Work Text:
Даня не знала, что ей делать. Ну, вернее знала – ничего. Ничего ей не делать. Это не её собачье дело.
Но она всегда была слаба до не своих собачьих дел.
Неделю назад она напросилась к Аниш в Питере – мол, не чужие люди, без трусов друг друга видели, а мне тут негде остановиться. Не отправишь же ты меня в отель ночевать? Даня всегда так делала. Аниш всегда могла отправить её в отель. И никогда не отправляла.
Она ещё ворчала, мол, ты хоть предупреждай когда приедешь. Даня никак не могла набраться духу. Как будто бы сказать «завтра в десять буду в городе» или «жди девятого около обеда» означало в чём-то признаться. До тех пор, пока Аниш не спрашивала напрямую, не было нужды в правде.
Аниш привычно открыла Дане дверь, привычно отпустила нелестный комментарий её маникюру, привычно ушла на кухню накладывать Дане обед. Даня привычно сбросила кроссовки, привычно кинула рюкзак около кровати в спальне, привычно помыла руки в ванной.
Аниш, снова привычно наливая Дане борщ в её миску – и ничего на свете Дане не принадлежало, кроме этой миски в анишевой квартире, когда она из неё ела –, сказала:
– Ты вот вечно не договоришься, и припираешься невовремя.
– У тебя дела? – праздно поинтересовалась Даня, отрезая хлеб. Упрёк она проигнорировала. Они в стольком друг друга упрекали, что это уже не имело значения.
– У меня месячные завтра начнутся.
Правда всегда вырывалась из Дани прежде любых других слов. Возможно, поэтому Магнус и обратил на неё внимание. Хоть какой-то от этого был прок.
– Пираты крови не боятся, – Даня демонстративно зачерпнула ложкой борща, и тут же опомнилась, опустила глаза в тарелку. – И ваще, причём тут твои месячные? Я, может, погулять приехала.
Это не было ложью. Но правды в этом тоже было мало.
Так же как мало было прогулок, потому что трижды клятый город Петербург в апреле решил показать характер, а девчонки были слишком заняты ебическим сексом.
Даня старалась объяснять это для себя тем, что они в одной лодке. Они обе отлично понимали, что пытаться претендовать на Магнуса – затея тухлая, но обе жрали эту тухлятину ложками. В конце концов, это ведь был категорически любопытный непрямой поцелуй – лизать пизду, которую трахал Магнус. Они были шахматистками. Они балдели от всего любопытного.
А мужской гроссмейстер Даня Дубова балдела еще и от домашней еды, тёплого тела рядом и клубничных розеток из Вольчека.
От чего такого ещё балдела Аниш, что продолжала пускать Даню в свой дом спрашивать не хотелось.
И так, занятые сексом, супами и кашами, перералками и шахматами, они не обратили внимания на то, что завтра месячные у Аниш не начались. И послезавтра. И послепослезавтра. И даже через неделю.
На девятый день, пока Даня дрыхла без задних ног, Аниш опомнилась. Аниш, у которой жизнь настолько была выверена по часам, что даже месячные у неё начинались уже лет десять в один и тот же день в одно и то же время.
Вариантов было не много. Если совсем честно, вариант был только один.
– Ты там чё? – Даня потискала бретелю анишевой маечки. Как шли ей все эти маечки! Зачем только она вечно пряталась мужскими рубашками?
Аниш ссутулилась над кухонным столом и нервно потряхивала ногой, глядя в телефон. Стоя за её спиной, Даня хорошо видела экран, но в открытом файлике было ничего не разобрать. Печать медцентра. Это точно не шахматы.
Аниш прикусила ноготь на большом пальце. Помолчала. Заблокировала телефон, потерла лицо пальцами, приподняв очки. Даня привыкла к тому, что губы Аниш были ярко-красными под помадой, и ненакрашенными и сжатыми они казались совсем обескровленными. А может кровь отхлынула от её лица.
Что-то в Дане рванулось положить руку ей на плечо. Рванулось отвести ладонь от её смурного лица, погладить щёку, пока она не улыбнётся, как всегда улыбалась комплиментам, заправить за ушко выпавшую прядь чёрных блестящих волос, предложить воды и, в конце концов, спросить – солнышко, что случилось?
Порыв Даня сдержала. Это не её собачье дело. Не её женщина. Ведь как бы то ни было, они обе принадлежали Магнусу, даже если он не принадлежал ни одной из них. Даня сглотнула и села за стол рядом.
– Ты вчера опять проснулась в половине четвёртого.
Даня фыркнула, плечи расслабленно опустились. И в этом вся проблема?
– Если ты хотела больше моего внимания, могла и разбудить, – Даня игриво пихнула Аниш ногой под столом.
– Пока ты спала, я съездила в больницу.
Даня улыбнулась пошире.
– И чё, врачи сказали, что у тебя опухоль мозга и тебе осталось пару месяцев?
Аниш шутку не поддержала. Реально что ли опухоль мозга?
– Я сдала на ХГЧ.
– Зачем?
Аниш подняла на Даню глаза. Ни на одном чемпионате мира Аниш не смотрела на неё так тяжело.
Она вернулась из Осло в этом месяце. Менстра. Точно.
Аниш закрыла лицо обеими руками. Даня отвернула голову к стене.
Обои в съёмной квартире Аниш на Петроградке были старыми, и Даня видела тёмную полосу там, где раньше наверное стоял стол повыше. Футболка Аниш на ней была немного узка ей в плечах и натягивалась на груди, но была очень приятной к телу и пахла Рексоной с бамбуком, каким-то Палмоливом и их общим потом. В квартире пахло прикольным дорогим диффузором, который Даня подарила Аниш на Новый Год с понтом «а то бабкой у тебя воняет», и оказалось неожиданно приятно и ещё какое-то странное ощущение в теле, которое Даня не хотела называть, что Аниш не только не выбросила подарок, но и правда пользовалась им. За приоткрытым окном визжали чайки. Аниш говорила что они гнездятся на крыше её дома. Визжали дети.
Распогодилось.
Даню сейчас стошнит.
Даня сначала услышала щелчок автогенки и только потом почувствовала запах анишевых Мальборо Голд.
Понятно.
– Надо поработать, – Аниш никогда не курила в кухне, так что пепел стряхнула просто в чашку с недопитым даниным кофе.
Даня посмотрела на неё. На покатый нос и на блестящие волосы, которым немного завидовала, худые руки и круглые плечи, смешные очки. Интересно, у её ребёнка были бы проблемы со зрением? Он бы вышел таким же худым, как Аниш? Или она? Что бы победило, рассыпчатые чёрные волосы Аниш или рыжие кудри Магнуса? А какого цвета были бы глаза?
Даня бы её наряжала. Или его. И учила бы играть в шахматы. Не лучший навык, чтобы ему учить, но что она ещё могла предложить ребёнку? Свозила бы на море. Научила читать, а потом, быть может, краситься. Может, её бы увлёк какой-нибудь нормальный спорт?
Даня любила Москву, как сестру, но, может, переехала бы в Питер. Так, на полгодика, погостить. А что, кто бы возил Аниш по больницам? Блять, надо сдать на права. Аниш, перфекционистку ссанную, бы наверняка не устраивало, как Даня убирается, но Даня бы всё равно ей помогала. А у Аниш был бы токсикоз? Появились бы дурацкие пищевые привычки? Даня бы покупала ей какой-нибудь полезный мел, чтобы она не жрала тот, что из магазина с канцтоварами. Играла бы с ней в шахматы, чтобы не расслаблялась, даже если Даня ненавидит играть с ней в шахматы. Шахпаты, она говорила. Как бы Аниш выглядела в каком-нибудь миленьком наряде для беременных? Ипотеку что ли взять?
Пепел с шипением растворился в кофе.
– Ага, – Даня кивнула и потянулась за сигаретами тоже.
В тот день и в ту ночь они были друг с другом нежны. Даня боялась признаться, почему. Хотела, кажется. Но боялась.
Прорвало её уже в машине.
Перед абортом надо было сдать кучу анализов, так что сама процедура состоялась только через неделю. Даня сдала билеты. Аниш даже выгоняла её домой, но что-то в данином позвоночнике, что-то в целюстях и животе… Да хрен бы с ним! Что, сгорит что ли Москва без неё? Новую построят.
До записи оставалось где-то полчаса, но под тёплое апрельское солнце и холодный апрельский ветер выходить не хотелось. Покрытая уродской голубой плиткой стена больницы укрывала тачку в тени. Девять пятьдесят три.
Аниш сложила руки на руль и уткнулась в костяшки лбом.
Она всегда была такой маленькой?
Что же Дане было делать?
Беременность так рано начинала вытягивать из организма силы? А Даня слышала что беременные женщины наоборот расцветают. Да что слышала – она по крайней мере дважды видела Катю, острое лицо которой смягчалось, морщинки под глазами разглаживались, а улыбка становилась какой-то особенно нежной, почти девичьей. Почему тогда Аниш выглядела такой разбитой?
Аниш взяла с приборной панели сигареты, и Даня – будь я неладна! – опять сначала сделала, а потом подумала – и выхватила пачку у Аниш из рук.
– Дань.
– Я уже давно Даня!
Аниш потянулась, но Даня дёрнула руку назад, сжала пачку. Хрустнула полиэтиленовая упаковка.
– Даня!
– Зачем ты это делаешь?
Лицо Аниш пошло рябью. Красные губы дрогнули, но так и не изогнулись в гримасе. Она села прямо.
– А что мне ещё делать?
Даня потупила взгляд. А ей?
Даня вытащила зубами сигарету и передала Аниш пачку. В открытые окна всё-таки просочился прохладный утренний воздух. Даня поёжилась, пытаясь поглубже залезть в курточку.
– Ох, – Аниш вздохнула и одной рукой стянула через голову свой шарф. Причёска мило помялась. – Я тебе сказала одеться по погоде, – и, наклонившись, повязала шарф на даниной шее.
– В сраном Питере невозможно одеться по погоде, – Даня привычно спрятала лицо в чужом шарфе.
– Ну мне же удаётся.
– Ребёнка своего будешь поучать.
– Дань!
– Ну что! – Даня, неожиданно для себя, распсиховалась. Руки задрожали, голос тоже. Челюсть свело. – Что? Что я должна сказать? Не делай этого? – она смяла в руках края шарфа. – Аниш, не делай этого!
Аниш, ещё неожиданнее для них обеих, распсиховалась тоже.
– Я не могу этого не сделать! Не могу, поняла? – голос её запнулся, будто прорвался сквозь ком.
– Заткнись! – по привычке рявкнула Даня.
– Сама заткнись!
Надо было что-то делать. Что-то делать было надо, и Даня прибегла к грязному приёму. Она жестоко и жёстко припечатала:
– Ты его не любишь.
– Люблю! – Аниш завизжала. Даня отшатнулась. Лицо Аниш не пошло рябью и не исказилось, больше нет, оно треснуло пополам, потому ещё пополам, и снова, и снова, пока её сраная хитрая фарфоровая маска не превратилась в острую белую пыль – и Аниш заплакала.
Так горько и сильно заплакала, что тушь моментально потекла и скаталась в камочки в изгибах век, сквозь накрашенные обычной для Аниш ярко-красной помадой брызнула слюна, и Аниш судорожно пыталась вшмыгнуть потёкшие сопли. Растрепавшаяся причёска теперь казалась больше жалкой, чем милой.
Аниш проглотила стон. Голос её был обессиленным:
– Просто сраный эмбрион у себя в животе я люблю сильнее, – Аниш устало вздохнула, откинулась затылком на подголовник. – Господи боже, блять.
Дане так страшно хотелось положить руку ей на плечо. Поправить волосы и макияж. Но на этот раз даже сдерживаться не пришлось. Тело парализовало от страха. Даня вдохнула поглубже и тело парализовало от решимости.
– Я буду тебе помогать.
Аниш скривилась. У неё всегда было такое подвижное лицо?
– С какой стати?
У Дани оставался последний грязный приём, туз в рукаве, тот туз, который чаще портил ей жизнь, чем что-либо ещё – неспособность лгать.
– С такой, что я люблю тебя.
Аниш перестала плакать. Повернула на неё голову и пару раз моргнула своими чёрными глазками. Аниш усмехнулась, но так, горько и недоверчиво.
– Не время и не место, Даня.
– Ага.
– Ощущается, как манипуляция.
Плечи расслабились, и только теперь Даня поняла, что позвоночник её всё это время был сжатой пружиной. Прохладный воздух вошёл в лёгкие, будто она не курила с пятнадцати лет.
– Потому что это и есть манипуляция.
И Аниш улыбнулась – искренне и доверчиво.
– Я уже всё решила.
Даня улыбнулась тоже. Солнце отразилось от окна проезжающей машины и брызнуло Дане в левый глаз.
– Я знаю.
Даня закурила ещё одну, Аниш поправила макияж, глядя в зеркало в полке над водительским сидением.
– Мне подождать в машине или?..
– Нет, сходи со мной, – Аниш выпалила это, будто боялась передумать. Даня могла её понять.
– Хорошо, – она не увидела смысла сдерживаться и взяла Аниш за руку.
– Хорошо.
Даня погуглила и на всё-провсё должен был уйти где-то час. Она, конечно, могла просидеть весь этот час в коридоре, боясь проморгать Аниш, но Даня внезапно воспылала любовью к свежему питерскому воздуху. Сходила до магазина. Что могло понадобиться женщине после аборта? Прокладки, точно. Немного воды. Нет, много воды. Шоколадку? Да, она же потеряет какое-то количество крови. Может сходить до аптеки за витаминками? Нет, врач выпишет Антш лекарства. Даня постояла с бутылкой Шишкиного Леса в руках, и взяла ещё булочку и питьевой йогурт с клубникой. Пачка Парламент Найт Блю и пачка Мальборо Голд на кассе.
Даня посмотрела на часы. Всё уже случилось.
Она опустилась на поребрик перед больницей, выкурила пару сигарет и спрятала лицо в ладонях.
Всё уже случилось. Даня сглотнула ком тошноты.
По гравию зашуршала чья-то машина. От реки, которой отсюда не было видно, но которая всё равно была близка, пахнуло холодным влажным воздухом.
Солнце совсем поднялось и согрело Дане макушку.
Когда в свете больничного коридора Даня гоняла в пулю с телефона, Аниш вышла из кабинета. Такая же, какой была час назад. Красивая и разбитая. Только лицо посерело, уголки глаз опустились, а на щеке был след от кушетки.
Даня подскочила, и пакет, висящий на запястье, раздражающе зашуршал, и Даня потратила пару отчего-то по весу перца дорогих секунд на то, чтобы его снять, прежде чем посмотреть на Аниш снова.
Даня набрала в грудь воздуха, через приоткрытый рот.
– Это, конечно, не моё собачье дело, но…
Аниш сморщилась, будто Даня ей на ногу наступила, зловредно так наступила, целенаправленно.
Открывать глаза Аниш не стала – уронила только голову на грудь и протянула к Дане руки.
Даня в жизни не поступала более правдиво, чем сейчас приняв предложение обняться. И ничего на свете Дане не принадлежало, кроме этой женщины, когда она её обнимала.
Аниш ткнулась лицом в изгиб её шеи и пробормотала:
– Закрой свой ёбаный рот.