Work Text:
Вместо очередного стакана твирина Данковский получил тычок в бок и поганую ухмылку от бармена.
— Не спится? — елейно спросил Андрей, без приглашения опускаясь на пустой стул напротив.
— Да нет, почему же. Пришел заливаться вашим пойлом от большой радости и излишнего количества сил, — вяло парировал Данковский.
— Правильно, правильно. Не так много радостей в нашем маленьком городе, особенно в такие времена. — Андрей смотрел на него пристально, словно поверх Данковского крупными буквами были перечислены все причины его бессонницы. — В Столице-то полегче найти, где спустить пар?
Данковский окинул его усталым взглядом.
— Не надо по себе меня мерить. Ты знаешь, я в такие заведения не захаживал.
— Вот и спал паршиво. Вроде доктор, а какие потребности есть у мужчин, не знаешь…
— Такие же, как у женщин, — отрезал Данковский, жалея, что вообще вышел из Омута сегодня вечером. — Вроде Академию закончил, а порешь антинаучную чушь.
Андрей, ничуть не задетый, откинулся на спинку стула, покручивая в руке опустошенный Данковским стакан.
— Даня, Даня… Что, скажешь, с приезда в наш радушный городок ни разу и не помышлял?
У меня нет на это времени, хотел огрызнуться Данковский, только вот времени у него было хоть отбавляй. Да и мысли его, несмотря на экстремальные условия и задачи, не отличались какой-то особенной непорочностью.
Правильно истолковав заминку, Андрей оскалился.
— Все ж таки из плоти и крови! Ладно, по старой дружбе помогу чем смогу.
— Я ни о чем не просил, — поспешил напомнить Данковский, но Андрея было уже не остановить.
— Есть кто на примете у тебя? Не госпожа Ян, надо думать, а то вы бы уж…
— Андрей, — процедил Данковский сквозь зубы.
— А ты, давай-ка, не отпирайся. — Андрей перестал скалиться, хотя в его взгляде до сих пор пряталась насмешка. — Что, думаешь, я тебя не знаю? Не помню, что во время экзаменов тебе помогало расслабиться, заснуть в кои-то веки?
Щеки Данковского согрел румянец.
— Не все, что приходило нам в голову в студенчестве, было хорошей идеей.
И глазом не моргнув, Андрей качнул головой в сторону сцены.
— Надо думать, услугами нашей красавицы ты воспользоваться тоже побрезгуешь?
— Надо думать, ты понимаешь, что дело вовсе не в брезгливости.
Андрей поднял руки в примирительном жесте.
— Как хочешь. По крайней мере, над кабаком есть комната, где ты себе самому будешь предоставлен до полного удовлетворения. На рабочем-то месте, надо думать, настроеньице не позволяет?
Это было так. Старый как мир способ снять напряжение и заснуть побыстрее, даже если подходить к нему со стерильной физиологичностью, требовал хоть какого-то отвлечения. В Омуте отвлечения не было. Данковский думал над вакциной, указами, удачными и неудачными разговорами до тех пор, пока не отключался от усталости, чтобы на следующий день продолжить с того же места, едва открыв глаза.
Данковский прикинул, настолько ли он отчаялся, и обнаружил, что да, настолько.
— Я бы… поспал сегодня тут, если ты не против, — нехотя согласился он.
Андрей просиял.
— Другое дело! — Он хлопнул по столу, и Данковский от неожиданности подпрыгнул на стуле. Нервы были измотаны в край. — Сейчас, значит, раздобудем еще твирина и отведем нашего особого гостя в номер.
Данковский поплелся за Андреем в надежде, что никто из посетителей не подумает ничего лишнего. Впрочем, про столичного врача ходили пересуды и похуже.
Они поднялись по шаткой лестнице на этаж выше, и Андрей открыл ключом одну из двух дверей. Комната была маленькая, с пыльным окном, низким столиком под ним, лампой, которую Андрей тут же включил, и железной кроватью. У одной из стен были свалены какие-то доски.
— Уютно, — хмыкнул Данковский.
— Не обессудь, — развел руками Андрей. — На уборку кабака и то сил еле хватает.
Данковский пожал плечами: ему было все равно. Вручив ему бутыль твирина «за счет заведения», Андрей хлопнул его по спине и многозначительно поднял бровь.
— На ночь останешься, значит? Тебя, может, навестить, как с делами закончу?
— Угомонись.
— Да не в том смысле. Ты тут не скопытишься один от тоски?
Это было бы трогательно, если бы Андрей помнил и выполнял хотя бы половину того, что кому-то наобещал.
— От вида твоей ехидной рожи скорее скопычусь.
Андрей открыл было рот, но Данковский кивнул ему, чтобы выметался.
Оставшись в одиночестве, Данковский закрыл дверь на оставленный ему ключ и со вздохом опустился на койку. Выключил лампу, потом передумал и включил обратно; темнота напоминала о том, что следующий день вот-вот начнется, заставляла мысленно возвращаться к тысяче нерешенных проблем.
Посидев еще немного без особой цели, он стянул перчатки и снял плащ, бросив их на столик поверх стопки пожелтевших набросков. Хотелось пить, но о воде Андрей, конечно, не подумал. Данковский залез в саквояж и, осушив найденную склянку, почувствовал себя достаточно подготовленным к тому, чтобы откупорить твирин.
Он понадеялся, что заснет так, от алкогольной дымки, и до рукоблудства опускаться не придется, но спустя полчаса все еще сидел на краю кровати с бутылкой твирина в руке и роем беспокойных мыслей в голове. Встряхнувшись, он встал и подошел к окну. Ночь была ясной, и звезды виднелись даже сквозь мутное стекло, чего и представить нельзя было в круглосуточно освещенной Столице. Вдруг захотелось, чтобы Андрей все-таки зашел, хоть бы и ненадолго.
Удушающий приступ одиночества не отпустил со следующим глотком твирина, и Данковский заставил себя прилечь и подумать о чем-нибудь приятном. О ком-нибудь, если на то пошло. Он вспомнил, вернее, перестал пытаться не вспоминать о том, как Андрей однажды эффективно купировал его экзаменационный мандраж, оседлав его прямо на стуле у рабочего места и горячо поцеловав в губы. В тот вечер Данковский больше не притронулся к конспектам, в основном потому, что его руки были заняты куда более интересными вещами, и все равно сдал анатомию на отлично. Это было хорошим воспоминанием. Подходящим.
Куда меньше подходили воспоминания про то, как после Андрей смеялся над его ревностью и над его ожиданиями, что между ними что-то поменяется. Ничего не поменялось; похоже, что и до сих пор.
Отчаявшись найти в своей голове достаточно возбуждающий материал, Данковский решил пойти со стороны физиологии. Он расстегнул штаны, погладил себя через нижнее белье, запустил в него руку и без особых церемоний принялся дрочить. Привычные фрикции не сразу вызвали отклик, но потом член все же приподнялся, от притока крови усилилась чувствительность, и в голове замелькали картинки без смысла и без особой связи: переплетающиеся тела, чьи-то горячие руки на его ребрах, чей-то язык на его шее. Глаза закрылись сами собой. В банальности этого акта была своя честность, признание, что Данковскому кое-чего не хватало, и не хватало сильно. Мысль была такой пронзительной, что он даже застонал.
Первый стук в дверь Данковский проигнорировал, решив, что до него просто доносится шум с первого этажа. Но второй, более настойчивый, и неуверенное: «Ойнон?» нельзя было перепутать ни с чем.
Данковский застыл, распахнув глаза и стараясь унять прерывистое дыхание.
— Бурах? — нетвердым голосом позвал он.
— Ойнон. — На этот раз Бурах звучал уверенно и устало. — У меня к тебе дело.
Какого лешего тебе приспичило прийти именно сейчас, бранился про себя Данковский, спешно застегивая штаны и пытаясь без зеркала придать себе пристойный вид. Андрею он тоже собирался высказать, отдельно. Еле попав ключом в замочную скважину он высунулся наружу примерно наполовину, нижнюю свою часть стараясь оставить в тени.
— Что, — выплюнул он.
Бурах выглядел слегка оторопевшим.
— Ты в порядке? — спросил он, слишком внимательно оглядывая видимую часть Данковского.
— Да, — все так же резко бросил Данковский, переминаясь с ноги на ногу от мучительной неловкости. — Так что за дело?
— Ты точно не болен? — Бурах, чтоб его, повел носом и наморщил лоб, очевидно, не находя запаха в своей картотеке. — Что-то с тобой не так.
— Я напился, — сухо ответил Данковский, но Бурах только задумчиво покачал головой.
— Твирином и кислятиной воняет весь кабак. А ты… — Он еще раз шумно вдохнул и вдруг уставился в одну точку где-то у Данковского за плечом. — Да, в общем, не важно. — Он прочистил горло и делано нахмурился, по-прежнему избегая смотреть на Данковского прямо. — Значит, что я пришел…
За этим ничего не последовало, и между ними повисла напряженная тишина. Он понял, подумал Данковский, отмечая слегка порозовевшие щетинистые щеки. Я его хочу, пришла следующая мысль, внезапная, но теперь совершенно очевидная. И затем третья: он не уходит.
Не давая себе времени на раздумья, он ухватил Бураха за один из его многочисленных ремешков и втащил в комнату, ногой захлопнув за ним дверь. Бурах повиновался как марионетка — черт бы его побрал, с чего вдруг такой послушный?
— Ты находишь меня привлекательным? — торопливо спросил Данковский, с одной стороны, ужасаясь своего вопроса, с другой, понимая, что не задал бы его, не будучи уверенным в ответе.
Бурах, поганец, усмехнулся.
— Стараюсь не находить.
Твою же мать, подумал Данковский, после чего взял Бураха за запястье и положил его ладонь себе на ширинку.
Бурах соображал быстро, но все же не мгновенно. Данковский уже успел устыдиться своей прямоте, когда рука вдруг сжала его весьма заметное возбуждение, разогнав волны удовольствия по телу, а потом другая толкнула его в плечо, к стене.
Затем Бурах и сам прижался к нему, не переставая поглаживать эрекцию через брюки.
— Чего ты хочешь? — спросил он тихо, как будто с опаской.
Данковского взбесил этот вопрос, особенно заданный таким осторожным тоном. Он хотел все. Он хотел страсти, грубости, грязи. Вместо ответа он надавил Бураху на загривок, заставляя наклониться, и едва не зубами впился в его губы — удивительно мягкие, даже почти не обветренные и уж тем более не обкусанные, как у самого Данковского.
Несмотря на преимущество в росте и расположении, Бурах повиновался каждому его движению, словно даже стараясь уловить их наперед. Поцелуй слегка отвлек его от того, чем его рука была занята у Данковского в паху, но вскоре он сумел скоординировать движения и вернулся к прежнему, если не более энергичному ритму.
Внимание Данковского стало рассеиваться, а сознание уплывать.
— Я хочу посмотреть на тебя, — сказал он все-таки, пока была такая возможность, просовывая руку между их телами, чтобы отзеркалить жест Бураха. Под грубой тканью штанов он был уже немного твердым, что Данковскому, конечно, польстило. — Хочу узнать, какой ты на вкус, — добавил он, просто чтобы Бурах смутился, но тот только издал странный горловой звук и отстранился.
— Сейчас, — пробормотал он и принялся раздеваться.
Он расстегнул все нужные ремешки и снял куртку быстрее, чем Данковский думал, что это возможно. Потом взялся за ворот свитера.
— Нет, — выпалил Данковский, перехватывая его запястье. — Оставь.
Бурах только кивнул, никак не комментируя его странный порыв, и нагнулся, чтобы расшнуровать и снять ботинки. Следующими на пол легли штаны. Затем нижнее белье.
Голый от пояса и ниже, Бурах снова подошел к Данковскому; после короткой заминки его руки легли на шейный платок.
— Нет, — снова отрезал Данковский, на этот раз хлопнув его по руке, и без дальнейших пояснений опустился на колени.
Он чувствовал тяжелый взгляд Бураха на себе, но намеренно его игнорировал, из последних сил сосредоточившись на том, что было прямо перед ним. Удивительно, но от Бураха приятно пахло для человека, которому некогда было лишний раз ополоснуться: немного тинктурами, немного потом, но никакого затхлого запаха немытой промежности не было и в помине. Когда он успевал следить за собой? И какого черта это так возбуждало?
— Нравится? — с беззлобной насмешкой спросил Бурах.
Если у него находилось время ёрничать, Данковский явно не прикладывал достаточно усилий. Не удостоив его ответом, Данковский сунулся лицом к самой мошонке, вдыхая терпкий аромат, поцеловал нежную кожу бедра рядом, едва удерживаясь от того, чтобы укусить, потом с другой стороны тоже. Бурах дергался от его прикосновений, но сам не касался, наверное, наученный опытом прошлых неудачных попыток. Усмехнувшись про себя, Данковский поймал его ладонь и положил себе на затылок.
Бурах немедленно сжал волосы в кулаке, как будто только об этом и думал, и Данковскому пришлось ненадолго упереться головой в бедро, чтобы отдышаться и унять поднявшуюся в теле дрожь. Достаточно прелюдий. Данковский выпрямил спину, позволяя себе рассмотреть уже полностью эрегированный член Бураха, запомнить эту картину в деталях, на будущее, когда самого Бураха рядом уже не будет, и взял темно-розовую головку в рот. Знакомый вкус подействовал на него неожиданно сильно, как не действовал уже ни один препарат. Он сдавленно застонал и почти пропустил, как Бурах сверху тоже коротко простонал сквозь зубы. Рука один раз пропустила его волосы сквозь пальцы и снова собрала их в кулак на затылке.
— Ойнон…
Данковский вобрал в рот больше, столько, сколько мог, и, не давая себе времени привыкнуть, начал двигать головой, вынуждая Бураха судорожно дернуться бедрами навстречу. Вкус, запах, обилие слюны, ощущение горячей твердости во рту стали важнее всего остального; ритмичное покачивание головой вверх и вниз стало единственным, для чего Данковский был приспособлен. Он не заметил, как Бурах притер его еще ближе к стене, как он постепенно стал надавливать на затылок, с каждым движением насаживая Данковского чуть глубже и не встречая сопротивления.
Опомнился Данковский только тогда, когда Бурах навис над ним, едва не упираясь в стену головой, и дернул бедрами так резко, что Данковский все же закашлялся и отстранился, заторможенно вытирая рот рукавом рубашки.
— Кровать, — сипло сказал он и осторожно поднялся, держась за стенку. Взгляд Бураха был совершенно безумным; он смотрел в одну точку и тяжело дышал.
— В кровать, — повторил Данковский, подталкивая его в плечо.
Со второго раза Бурах повиновался. Едва не запнувшись о груду досок, он босыми ногами дошлепал до кровати и тяжело опустился на матрас. Свитер задрался над его эрекцией; это должно было выглядеть нелепо, только вот Данковский не мог перестать пялиться. С трудом оторвав глаза, он стал расстегивать жилет.
— У меня, если что, нет ничего такого, — подал голос Бурах, отвлекая Данковского от этого важного занятия.
— Какого?
— Что передается… половым путем.
Руки застыли на последней пуговице.
— Мне все равно, — ответил он, все-таки справившись с жилетом, быстро развязав платок и принимаясь за рубашку. — Но спасибо, что сказал.
Бурах нахмурился.
— Тебе не должно быть все равно, ты же врач.
— Бурах… — Данковский очень постарался не рассмеяться. — Как раз потому, что я врач, я знаю, куда смотреть, какие симптомы искать, и чем в итоге лечиться. Справку, что я полностью здоров, тебе дать, увы, не смогу; но можешь быть уверен, что как минимум за последние полгода подцепить заразу мне было не у кого.
Он тут же понял, что сказал; по лицу Бураха было ясно, что тот тоже понял. Его румянец усилился, а поза стала расслабленнее, как будто даже приглашающей, и Данковский, уже по пояс голый, перестав надумывать лишнее, заторопился с ремнем на брюках.
Бурах притянул его к себе, как только полностью обнаженный Данковский оказался в зоне досягаемости.
— Ойнон, — сказал он снова с придыханием, и Данковский с прискорбием осознал, что это обращение навсегда будет иметь для него строго одну ассоциацию.
Раздраженный, он сел Бураху на колени, ногами сжал его бедра с обеих сторон, и наклонился к самому уху:
— Так зачем ты, говоришь, пришел?
Бурах положил ему руки на ягодицы и притянул ближе, вжимаясь в его член своим, и Данковский с недовольным мычанием укусил его за загривок.
— У нас снова проблема с водой… В бочках, похоже, зараза, — удивительно ровно сообщил Бурах, выдавая себя только ускоренным дыханием и сердцебиением, которые отдавались пленительным эхом в теле Данковского.
— Ты принес образец?
— Да.
— Хорошо. — Данковский прихватил зубами мочку уха. — Я проведу анализ, как только буду в Омуте.
— Поскорее бы, — бесстыдно заметил Бурах, после чего отпустил одну из ягодиц Данковского и обхватил своей огромной ладонью сразу оба их члена, понемногу растирая по ним предэякулят.
— Бурах, — просипел Данковский, пытаясь возразить, но не находя в себе сил. — Не похоже, что столичный извращенец первым склонил тебя к мужеложеству.
Бурах снова усмехнулся.
— В армии трудно найти дам.
Почему-то именно это фраза в совокупности с медленными движениями руки довела Данковского до полного умопомрачения.
— Я хочу тебя внутри, — сказал он, оттянув голову Бураха за волосы назад, чтобы посмотреть ему в глаза.
Бураху пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусироваться на его лице.
— Хочешь пару анальных трещин? Чтобы за микроскопом сидеть было больно?
— Да.
— Нет.
Данковский тряхнул его за волосы, и не думая сдаваться.
— Ты же врач. Придумай что-нибудь.
Он осознавал, что ведет себя как шлюха, но поделать с этим ничего не мог. Его переполняла какая-то блядская энергия, желание насадиться на член Бураха было нестерпимым, а мысль о том, что этого может не произойти, повергала его в отчаяние еще чернее того, с каким он начал этот вечер.
— Тихо, — проговорил вдруг Бурах, отпуская их эрекции и обеими руками прижимая Данковского к себе. — Ш-ш-ш.
Данковский попытался вырваться, но Бурах сжал его крепко, так, что скоро стало жарко от его горячего торса и проклятого свитера, и даже стал немного укачивать как истеричного ребенка.
— Пусти, — обреченно сказал Данковский, но этого, разумеется не произошло.
— Я не сделаю этого сегодня, — сказал Бурах. Данковский не сразу понял, о чем он, а когда понял, ему вдруг стало ужасно стыдно, что он только что умолял Бураха взять его прямо здесь и прямо сейчас.
— Ничего, — полуобморочно пробормотал он, но Бурах мотнул головой, давая понять что не закончил.
— Я не сделаю этого сегодня. Будь так любезен, потерпи до другого раза.
Бурах еще не отпустил его, но Данковский, кажется, снова смог дышать.
— Сними этот чертов свитер.
— Ты сам просил не снимать.
— Я знаю. Сними.
Едва слышно фыркнув, Бурах наконец убрал свои медвежьи лапы чтобы стянуть через голову свитер и бросить его на пол.
Как-то так вышло, что на открывшейся взору груди Данковский в скором времени оставил три кровоподтека и пару следов от зубов. Звуки, которые при этом издавал Бурах, говорили ему, что он мог бы оставить и больше, просто куда важнее стало уложить, наконец, Бураха на кровать, улечься на него сверху и начать тереться об него пахом как мартовский кот.
— Если тебе это польстит, — задыхаясь, начал Бурах, снова обхватив их эрекции рукой, — до такого я с мужчинами еще не доходил.
Весь мокрый от пота, Бурах начал двигаться ему навстречу, и Данковский забыл что-либо ответить.
Нехитрые движения приносили столько удовольствия, сколько по всем здравым рациональным оценкам приносить никак не могли. Первая дрожь предвкушения накрыла Данковского, когда Бурах мазнул большим пальцем по чувствительной скользкой головке, но этого было еще не достаточно. В поисках стимуляции, Данковский, впервые с самого начала их встречи, дотянулся до губ Бураха и неряшливо поцеловал его.
Бурах ответил немедленно, снова запустил свободную руку ему в волосы, как-то весь выгнулся, приласкался, заставляя еще одну дрожь зародиться где-то очень глубоко внутри тела Данковского, затронуть на пути своем каждый нерв, каждую клетку, и, наконец, выплеснуться наружу. Он дернулся, вскрикнул, почти сразу осел всем весом на Бураха, потому что руки больше не держали, и еще какое-то время подергивался в своем эгоистичном блаженстве, краем сознания отмечая, как поднимается и опускается под ним чужая грудная клетка, как руки Бураха ложатся ему на поясницу, как его горячие выдохи ложатся один за другим на висок.
То, что Бурах тоже кончил, Данковский понял немногим позже, когда пошевелился и не ощутил под собой его твердости.
— Очень галантно с твоей стороны, — вяло пошутил он, все еще переводя дыхание. Тело было липким и сытым. Твирин почти выветрился из головы, но, несмотря на трезвость, Данковский никак не мог заставить себя пожалеть о том, что только что случилось.
— Хм. Я так долго держался-то только ради тебя, — обыденно бросил Бурах, как будто это не было одной из самых сексуальных фраз, которые Данковский слышал за свою жизнь.
Отказываясь задумываться об этом, Данковский все-таки сел, дотянулся до саквояжа, достал кусок бинта и быстро обтерся.
— На, — сказал он, бросив его Бураху.
Тот последовал его примеру.
— Так что там с водой? — вспомнил Данковский, разглядывая его разукрашенную синяками и укусами грудь.
Бурах с кряхтением поднялся, быстро натянул свитер и нижнее белье, и стал шарить по карманам штанов, пока не выудил склянку с мутноватой жижей.
— Пока только одна такая, я договорился, чтобы к ней не пускали. Но сам знаешь…
Данковский тяжело вздохнул.
— Пойдем.
Он тоже встал чтобы одеться. Места в комнате было мало, и они с Бурахом пару раз задели друг друга локтями. Во второй раз Бурах походя приобнял его, буквально на секунду, и Данковский замер, совершенно к этому не готовый, не понимая, что нужно делать, как реагировать. Бурах, не обращая на него ни малейшего внимания, присел шнуровать ботинки. Встряхнув головой, Данковский завязал платок, нацепил на него брошь и надел перчатки.
Они молча вышли из комнаты — Данковский с плащом в руках и с саквояжем, Бурах с недопитой бутылкой твирина и ключом, чтобы запереть дверь.
Пока он возился, Данковский подошел к перилам и гаркнул вниз что есть мочи:
— Андрей! На пару слов!