей. Она поднимает руку, и от ее пальцев к плечу вьются золотом древние надписи, словно змеи, уходя дальше по телу. Черная коса за ее спиной взвивается плетью, когда воздух вокруг становится густым, словно перед грозой.
Вот оно. Черно-золотое солнце, некогда проявившее к нему сострадание, спасшее от смерти, и навсегда пожалевшее об этом.
Он может быть смертельно силен и быстр, когда он по-настоящему хочет чего-то. Не умереть здесь — это то, что он точно хочет.
Она принимает удар клинка в плечо не поведя и бровью, ее тело укреплено Волей, и его меч готов сломаться прежде, чем он замахнется другим. Она знает все виды Воли, и это больше, чем вся их команда успела освоить на корабле Рокса. Она хватается за острие клинка, вонзившееся в ее плечо, и сжимает в кулаке, и в ее глазах такое безумное спокойствие перед лицом возможной смерти, такая ненависть к нему лично, что это сводит его с ума.
Ему нет дела, что она чувствует, ненавидит она его или любит, но эта эмоция есть, и он будет питаться ею, словно животное на водопое. Все, что его заботит, это чтобы ее ненависть к нему была сильнее, ярче, чем любовь к другому.
Он позаботится об этом.
Его клинок, любимый Когараси, это жертва, которую он приносит, чтобы уберечься от ее дуккхи. Он даже думать не хочет, что с ним сделает шоковая волна, если она схватит его за лицо.
Он отпускает Когараси, уворачиваясь от удара дуккхи, золотой вспышкой пронесшейся мимо, сминая и уничтожая все на своем пути, и пока она разворачивается к нему, он ударяет ее кулаком в бок — в полсилы, он не хочет портить ее тело уродливыми синяками. В его представлении женщина может быть хоть залита собственной кровью, но никак не изуродована побоями. Он уважает право женщин оставаться красивыми, поэтому он никогда не избивает женщин, он убивает их лезвием меча быстро и профессионально, без всякой жалости, но и без всякой жестокости.
Его уловка срабатывает, и она разворачивается к нему, молниеносно дотягиваясь до его шеи, словно пантера. И единственная причина, почему он еще в сознании, это потому что она не выбрала, сломать ему шею теккаем или вырубить новой дуккхой. Никакая нирвана или анатма на него не подействуют, как бы ей не хотелось позорно привести его в Маринфорд как собачку на привязи.
Уловка срабатывает, и когда он поднимает пустые руки, словно сдаваясь, она только теперь понимает, что не видит его второго меча. Меч, парящий в воздухе в том же месте, где он оставил его перед тем, как уклонился, взметается вверх позади нее и вонзается в ее спину быстрее, чем она успевает использовать Волю.
Кровь брызжет на его грудь с лезвия его меча, пронзившего ее хрупкое тело насквозь, и он ловит ее со всей заботой, словно успокаивая в своих объятьях. Она кашляет, хрипит, но ей хватает сил оттолкнуть его, упасть на землю, соскользнув с зависшего в воздухе Ото.
Она кашляет кровью на полу.
Он опускается рядом на колено, пока ее взгляд расфокусирован, пока она щупает порванный черный пиджак, рану на животе. Сзади ее белый плащ быстро пропитывается кровью, расцветая красным, словно лепестки ликориса.
— …Даже если ты убьешь меня, это ничего тебе не даст, — говорит она, ее губы подрагивают, а взгляд затуманен от боли. — Это отличает Дозор от пиратов. На мое место придут другие.
Конечно же, даже то, что его любимый Ото пронзил ее насквозь, вовсе не означает, что этого будет достаточно, чтобы вице-адмирал Дозора могла умереть. Он уже видел, как ее пальцы светятся золотым; она избавляется от собственной боли, чтобы сражаться, чтобы добраться до него несмотря ни на какую рану.
— Не будет меня, так будет Гарп, который убьет всех вас, шакальих выродков.
Черный острый нож полоснул его душу. Она надеется на него даже тогда, когда все, что она обязана чувствовать, это ненависть к нему. В приступе он хватает ее руку, сжимая с чудовищной силой, отрывая пальцы от раны. А потом, вероятно, впервые в своей жизни, он бьет женщину.
Удар по открытой ране на животе заставляет ее закричать от боли, и он не знает, что чувствует от этого — удовольствие или боль, словно ударили его самого. Его сердце не может опознать его чувства, оно одержимо, и все, что ему надо, это чтобы то, что ему хотелось, принадлежало ему.
Он наклоняется к ее лицу, с нежностью убирая локон с вспотевшего лица.
— Я никогда бы не смог убить тебя, Сенгоку, ты же знаешь это. Будь со мной, — он поднимает руки и обхватывает ее лицо, но когда она поднимает на него взгляд, в его глазах нет ничего, кроме холодной жестокости, — или я возьму свое силой.
Разве он этого не заслужил? Разве он не должен брать все, что любит, потому что уже достиг пика своей силы? Может быть, даже стал сильнее Рокса? Ведь любовь — право сильнейшего.
Он не замечает ее рук, которые вцепились в него с такой силой, что режут кожу, когда он подминает ее под себя, рвет одним движением пуговицы на ее пиджаке, а затем и рубашке.
Она кричит от ярости, ненависти, и он чувствует, как его сердце заходится в восторге.
Красный туман застилает его глаза после того, как он вдруг отлетает к стене. Он не мог бы сказать, кто стал источником его проблем — дикий рев, раздавшийся позади него, или же загустевший от дуккхи воздух из-за женщины в отчаянии под ним.
Он ухмыляется, стирая пальцем кровь с губ, смотрит в глаза обезумевшего Монки, и ему хочется расхохотаться тому в лицо. Он обязательно его убьет, но лишь после того, как пропустит эту собаку через все круги ада. Что жалкий пес может против настоящего льва?
Никто не сможет его убить, ведь смерть — удел слабых. Рокс был слаб, поэтому Монки и Гол его убили. Но он — не Рокс. А его послушные мечи уже скользнули обратно в его руки.
Когда он приземляется на оверлоп своего корабля, проходясь босыми ступнями по мокрой от морской воды палубе, он ощущает боль в сломанном плече и чувствует вдохновение.
Пока не время, рассуждает он. Она недостаточно его ненавидит. Это лишь значит, что он должен стать сильнее, чтобы заслужить всю ее ненависть целиком.
Кажется, Гол слишком зажился на этом свете, не правда ли?