Work Text:
sharpen your knives
watering mouths
clean your plates for some tender i
Майлз падает.
И падает. И падает.
Мимо проносятся камни и горящие обломки, ветер истошно кричит в ушах, а небо сверху кажется невозможно огромным, иссеченным багрово-черными шрамами. Мир рассыпается, превращаясь в марево из пепла и огня, и тело его уже не понимает — падает оно или летит.
Где-то там, между последним парящим утесом и разверзнутой пастью бездны, Майлз закрывает глаза.
Позволяя мгле забрать себя.
На короткий миг он почти примиряется с мыслью, что все закончится именно так. Пандора просто перетрет его в пыль, а он захлебнется в ее желчи, пока она будет его пережевывать и пока, наконец, не проглотит. На сей раз никакого тела не останется, не придется вытаскивать стрелы из груди.
И слава Богу.
Он успевает подумать: неужели это и есть смирение? Знать, что у всего есть предел — и у этого падения, и у него самого.
А потом его что-то сбивает.
Когти вгрызаются в руки и плечи, кожа горит. Рывок — и Майлз давится встречным потоком, когда все кренится вверх.
Икран.
Мощь огромных крыльев подчиняет себе воздух, отдаваясь в ушах Майлза подобно грому. Рев огненной бури затихает внизу, пока зверь вытягивает его из самого пекла, взмывая в холодную высь. Майлз стискивает зубы, дышит ровно и мелко, и вышколенные годами рефлексы оказываются быстрее боли.
Кто…
Мысль даже не успевает сложиться, а он уже выворачивает шею, силясь разглядеть наездника.
Джейк.
Восседая на икране и прижавшись к его шее, вцепившись намертво в поводья; Джейк замирает над ним, словно видение. В каждом изгибе его тела, в окаменевших желваках, в струнах натянутых предплечий, в неистовстве этого взгляда — Майлзу является сама первобытная ярость.
И за всю свою никчемную жизнь он не встречал ничего настолько прекрасного… и настолько несправедливого.
Джейк не сводит с него глаз еще мгновение, затем жадно втягивает воздух и выпрямляется в седле. Он шепчет что-то на на’ви — и зверь мгновенно отзывается.
Джейк направляет их вперед. Не назад, к тому злосчастному утесу, не к своим людям, не к семье — только вперед и прочь: прочь от удушливого вихря, от свиста стрел, от въевшейся под кожу боли.
Икран несется вдаль, резким креном вырывая их из хватки бездны. Пламя редеет, сменяясь ледяным дыханием высоты, и у Майлза перехватывает в груди, пока они скользят сквозь сумерки к далекой кромке леса. В пугающем безмолвии под ними расстилается Пандора: бескрайний угольный песок, истерзанная плоть металла и гаснущие отблески пожара на темной глубине воды.
Майлз, не моргая, смотрит вниз.
Ему кажется, что его тело должно лежать там же, на дне — разбитое о камни и распластанное в пыль. Вдребезги. Ведь все так просто: он сделал шаг навстречу бездне, и она должна была ответить. Конец пути.
Вот только все пошло не так. Вместо этого он здесь — зажатый в цепких когтях зверя и живой лишь оттого, что Джейк Салли слишком сильно его ненавидит, чтобы позволить ему так легко отделаться.
Какое-то время они летят в полном молчании.
Жар адреналина гаснет, оставляя только звон в ушах и ноющий гул в суставах. Джейк ведет икрана ниже, почти касаясь верхушек деревьев; мерные удары крыльев эхом отдаются в груди, пока Майлз безвольно качается в живых тисках, брошенный на растерзание собственным мыслям.
Наконец они опускаются на затерянную среди леса поляну. Один последний взмах — и икран выпускает добычу; Майлз летит вниз, приземляясь на податливый лесной ковер. Стоит признать: зверь был почти милосерден.
Секунду он лежит пластом, не в силах пошевелиться. Затем выдавливает из себя мелкий смешок.
Случайность это или нет? Просто ли у икрана ослабла хватка, или Джейк отдал приказ быть осторожным — опустить его мягко, не швыряя оземь?
От мыслей Майлз смеется уже в голос, полно и до хрипоты, раскинувшись во мху среди диковинных грибов, что едва заметно дрожат и мерцают, словно негодуя от одного его присутствия здесь.
Какая несусветная чушь в голову лезет, если вспомнить, что совсем недавно он чуть не свел все счеты с жизнью.
На него падает тень, и в поле зрения возникает Джейк, возвышаясь над ним с крайне суровым видом.
— Тебе что, весело?
— Да нет, — легко отзывается Майлз, не сводя ухмылки с небес. — Просто подумал тут кое о чем.
Он переводит взгляд на Джейка. Тот стоит, плотно сжав челюсти, а в тяжелом взгляде его не то злость, не то попытка что-то понять.
Майлз лениво поворачивает голову.
— И в чем теперь проблема, Салли? Ненавидишь меня так сильно, что неспособен отпустить?
В ответ Джейк чеканит:
— Что-то в этом роде.
Прямота, с которой это было сказано, или, просто-напросто, согласие на правила игры, на миг выбивает Майлза из колеи. И вот Джейк уже протягивает ему руку. Без лишних слов — так, будто все элементарно.
Майлз смотрит на ладонь.
Он знает, что должен бы хотеть оторвать ее к чертям, растерзать предателя и бросить на съедение его же зверю. А после — в ритме марша прямиком на базу, с докладом по всей форме, как и велит офицерская честь.
Где-то за спиной Джейка икран издает пронзительный крик.
Майлз смотрит на ладонь и понимает, что надо бы лишить его всех регалий, ведь он теперь ничем не лучше рядового дезертира.
Он хватается за руку.
Джейк ставит его на ноги одним резким рывком и сразу же отшатывается, явно не теряя бдительности.
И правильно. Пусть лучше так.
Майлз отряхивается по привычке: расправляет плечи и сбрасывает грязь, ошметки мха, и вдруг они просто… замирают друг напротив друга. Не дерутся, не бегут. Судя по лицу Джейка, он тоже без понятия, что делать дальше.
Майлз прочищает горло.
— Ну, — выдавливает он, — и что теперь? Зачем вообще было тащить меня сюда?
— Поговорить.
— Неужели? Решил исповедоваться, перед тем как прикончишь?
— Нет, я… — хвост Джейка нервно дергается за его спиной, и он шумно выдыхает через нос, потому что Майлз методично, капля за каплей, испытывает его терпение. — Послушай…
— Мог бы просто дать мне сдохнуть, капрал, — вкрадчиво перебивает Майлз, глядя ему прямо в глаза. — Почему не дал?
Джейк застывает.
Его взгляд становится колючим, челюсть каменеет, уши плотно прижимаются назад. Он дышит тяжело и порывисто, и Майлз видит, как трепещут его ноздри при каждом вздохе.
На секунду ему кажется, что он зашел слишком далеко. Что Джейк сейчас передумает, рванет кинжал из ножен и пронзит Майлзу сердце. Покончит со всем быстро, чисто — как и подобает Торуку Макто.
На секунду Джейк просто смыкает веки и дышит.
Когда он открывает их вновь, ярость бесследно испаряется, уступая место чему-то иному. Тело его обмякает, словно Джейк внезапно лишился всех сил. И Майлз понимает: он просто измотан.
Во взгляде его поселилась тяжесть, которой не было там раньше — ни две недели назад, ни пятнадцать лет назад. Это Майлз принес ее с собой, перекроив жизнь Джейка до неузнаваемости. Кем бы тот ни был прежде, какой бы мир ни выцарапал себе за годы после войны, Майлз дотянулся до него сквозь время и снова вскрыл эту рану.
— Мог бы прикончить меня еще там, на скалах, — почти шепчет Майлз. — Мог бы сделать это давным-давно. И сейчас еще не поздно, Джейк.
У Джейка есть полное право убить его за одну лишь эту тяжесть.
И все же они здесь — стоят посреди леса, где пахнет прелой землей и мерцают эти проклятые грибы. Как оказалось, привели его сюда не на казнь, а ради светской беседы. Ну и что дальше? Они поговорят по душам? Или закатят сцену? Или дадут клятву на мизинчиках больше не палить друг по другу и под ручку ускачут в закат?
Нелепость этой ситуации настолько велика, что Майлз уже готов рассмеяться Джейку в лицо и уйти, но тот наконец подает голос.
— А какая разница? — роняет он едва слышно. — Нет смысла тебя убивать. Ты все равно всегда возвращаешься.
И Майлз не двигается.
Это… совсем не то, чего он ждал.
В голосе Джейка — странное, почти безжизненное спокойствие, словно он давно смирился с этой мыслью.
И ведь не поспоришь.
Майлз — навязчивый кошмар, от которого нет спасения. Болезнь, вечно ищущая новый путь. Опухоль, что вырезаешь — и находишь в другом месте. В жизнь Джейка он пророс как плесень, пропитывая каждый новый день своей отравой.
Внутри все скручивается в узел от отвращения к самому себе. Он отворачивается, сцепив зубы так, что сводит челюсть.
Кто он, если не своя миссия?
Его возродили для одной-единственной цели: выследить лидера восстания, доставить Салли в цепях или ликвидировать на месте, если не выйдет иначе. Чисто. Эффективно. Привычно.
По протоколу.
Так какого черта он до сих пор не…
Он слышит, как Джейк неуверенно переступает с ноги на ногу, сминая мох босыми ступнями.
— Давай просто… — начинает Джейк и тут же умолкает, будто сам не знает, как закончить мысль.
Майлз ждет.
— Ты можешь идти. — Тишина между ними становится почти осязаемой. — Если хочешь.
Майлз резко поднимает взгляд, зрачки его сужаются.
Он замирает в недоумении, полагая, что ослышался. Или что это капкан, хитроумная ловушка, смысла которой он еще не понимает. Не может же Джейк просто взять и… отпустить его. Нет. Нет, здесь точно скрыт какой-то…
— Можешь вернуться к той женщине из Пепельных и… — Джейк сглатывает, нервно дергая ушами. — …заниматься тем, что у тебя получается лучше всего.
Последние слова звучат почти враждебно, Джейк едва ли не морщится от собственного предложения. Этого достаточно, чтобы Майлз не нашелся, что ответить.
— Я не пойду за тобой, не стану выслеживать, — продолжает Джейк, беря себя в руки усилием воли. — Но если ты еще хоть раз объявишься и тронешь мою семью… — его глаза превращаются в два ледяных осколка, а в голосе прорезается звериный рык. — Я достану тебя из-под земли и снова убью.
Майлз ничего не говорит.
Он просто в упор глядит на Джейка и пытается постичь, в какую параллельную вселенную его зашвырнуло. Джейк не отводит глаз и даже не моргает. Если это блеф, то самый убедительный из всех, что Майлзу доводилось видеть в жизни.
Он свободен.
Он может отыскать Варанг. Затеряться в Пепельных землях. Попробовать найти свой путь. Он может выхватить свой нож прямо сейчас и вогнать его Джейку в…
— А еще ты можешь остаться.
Гораздо тише добавляет Джейк, слегка отворачивая голову в сторону. Выражение его лица становится нечитаемым.
— Остаться? — вторит Майлз, и звук собственного голоса кажется ему чужим и приглушенным, будто тот доносится из-под воды.
Джейк тяжело вздыхает.
— Именно. С моим народом, в моем клане. Попытаться здесь прижиться. — Он делает паузу. — Я не жду, что тебя примут с распростертыми объятиями, но обещаю: никто не посмеет тебя убить. При мне, по крайней мере.
Он вновь переводит взгляд на Майлза, чьи брови медленно ползут вверх с каждым новым словом.
Остаться.
Да это просто абсурдно. Полнейший бред. Ничего подобного он не вообразил бы и во снах. И что он будет делать — постигать мудрость предков? Ночевать в хижинах из веток? Притворяться своим среди тех, чей дом еще недавно помогал поджечь? Сейчас даже прыжок в ту огненную пропасть кажется куда благоразумнее.
Майлз все же не выдерживает — отворачивается и смеется, качая головой. Но голос Джейка прорезается сквозь шум.
— Ради Паука.
Майлз цепенеет, медленно разворачиваясь обратно.
И вдруг — все вокруг немеет.
Остается только Джейк, замерший напротив, и его янтарные глаза, пригвождающие Майлза к месту. Только глухой стук собственного сердца, отдающийся в ушах. И эти слова.
Ради Паука.
Эти слова, застывшие в пространстве между ними, вибрирующие сквозь воздух, сквозь листву, сквозь каждую кость в его теле.
Вселенная перестает вращаться. Как и всегда, когда в его мыслях возникает мальчик. Его сын.
Горло Майлза сдавливает спазмом, и на мгновение он зажмуривается, тщетно пытаясь унять эту боль.
В памяти всплывает взгляд, полный холодного презрения всякий раз, когда Майлз оказывался рядом. То, как упорно мальчик не принимал от него ничего: ни помощи, ни еды, ни оправданий. И как вытащил его с морского дна. Как просияло его лицо, когда они спасли его от клана Пепла. И ту улыбку, предназначенную Джейку. Улыбку, которую сам Майлз не заслужил ни разу.
Он знает, что это все впустую.
Не хватит всех искуплений в мире, не хватит и целой вечности, чтобы Паук перестал смотреть на него с ненавистью. Чтобы Майлз стал ему своим.
Он знает, что любые попытки бессмысленны. Эту черту он переступил слишком давно, не оглянувшись ни разу.
— У тебя все еще выбор, — негромко произносит Джейк. — Я все еще даю его тебе.
И внезапно мир врывается обратно.
Над головой шуршит листва, в траве стрекочут насекомые; ветер вновь вдыхает жизнь в прогалину — пробужденную, но все так же безучастную. Майлз часто моргает, подавляя жжение в глазах.
— Все никак от тебя не отделаюсь, а? — бормочет он охрипшим голосом, не обращаясь ни к кому.
Выходит как-то слишком честно, слишком незащищенно, и Джейк ничего не говорит. Может, не слышит из-за ветра. А может, просто делает вид.
Джейк пристально следит за ним. Тело его напряжено, застыло в ожидании ответа — или в ожидании удара. Майлз чувствует, что силы Джейка на исходе, видит тень боли на его лице, темную кровь от раны на бедре. Чувствует и липкое тепло на собственном плече — как оно ноет, настойчиво напоминая о себе.
Оба они истекают кровью, оба измождены. Их бой закончен просто потому, что не осталось кому продолжать. И Майлз впервые отдает себе отчет: он и не хочет.
В какой момент все изменилось — он не в состоянии понять. Возможно, он не хотел и с самого начала.
Джейк ждет ответа.
У Майлза его нет.
Но Джейк теряет кровь, и Майлз теряет ее тоже. И с каждой секундой запах разносится по лесу все дальше, выманивая на охоту всех голодных хищников. Продолжать стоять здесь — чистое безумие. Им обоим нужно уходить, да поскорее.
Его просто нет.
Но и терпение Джейка на исходе, и рано или поздно он просто развернется, вскочит в седло и улетит, оставив Майлза стоять здесь одного, в самом нелепом положении на свете.
И именно так все и случается. Джейк резко выдыхает и качает головой; в глазах его — лишь горькое разочарование. Затем, не проронив больше ни слова, он отворачивается и идет к икрану — назад к семье и к жизни, частью которой Майлзу никогда не стать.
Майлз провожает взглядом силуэт, отступающий в мерцающую дымку леса все дальше и дальше, пока холодная волна адреналина не прошивает его тело вновь, накрывая с головой: вот и все. С уходом Джейка оборвется и единственная нить, связывающая его с Пауком, с возможностью когда-либо еще раз его увидеть, увидеть Дже…
— Стой.
Джейк замирает.
Майлз делает глубокий вдох, прикрывая веки на секунду.
— Если пойду с тобой, — говорит он, и от его былой насмешки не остается и следа. — Что со мной будет?
Ведь он всего лишь призрак в чужом теле.
Джейк оборачивается. Глаза его широко распахнуты, на лице застыло недоверие; он беззвучно открывает и вновь смыкает губы. Заговаривает он не сразу — изучает Майлза так, словно ищет подвох и взвешивает каждый звук.
Под тяжестью этого взгляда Майлзу становится не по себе.
— Цепи на тебя не наденут, если ты об этом, — выдыхает Джейк, и напряжение наконец спадает. — Будешь жить среди нас на равных — в той мере, в какой люди смогут это принять. Будешь сражаться за нас. Выучишь наши пути и заслужишь свое место.
Джейк всматривается в него одну бесконечную секунду.
— Я всему научу тебя, — добавляет он тише. — И ты сможешь видеть Паука. Каждый день.
Майлз слушает. Кивает один раз, затем другой — медленно, обдумывая каждое слово. Что ж… далеко не самое худшее предложение. Безрассудное, определенно, и рискованное… но приемлемое.
Вот только изъянов в нем — не перечесть.
— И ты правда веришь, что твои люди это просто примут? — спрашивает Майлз, осторожно подаваясь вперед и чувствуя, как мягко проседает мох под его весом. — После всего, что я сделал?
Джейк отводит взгляд, играя желваками.
— Легко не будет, — признает он. — Но они меня выслушают. Должны.
Майлз фыркает, сокращая дистанцию еще на шаг.
— А как же твоя жена? Думаешь, она тоже смиренно тебя выслушает?
Взгляд Джейка возвращается к нему — ледяной и острый, как лезвие кинжала.
— С женой я сам разберусь, — отсекает он. — Ты лучше о собственной шкуре беспокойся.
Майлз кривит губы в усмешке, качая головой. Ведь на деле это означало лишь одно: гадать, всадит ли Нейтири стрелу ему в череп в ту самую секунду, когда он потеряет бдительность.
Теперь они стоят лицом к лицу, и хватит пальцев на одной руке, чтобы сосчитать те редкие мгновения, когда они, в этих телах, оказывались наедине — и не пытались придушить друг друга.
Вдруг в памяти всплывает Джейк в тот день, когда они вдвоем спасли детей. Он тогда тяжело дышал и говорил, что у него закончились все стрелы.
Майлз медленно моргает, улыбаясь. Джейк же не пользуется луком. По крайней мере, не в момент их схватки.
Ты пытался мне сказать, — осознает Майлз. — Уже как несколько недель.
С того самого дня.
От этой мысли бьет озноб, но он упрямо идет напролом.
Сколько ты ждал, пока я замечу? Как долго ты стоял там один?
— Когда начнем? — только и спрашивает Майлз.
Джейк осматривает его с ног до головы, задерживая взгляд на ярких полосах раскраса.
— Начнем, как только смоешь с себя всю эту дрянь.
Майлз ухмыляется в ответ, ощущая, как в груди рождается забытое чувство легкости.
— Веди, капрал.
we push the boundaries
so the rules are bent
so it's give and take
Следующие несколько недель Майлз пытается приспособиться.
Выходит… нелегко.
Не так-то просто это сделать, когда каждую минуту, изо дня в день тебе напоминают: ты здесь чужой. Это читается в глазах Паука, в лицах семьи Джейка, во всем Народе. Их враждебность откровенна и честна, и только слова Джейка служат ему щитом. Его невозмутимые приказы. Его авторитет.
Удивительно, но они подчиняются.
Никто не нападает. Лишь шипят да бросают злые слова ему в спину. Иногда подолгу смотрят с другого берега реки. Майлз скалится в ответ — но тонко, осторожно, без зубов. Без вызова. Он держится поодаль и выверяет каждый жест. Не провоцирует по пустякам и не задерживается там, где ему не рады.
Майлз знает свое место и знает, что сейчас нельзя высовываться.
Теперь он — двойной предатель. Изгой для всех.
Как вообще его сюда занесло? И как теперь отсюда выбраться?
Да и хочет ли он этого еще?
Он обитает на окраине деревни, в тени разросшегося леса, где кроны прячут берег. Пытаясь быть полезным, он молча выполняет все, что поручает ему Джейк.
Дел много. Исправлять то, что сам же и натворил.
Кажется, только это он всю жизнь и делает.
Поначалу они вместе очищают побережье от руин: обломки кораблей, следы войны, гниющие на полосе прибоя. И в море тоже. Позже, Майлз начинает выходить один. В любое время — днем и ночью. Главное, чтобы позволял прилив.
Неважно чем, лишь бы занять себя. Лишь бы вытрясти все лишнее из головы.
Майлз ныряет глубоко — так, что ломит ребра и распирает легкие, и держится под водой до последнего. Ровно так, как учил Джейк.
Перед глазами до сих пор стоит та ладонь на его груди, уверенно ведущая за собой. Джейк спускал ее все ниже, к животу, выбивая из него нужный ритм. Сердце тогда колотилось как безумное, и когда Майлз поднял голову, Джейк уже смотрел на него — тяжело и непроницаемо.
Джейк отстранился первым. Отвел глаза и сбросил руку. Сделал шаг назад. А Майлз так и остался стоять, напрочь забывая, как дышать.
Теперь он опускается на дно и достает из ила сталь: коркой покрытые винтовки и разбитый инвентарь — вот и все, что осталось от человеческой жадности. Майлз выгребает этот хлам на свет и громоздит в целые кладбища из мертвого металла.
До тех пор, пока люди вновь не придут за своим добром, конечно.
Он понятия не имеет, что со всем этим делать. Не знает, как от этого мусора планируют избавляться. Металл не горит, он сопротивляется. И Майлз почти уверен, что племена бессильны перед наследием его мира. Поэтому гора наваленного лома лишь растет, скалясь острыми краями, как незаживающий шрам. Постыдное пятно, скрытое в тени деревьев.
Через пару дней он возвращается и видит, как эту гору оплетают лозы. Как природа отвоевывает свое, прорастая сквозь обломки, вгрызаясь в них корнями. «Надо же», — мелькает мысль.
А следом: «Земля умирает».
Земля умирает.
Вот только какое ему теперь до этого дело?
Не то чтобы он когда-нибудь сможет вернуться. Черта с два его туда пустят, даже будь она цветущим садом.
К тому же, разве он не попрощался с последними крупицами прошлого в тот день, когда раздавил в кулаке собственный треснувший череп? Хруст кости, белая пыль под пальцами. Блеклый призрак былого.
В тот миг он умер. И в тот же миг родился заново.
На том самом месте, где навсегда затих полковник Майлз Куоритч.
Эка поэма.
Не то чтобы Майлз не был благодарен за выбор, который предоставил ему Джейк. Он знает — этот шанс нужно ценить. Просто он совсем не понимает, что с ним, делать возьми.
Поэтому он и уходит под воду.
Час за часом, всю ночь напролет, таская на берег железо, пока тело не окаменеет от усталости. Пока он не доведет себя до той черты, когда мысли выметает прочь. До полного забвения. И в том вся суть.
Но чем сильнее он старается не думать, тем меньше шансов остается на побег.
Он ныряет снова и снова, пока однажды едва не тонет.
Соль обжигает горло, легкие сдаются на полпути, и Майлз теряет контроль над собственным телом. Поверхность кажется недосягаемой. А потом…
Джейк внезапно оказывается рядом. Появляется будто из толщи воды, не давая уйти на дно.
Чужие руки хватают под мышки, тянут наверх, и вот его уже вытаскивают на песок. Майлз приходит в чувство вместе с мучительным кашлем. Он мало что помнит, кроме того вопроса: «Как ты вообще меня нашел?», — который так и не задал. Кроме лица Джейка прямо над ним и того неистового страха в его глазах. Помнит ладони, сжимающие его скулы, и рваное, горячее дыхание на коже.
На мгновение почудилось, будто Джейку не плевать. И на мгновение стало тепло.
С тех пор Майлз не выходит в море один. И никогда — после заката.
Джейк держит его при себе. А что еще ему остается?
Ведь мы навеки в ответе за тех, кого приручили. Вроде так там говорится? И Джейк, считай, сделал именно это. Приручил его, мать твою.
Ну… почти.
Не то чтобы Майлз когда-нибудь даст надеть на себя ошейник.
Но Джейк не выпускает его из виду, и, пожалуй, в этом есть свой смысл. В конце концов, именно он предложил Майлзу выбор, он втянул их обоих в это хрупкое перемирие. В этот бардак.
Не то чтобы у Майлза оставались другие варианты.
И не то чтобы ему самому не было любопытно.
В первый раз, когда они выходят на охоту вместе, Майлз умудряется распугать все живое в радиусе ста метров.
Джейк просто прикрывает веки, шумно выдыхает через нос и не говорит ни слова.
«Все из-за лука», — твердит себе Майлз. Он не привык ни к его весу, ни к нраву. Баланс совсем не тот, а память о стрелах, пронзающих плоть, еще слишком свежа.
И Майлз, возможно, вовсе бы не прикасался к луку, держался бы от стрел как можно дальше.
Но Джейк не позволяет. Требует, чтобы учился. Раз за разом выправляет его позу, разворачивая локти и меняя угол плеч. Слишком близко. Жар пробирается сквозь тонкое пространство между ними и давит со спины, пока Джейк направляет его руку.
Майлз стискивает челюсти так сильно, что они начинают ныть. А потом винит в каждом промахе ветер. Ведь признать, что его сбивает дыхание Джейка на шее — выше его сил.
Он чувствует себя ребенком или неуклюжим медведем, внезапно оказавшимся на воле, — слишком грубый и нескладный, лишенный всякого изящества. Джейк же сливается с лесом, вторит дыханию рек и деревьев, по тропам скользит легко, по-кошачьи. Майлз плетется следом, запинается о корни и ломает ветки, сбиваясь с такта и двигаясь рывками, словно вслепую.
Но Джейк всегда ждет. Джейк всегда рядом. Его взгляд терпелив и полон доверия, имени которому Майлз не знает. В нем теплится надежда — такая нелепая, как будто Джейк и вправду в него верит.
«Semper fidelis», — думает Майлз, не отводя глаз. И что-то внутри сводит от боли, требуя выхода.
Прошлое восстает против него, скалясь в болезненной ухмылке.
«Морпехи непобедимы. Они не умирают, а десантируются в Ад», — слышит он эхо собственного голоса.
Ад.
Неужели это он? Стало быть, он умер, когда прыгнул? Потому что, черт его дери, иначе это не назвать.
Доброта Джейка действует на него как медленный яд. Он дает Майлзу терпение, дает ему дышать. И это хуже — в сто крат хуже их обычной ненависти. Той, что была раньше. Той, что была всегда.
Но Джейк поднялся над этой враждой. Или Майлз окончательно пал в его глазах. Он никак не поймет, что из этого правда.
Скорее всего, истина где-то посередине.
Для доброты Джейка нет места в истерзанном сердце Майлза Куоритча. Ей нет места в мире столь враждебном и суровом, полном стрел, клыков и тварей, готовых проглотить тебя целиком. И все же, вопреки всякому смыслу, она упрямится — и не уходит.
Будто так же отчаянно пытается выжить.
Как ни старается Майлз разглядеть подвох в тихой речи Джейка, в его открытом взгляде и касаниях — все впустую. Она просачивается сквозь его защиту, извивается и терзает нутро, выгрызая в нем место для себя и методично его разрушая, стачивая крупицу за крупицей. Майлз пытается отпрянуть — Джейк не дает.
Джейк хранит спокойствие, когда Майлзу нужно, чтобы тот сорвался, потерял терпение, бросил ломать эту комедию. Джейк протягивает руку там, где Майлз предпочел бы получить в зубы. Джейк говорит тихо, а Майлзу хочется, чтобы тот закричал — закричал так громко, чтобы чары развеялись и они оба очнулись.
Ничего из этого не происходит.
Потому что это не спектакль. Потому что терпение Джейка — настоящее. Потому что в тот день, на той поляне, он не лгал ни в едином слове. Потому что прошлое осталось в прошлом. Прожито и отброшено.
И все, что было между ними, должно было остаться там же.
Но Майлз все возвращается назад. К тому Джейку, прежнему. К ним двоим. Совсем другим, но до боли узнаваемым. Два человека, два солдата — и ни капли ненависти. Ни желчи, ни пепла, только странный голод, любопытство… и бешеное напряжение между ними.
Он до сих пор помнит, как пленил его этот морпех. Помнит его горячую кожу, помнит, как тот прогибался под ним на краю койки, и скрип металла в такт движениям. Помнит, как лгал себе, что это просто быстрый перепих. Обычной способ разрядиться, сбросить стресс, убить тягучие пандорские часы. Те пару раз, когда это случалось.
Джейк был его, пока все вдруг не кончилось. Пока не вклинилась та сучка из На’ви.
«Пока не появилась Нейтири», — одергивает он себя теперь.
Пока Джейк его не предал, наконец открыв глаза и осознав, что Майлз — не тот, кто ему нужен. И уж точно не тот, кого он заслуживает.
А потом пришла ненависть, мгновенная и яростная. И извратила все тепло, что он берег внутри для Джейка, выжгла собой последний свет. Обернула чувства манией, превратив их жизнь в бесконечную погоню.
А потом он и вовсе умер. От ее отравленной стрелы.
Желтое пламя ее неистового взгляда все еще горит в воспоминаниях, и ядовитая догадка: должно быть, в ту секунду — он был ее зеркальным отражением. И все еще он помнит, как нелепо и отчаянно желал, чтобы вместо этих глаз он мог увидеть вновь небесно-голубые.
Да… скверная развязка для славного полковника Майлза Куоритча.
Знай он заранее, что ждет его в конце — пустил бы себе пулю в лоб горазде раньше. Определенно было бы достойнее.
К чему все эти мысли?
Словно это что-то значит. Хоть что-нибудь. Просто дела давно минувших дней, не более. Теперь у Джейка новая жизнь — та, за которую он так бешено сражался. А Майлзу…
Майлзу придется мириться с тем, что у него осталось.
И что там у него в остатке? Всю жизнь у него была лишь миссия. А потом появился Джейк. А теперь нет ни того, ни другого.
Впрочем… нет.
Не совсем так.
Джейк смеется над какой-то его шуткой, и на мгновение перед глазами Майлза проступает старый кадр: короткие каштановые волосы, румянец на щеках и та знакомая усмешка. И на мгновение Майлз забывает, как дышать. Завороженно, он смотрит на призрак человека, проступивший в чужом облике; зажатый под двумя волнами, и ни с одной ему не совладать.
Джейк поворачивает голову — и наваждение исчезает, сменяясь янтарем и бирюзой. Майлз медленно моргает один раз.
Джейк улыбается. И Майлз — почти.
Однажды ночью он застает их ссору. А сразу после, стыд застает уже его.
Скрытый густой листвой, он следит за всполохами двух силуэтов сквозь плетение маруи. Их голоса громки, но слов не разобрать. Он слышит, как шипит Нейтири, и птицы замолкают. У Джейка поза — мольба с раскрытыми ладонями, а ее натянута как тетива. Майлзу кажется, он чувствует на вкус, как выгорает воздух между ними.
Незваный гость в священном месте.
Тень Джейка рассекает камыши, за нею шлейфом вьется водяная пыль — так быстро он уходит прочь. Нейтири провожает его гневным взором, но стоит ей обернуться — и она замечает Майлза. И замирает.
Ни шипения, ни движения. Ее глаза впиваются в его лицо с инстинктом хищника — острым, холодным золотом. Словно стрела, застывшая на тетиве.
Взгляд пригвождает Майлза к месту. Он абсолютно беззащитен перед ней — глупый олень при свете фар. Она все смотрит сквозь него так, будто видит призрака.
«Она не знает», — вдруг понимает он. «Она не знает ни о чем, что было раньше».
Он помнит койки, спертый воздух и то, как ощущался Джейк: соленый пот, тепло… его, по праву.
Она не знает, что когда-то он уже…
Майлз не смеет закрывать глаза под взглядом этой женщины. Не смеет даже и моргать.
Мысль горька, но остроту свою уже теряет. Сейчас, смотря на них, он чувствует лишь пустоту. Усталость. Он не хочет быть здесь третьим лишним. Не хочет продолжать войну, которая для всех, кроме него, закончилась пятнадцать лет назад.
Нейтири клацает зубами и дергает хвостом, бросает на него последний грозный взгляд и исчезает в мягком мареве маруи. Майлз остается в одиночестве и в тишине.
Она не знает.
Потому что, если бы знала — ничто в этом мире его бы не спасло.
Вина приходит позже, едкая и беспощадная. Он и есть тот самый клин — та трещина, разлом. Причина, по которой Джейк кровоточит, борясь на два фронта. Войны негласный подстрекатель — невольный и случайный.
Он смотрит на отсветы от маруи и понимает: Джейк платит за него двойную цену. Джейк всегда разрывался между мирами, ведь никогда не умел быть равнодушным — слишком много сострадания к тем, кто явно этого не заслужил.
Майлз разворачивается и исчезает в темноте. Он не просил спасать его из пекла.
Той ночью он уходит в воду. Не возвращается до самого рассвета.
Иногда Майлз замечает ее синеву среди свисающих ветвей.
Он замирает в полушаге и не медлит — дает деру. Едва ли не сбегает в чащу, ныряет под сплетение корней и наблюдает, как она идет сквозь папоротники. Он не шевелится до тех пор, пока запах не исчезнет окончательно: тонкий, как дымка от костра. Он ждет и говорит себе, что он не прячется.
Просто так лучше для них обоих.
Дни путаются в марь из солнечного света, пота, соли. Монотонный труд его ладоней как медленное истирание души. Он двигается по деревне в тени, проходит чрез слепые зоны, по окраинам. Ведь главное — не портить всю обедню. И не вертеться под ногами лишний раз.
К обучению он относится словно к тактической задаче: язык — это шифровка, а лук — просто еще одно оружие, что вынужден освоить. Безропотно выносит долгую охоту и тяжесть океана, когда легкие и ребра стонут под нестерпимым гнетом глубины.
И выдержать он может многое, но есть свои пределы.
Когда Джейк заводит речь о плетении, кивая на прочные, искусно сделанные корзины, Майлз смотрит на свои мозолистые, покрытые царапинами руки, и чувствует укол чего-то старого и непокорного. Он готов взобраться на парящие горы, готов и истечь кровью за Народ, если придется, но ни за что на свете он не скрестит ноги, чтобы сплести дурацкую корзинку. Здесь, на песке, он проведет свою черту.
Поэтому он выбирает то, в чем знает толк. Сталь.
Майлз наблюдает, как Джейк рассказывает Пауку и остальным про оперение стрел, как показывает техники крепления, чтобы те ловили ветер правильно.
Майлз наблюдает за Джейком и детьми, и что-то внутри него то отпускает, то сжимается — словно волна кошмарной нежности, затягивающая его под воду и втирающая соль в саднящие раны.
Он просто вор. Еще один момент, к которому его нельзя было и близко подпускать.
И это зрелище — невыносимо.
Джейк даже не пытается скрыть свою мягкость, и Майлз выдержал бы любой удар, но к этой оказался не готов. Вот парадокс, из-за которого внутри все ноет: чем мягче Джейк становится, тем глубже проникает сквозь броню ему под кожу — острее всякого клинка.
Паук же оттаивает как ледник. То есть, почти никак. Эти крошечные сдвиги почти неуловимы, и заметить их можно лишь благодаря его маниакальному вниманию: одним хмурым взглядом меньше, парой слов больше, чем вчера. Хрупкий прогресс, возможный только потому, что Майлз все еще здесь — и потому, что он наконец открыл глаза.
Майлз понимает: рассказывать о Пауке — была последняя ошибка в его жизни. Теперь эта охота не закончится никогда. Охота на единственное, что он искренне хотел бы защитить.
И он ведь начал ее сам, сам слил им разведданные. Собственными руками превратили сына в мишень номер один на всей луне.
Вина накатывает вязким, удушливым стыдом, и на этот раз ему ее не обойти, не скрыться и не отмахнуться: Майлз — корень зла, из-за которого все постоянно обращается в прах.
Всегда им был.
Паук оглядывается через плечо, как по команде — возможно, проверяя, не исчез ли он. Что-то мелькает на лице мальчишки, но он мгновенно закрывается, принимая свой привычный безучастный вид.
Джейк тоже оборачивается — туда, где на поваленном бревне Майлз точит нож, и в тот же миг руки его сбиваются. Край лезвия скрежещет о песчаник, разрывая тишину визгливым, неприятным звуком. Майлз ведет ушами, пытаясь избавиться от звона в них, и стискивает губы в тонкую нить.
Джейк подбадривает Паука легким хлопком по плечу и поднимается, давая детям возможность доплести стрелы самим. Он пересекает поляну и садится рядом с Майлзом на бревно, но немного поодаль — оставляя между ними промежуток осторожного пространства, как всегда.
Какое-то время они сидят молча. Просто смотрят на веселящихся детей под размеренный скрежет стали о камень.
Затем, так тихо, что Майлз едва слышит, Джейк говорит:
— Я ведь чуть не убил его однажды.
Руки Майлза замирают.
Он ищет, что сказать, но не находит ничего, что бы имело нужный вес. На миг мерещится, что он и Джейк бредут по этим темным водам вместе.
— Да, — отзывается он после долгой паузы и вновь скользит ножом по камню. — Мы оба его чуть не убили.
Джейк поворачивает голову.
— Нет.
Голос его звучит еще тише.
— В тот день, когда мы убегали… — он умолкает, и Майлз слышит резкий, рваный вдох. — Я увел его вглубь леса, чтобы… — голос Джейка окончательно теряется.
Майлз вцепляется в нож до белизны в костяшках. Челюсть сводит, пока он пытается дышать сквозь плотно стиснутые зубы.
Джейк не заканчивает фразу, но Майлз все равно слышит, как отдается ее эхо:
Чтобы отнять его жизнь.
Чтобы убить его.
И я почти это сделал.
Майлз медленно поднимает взгляд на Паука.
Мальчик сидит в траве спиной к ним, над зеленью видна лишь его голова. Он о чем-то тихо переговаривается с остальными, улыбаясь. Живой. Невредимый.
Джейк молчит так долго, что Майлзу кажется, он больше ничего не скажет.
Но затем:
— Я не смог.
Майлз разворачивается к нему всем телом.
Взгляд Джейка — искренний до жути, мрачный. Глаза его сияют, словно золото в мутной воде: в них столько тяжести и правды, что даже больно, но оторваться — невозможно.
Ценнейший из трофеев, ради которых Майлз сознательно идет ко дну.
На сколько еще хватит кислорода?
Хватка слабеет, и нож почти выскальзывает из рук. В груди все перехватывает спазмом, когда он задает единственный вопрос, еще имеющий значение:
— Почему?
Джейк смотрит в сторону детей, на Паука, чей беззаботный смех кажется здесь почти неуместным. Лицо его смягчается, в нем проступает нечто, чего Майлз не может распознать.
— Потому что я стал другим, — просто отвечает он. — Я не хочу всегда сводить все к крови. Больше не могу.
И вновь эта внезапная мягкость бьет его под дых, обезоруживая.
Майлз на мгновение закрывает глаза.
Он знает, твердо знает, что выбери Джейк кровь в тот день — Майлза бы сейчас здесь не было. Его бы нигде не было. Смерть Паука означала бы и его собственный конец.
Это безмолвное будущее он не желает и воображать. Пути вперед бы не было, как не было бы и ничего. Один лишь вакуум. Ведь его жизнь была ценна только из-за Паука. А без него — Майлз просто призрак, блуждающий в бескрайней черной пустоте.
Когда он снова открывает глаза, Джейк смотрит на него. Майлз моргает, сглатывая вставший в горле ком.
— Спасибо, — тихо произносит он. — За то, что рассказал.
За то, что пощадил его.
— И за… ну, ты понял.
За то, что пощадил и меня.
Джейк едва заметно, медленно кивает.
Они не сводят глаз друг с друга, и гул клинка уже давно как стих. Мир вокруг сузился только до них двоих.
Джейк выглядит измотанно. Его тяжелый взгляд скользит по Майлзу из-под полуприкрытых век, будто он что-то ищет или изучает. Плечи опущены, поза расслаблена. Шея слегка обнажена, открыта… беззащитна.
Хотя… нет, не измотанно.
Джейк выглядит так, словно ему спокойно.
Здесь, рядом с ним.
Осознание бьет Майлза наотмашь, точно пощечина. Он чувствует, как расширяются его зрачки, а пальцы вновь до белизны сжимают рукоять.
Уголки губ Джейка неспешно ползут вверх. Глаза его теплеют, и улыбка озаряет все лицо, будто подсвечивая изнутри его черты.
Майлз изумленно наблюдает, как этот свет выжигает в нем последние остатки чего-то очень важного. Вдруг пробирает дрожь, и он невольно отстраняется; челюсти сводит, сердце бьется о грудную клетку, словно пойманная птица, а в голове уцелевает одна-единственная мысль:
Господи. Такой Джейк — его погибель.
Внутри все вспыхивает бешеным желанием: отбросить камень, нож, плевать на всех — сорваться с места и уничтожить эту жалкую дистанцию. Вжать Джейка в грубую кору, стереть эту улыбку с его губ, впиться в нее зубами, забрать себе этот покой, который Джейк так свободно ему предлагает. Зацеловать его, сделать сво…
Майлз в шаге от того, чтобы разнести все в щепки. Чтобы позволить хищнику внутри взять верх.
Импульс кричит в его крови — еще секунда, и остатки выдержки разлетятся окончательно. Но воздух в легких на исходе; достигло своего предела давление в его груди.
Майлз отпускает напряжение. Выдыхает. Вдыхает воздух острый, словно битое стекло. Он расслабляет челюсть и разжимает пальцы, позволяя ярости иссякнуть, отступить. Дает себе прочувствовать то, что ее заменяет. Какое-то чудовищное, пугающее тепло.
Майлз сдается. И улыбается в ответ.
Чувствуя, как между ними что-то изменилось. Безвозвратно.
Почему не мог решить он?
Ведь все так просто.
Либо ты, либо тебя. Убей или умри сам.
Он же морпех. Он дела человек. Одной-единственной до гроба верности.
Только… кому?
Власти, что вышвырнет его в ту же секунду, как он перестанет быть полезным?
Если бы только они знали, чем он здесь занимается…
Где-то в глубине души Майлз понимает, что он — расходный материал. Просто, наверное, еще не до конца.
Или человеку, что вытащил его с того света?
Месяц назад Майлз не знал ответа.
А сейчас?..
come wallow in my sorrow
breathe your air into my lungs
tell me how the story ends now
Для ужина все собрались широким кругом под густым сплетением ветвей. Все было так же, как на редких советах, за которыми он когда-то наблюдал издалека. Листья, в которые была завернута еда, лоснились от сока и все еще дышали жаром костра. Темное мясо таяло во рту, отдавая ароматом дыма и лесными травами.
Струмбист.
Молодой самец с соседних топей, где лес редел, уступая место морю. Они загнали его вместе с Джейком на рассвете. Майлз сам выпустил стрелу. Чисто, прямо в дыхала.
Перед тем как достать нож, он произнес слова молитвы — точь-в-точь, как учил Джейк. Поначалу они казались фальшью, жгли горечью язык, но сегодня он нашел в них странное утешение. Слова лились ровно и уверенно. На последней фразе Майлз прикрыл глаза.
Животное ушло с миром.
На миг Джейк одарил его тягучим, долгим взглядом, в котором было невозможно что-то разобрать. Смотрел как будто сквозь него, куда-то в пустоту. Потом прочистил горло, ударил Майлза по плечу и бросил севшим голосом: «Хороший выстрел».
Шкуру снимали почти в полной тишине. Майлз попытался было пошутить, но Джейк не поддержал. Лишь продолжал работать слаженно бок о бок с ним.
И вечером его пустили в общий круг.
По-прежнему на самой кромке, рядом с Джейком, все так же обособленно. Паук, сидевший среди сверстников, вдруг на мгновение отвлекся и уставился на Майлза почти на целую минуту. В глазах мальчишки не было ни злобы, ни тени недоверия. Он просто смотрел — и Майлз впервые чувствовал себя по-настоящему увиденным.
Он не знал, что с этим делать. По сердцу разливалось что-то непривычно теплое, похожее на гордость — почти на торжество. Кто-то из старейшин одобрительно кивнул, передавая ему сверток с мясом.
Невероятно. В тот миг он правда стал одним из них.
Нет. Глупости, конечно.
Но, может, хоть сегодня он мог бы притвориться? Всего на ночь.
После еды пришло время обрядов. Часть молодежи разошлась на тренировку, но Майлз и Джейк за ними не пошли.
С Майлзом-то все было ясно, а вот почему остался Джейк — вопрос намного интереснее.
Он все не уходил, крутился рядом, медлил, пока вдруг не обронил, что надо бы периметр проверить, пробежаться вдоль границ. И будто между делом кивнул ему: иди за мной.
И на секунду Майлз подумал: «Ну вот, приехали».
Терпение Джейка кончилось.
Его молчание за ужином было затишьем перед бурей. Эта прогулка в лес — просто удобный способ избавиться от него вдали от лишних глаз. До Джейка наконец дошло, какой плохой была эта затея.
И Майлз согласен. Она и впрямь была очень плохой.
Потому что раньше он просто чувствовал себя не в своей тарелке, а теперь совсем сбился с пути. Нет никакого объяснения, никакой связующей нити, между его прошлым и настоящим — пропасть. Он и сам не понимает, почему больше не тянется к насилию…
Только то, что не тянется. И все тут.
Только то, что раньше, скажи Джейк ему открыть глаза, Майлз зажмурился бы еще сильнее из чистого упрямства. А теперь ему и говорить не нужно.
Только то, что от ботинок он избавился уже давно, а остальное снаряжение сбросил всего через неделю.
Только то, что прежде он реагировал исключительно на позывной «Синий-Один», а сейчас готов сорваться с места, едва услышав голос Джейка.
Только то, что жизнь здесь сперва сбивала его с ног, подобно землетрясению или потопу. Но с каждым днем вода становится все тише.
И этот взгляд, который Джейк порой бросает на него. Как будто Майлз и впрямь стоит того, чтобы смотреть вот так. Как будто Джейк едва находит в себе силы, чтобы отвернуться.
И это чувство каждый раз, стоит Джейку прикоснуться. Внутри все обрывается, ухает вниз, и остается лишь одно — не двигаться. Не реагировать. Не выдавать себя.
Чтобы не перехватить эти запястья, не вжать в ближайшую поверхность, не навалиться сверху…
И эти мысли, что вечно прерываются на полуслове. Желание, не отступающее ни на шаг, сидящее внутри тяжелым комом. Майлзу остается только ждать, дыша сквозь стиснутые зубы.
И иногда, ему становится предельно ясно:
Джейк все это тоже понимает.
Нет. С чего он это взял? Джейк не может знать. Исключено. При всех своих причудах Джейк слишком хорошо видит черту и твердо помнит, кто он. Он никогда бы…
Майлз смотрит на него, пока они петляют меж деревьев.
При бледном свете звезд санхи́ на теле Джейка мерцают, точно вживленные под кожу мириады огоньков, рассыпавшиеся по ней лазурным океаном. В каждом его движении грация, бесшумная и невесомая, не требующая ни капельки усилий. И Майлз на миг задумывается: Джейк сам-то знает, как выглядит со стороны? Хоть кто-то признавался ему в этом?
Возможно, Майлз хотел бы стать первым.
Вот только Джейк решительно не поворачивает голову. Он смотрит лишь вперед, пока они идут сквозь мангры, проверяя линии границ. И Майлзу просто-напросто больше нечего разглядывать.
Он прекрасен.
Разумеется, Джейк его взгляд должен уже кожей чувствовать. Майлз сверлит его глазами с такой силой, что, кажется, еще немного — и прожжет дыру. Он ждет любой реакции, любого знака, но Джейк выдерживает этот натиск с издевательской невозмутимостью, оставляя Майлза кипеть наедине с самим собой.
Майлз с досадой выдыхает и отворачивается к лесу.
Его взор рассеянно скользит по зарослям гигантских листьев, по яркому сиянию искрящихся грибов и мха, вдыхающих в подлесок свет. Здесь все вокруг гудит люминесцентной жизнью — чуткой, радостной… и попрекающей его самим своим существованием.
Картина отзывается внезапной острой болью. Та проклятая ночь, когда Джейк притащил их на поляну, где все светилось точно так же… Но сейчас все по-другому. Совсем не так, как раньше.
Раньше.
Майлз не выдерживает и коротко усмехается. Звук выходит ломким и колючим, но этого достаточно, чтобы Джейк вздрогнул, резко обернувшись. Майлз замечает только потому, что на самом деле так и не отвел глаза. И на мгновение кажется, что Джейк вот-вот заговорит… но тот лишь молча отворачивается обратно.
Майлз чертыхается вполголоса.
— Слушай, твоя игра в молчанку уже в печенках сидит, — бросает он, качая головой. — Долго еще дуться будешь, Салли?
Джейк фыркает, закатывая глаза к небу.
— Не дуюсь я, — отвечает он, явно переигрывая с серьезностью.
По лицу Майлза расползается победная ухмылка.
— Ну ничего себе. Он говорит!
Джейк не удостаивает его ответом. Просто шагает себе дальше, а Майлз пристраивается рядом, плечом к плечу, сокращая дистанцию до минимума.
— И чего ты опять замолк? — негромко спрашивает он, лениво поддавая ногой камень. — Прикидываешь, как списать старого пса в расход, капрал?
Сказал — и сам не понял, шутит или нет.
К чему еще были эти гляделки и молчание? Наверняка Джейк просто ищет место, присматривает удобный закуток для его могилы. Сегодня он явно задумал что-то недоброе. По-другому и быть не может.
Засмотревшись в пустоту, Майлз не замечает, как Джейк внезапно тормозит, и на всем ходу врезается в него. Он едва не летит на землю; пальцы сами собой хватаются за плечи Джейка в попытке удержаться. Тот не шевелится — стоит, понурив голову и застыв вполоборота. Нащупав под ногами почву, Майлз спешно убирает руки и делает два вежливых шага назад. На всякий случай.
— …Джейк?
Джейк отвечает почти шепотом, и Майлзу приходится затаить дыхание, чтобы расслышать тихие слова.
— И зачем мне…
Он словно бредит наяву, не замечая ничего вокруг, словно на миг унесся в своих мыслях куда-то очень далеко.
И лишь спустя пару секунд, медленно, он разворачивается к Майлзу.
В этом взгляде нет ни капли той угрозы, к которой Майлз готовился: его глаза распахнуты, в них столько боли и какой-то неприкрытой честности, что становится трудно дышать.
— В смысле… — Джейк с трудом подбирает слова. — Ты… изменился и… и Паук тоже это видит. Он только о тебе и твердит каждый день, постоянно что-то спрашивает.
Майлз прикусывает губу и опускает взгляд на светящуюся под ногами землю.
— Ага, — хрипло отзывается он. — Он парень что надо. Я просто… стараюсь ему соответствовать. — Майлз ведет плечом, чувствуя тяжесть этих слов. — Но, если откровенно, получается у меня пока не очень.
Вновь наступает тишина, и Джейк делает шаг ему навстречу.
— Да я и сам чуть не купился, полковник…
Майлз дергается, как от удара, резко вскидывая голову. Из его горла вырывается низкое рычание:
— Не называй меня так.
Джейк замирает, прижав уши к голове. Какое-то время он лишь молча сверлит его тяжелым, испытующим взглядом.
— Тогда не называй меня «капралом», — бросает он в ответ.
Майлз так не может.
Он не может. Он просто-напросто не выдержит.
Потому что голос Джейка вновь теплеет, пробирая своей нежностью до самой глубины. Он смотрит так спокойно и открыто, так выжидающе, словно еще мгновение — и он не сможет сдержать улыбку…
Майлз открывает рот, собираясь ответить, но все, что получается — лишь сдавленно вздохнуть. Его брови сходятся на переносице, хвост нервно дергается в сторону, а взгляд мечется, не в силах оторваться от глаз Джейка, лихорадочно пытаясь прочесть в них хоть что-нибудь.
Джейк тихо, едва слышно смеется, качая головой с каким-то ласковым сомнением. И подступает на еще шаг ближе.
Теперь они стоят даже слишком близко.
— И как тогда мне тебя называть? — Джейк выдерживает паузу, а после выдыхает:
— Майлз?
Внутри у Майлза все переворачивается. Звук собственного имени на губах Джейка дрожью отзывается по всему телу, прошивая позвоночник.
В том, как Джейк произносит его имя, есть нечто особенное. Голова чуть набок, губы разомкнуты, тело расслабленно и так… маняще близко. Хвост его покачивается из стороны в сторону почти играючи. Он смотрит так, будто ждет, когда до Майлза наконец дойдет.
Дойдет… что?
Взгляд Джейка медленно соскальзывает вниз, очерчивая линию шеи, и возвращается обратно.
Становится нечем дышать. Весь воздух в его легких внезапно накаляется.
Майлз вздрагивает, невольно ведя вперед ушами, дыхание перехватывает полностью. Он замирает, оглушенный этим взглядом, потому что все, что сейчас важно — это:
Джейк с ним заигрывает.
Понимание бьет по нему почти болезненно, внутри что-то воспламеняется, и Майлз больше не сомневается — он лишь отчаянно молит, чтобы это оказалось правдой.
Губы Джейка изгибаются, а в глазах пляшут искры от теплой усмешки.
— Я хотел…
— Повтори, — обрывает его Майлз.
Джейк затихает. А после, с выдохом, он делает последний шаг, сокращая последнюю дистанцию. Теперь они почти касаются друг друга грудью, и между ними остаются несколько ничтожных сантиметров. Джейк шепчет, едва не задевая его губы своими:
— Майлз.
И Майлз окончательно ломается.
Он движется так быстро, что они оба чуть не валятся с ног. Джейк врезается спиной в ствол дерева — Майлз нависает сверху, берет его лицо в ладони, большими пальцами обхватывая скулы. Их взгляды сталкиваются вновь, дыхание смешивается в одно.
Джейк тянется к нему, смыкая руки за спиной, по его телу пробегает дрожь — и это все, что Майлзу было нужно.
Майлз накрывает его губы своими. Джейк отвечает, выгибаясь навстречу всем телом.
«Боже, как хорошо», — бьется в его висках, пока они терзают друг друга снова и снова. Клыки скрежещут, сталкиваются зубы — так голодно и до безумия жадно. И Майлз изголодался. По-настоящему. До этого момента он не жил, а лишь существовал. С тех самых пор, как…
Черт. Да будто бы всю жизнь.
Майлз находит его руки и уводит их за голову, вжимая в дерево так сильно, что кора, наверное, царапает запястья, — а потом сцепляет пальцы намертво. С губ Джейка срывается глухой стон, когда Майлз впивается зубами в его шею, чувствуя вкус соли и чужого тела. Майлз понимает, что завтра здесь останутся следы — пускай. Пускай все видят.
Джейк — его.
И так было всегда.
Джейк тихо матерится на на’ви и снова стонет его имя, откидывая голову назад. Майлз чувствует, как пальцы Джейка впиваются в его ладони, накрепко переплетаясь, — и почти прощается с рассудком.
Майлз отрывается ровно за тем, чтобы поймать взгляд Джейка. Тот смотрит на него в упор из-под отяжелевших век — затуманенными, пьяными, но все еще такими ясными глазами. В них столько голого желания и жажды, что не разобрать, где кончается мука и начинается экстаз.
Джейк весь — один сплошной призыв, откровенный и ничем не неприкрытый.
Майлз вновь набрасывается на его губы, целует глубоко и до беспамятства, словно в него вселился демон. Джейк изгибается вперед, прижимаясь к нему вплотную, и его низкий, хриплый стон тонет у Майлза во рту. Их бедра сталкиваются; мгновенно, по венам Майлза летят искры. Джейк возбужден. Джейк возбужден, и Майлзу нужно…
Ему просто необходимо разобраться с этим. Прямо сейчас.
Его пальцы разжимаются.
— Майлз…
Видит Бог, Джейк знает, как выбить из него остатки разума.
Майлз падает перед ним на колени.
Его ладони скользят вниз, ногтями задевая кожу, и замирают на узких бедрах. Повязка Джейка натянута уже почти до предела, и под тонкой тканью отчетливо виден его контур. Майлз носом прижимается к ложбинке между пахом и бедром и делает глубокий вдох.
Терпкий мускус, возбуждение, свежесть хвои…
Джейк.
Запах немного не тот, что раньше, и на миг Майлз поражается тому, как прочно в нем засело это «раньше». Аромат дурманит, как наркотик, отдаваясь глухой болью в собственном паху. Он изнывает от желания, но ему плевать. Это совсем не важно.
Все, что важно — это Джейк. Здесь и сейчас.
Пальцы Джейка ложатся на его лицо, обхватывают челюсть, поднимаются к вискам — они дрожат, совсем несильно. А может, и сильно.
— Майлз, тебе не обяза…
— Не надо, — хрипит он почти сорванным, неузнаваемым голосом. — Просто позволь мне.
Он слышит — нет, он чувствует, как Джейк судорожно выдыхает, вжимаясь спиной в ствол, как сотрясается все его тело. Чувствует и прикосновение большого пальца на своей щеке — как тихое и ласковое разрешение. Майлз прислоняется лбом к его животу и оставляет нежный поцелуй в самом центре. Его хвост неподвижно лежит за спиной.
Лес исчезает. Остается только Джейк.
Рывок за узел, и повязка падает под ноги. Член Джейка вырывается наружу — твердый, с рельефными гребнями снизу, налитый темным цветом. Почти такой же, как и у него. С кончика уже стекают густые, жемчужно-перламутровые капли, слабо мерцающие в полумраке леса. Глядя на это, Майлз издает низкий, животный стон — совсем как дикий зверь.
Терпения на игры не осталось. И до этого особо не было.
Он медленно вбирает Джейка до самого основания, растягивая губы и лаская языком каждый изгиб. Бедра Джейка инстинктивно дергаются вперед, но Майлз крепко прижимает их обратно к дереву, довольно рыча вокруг горячей плоти, заполнивший весь его рот.
— Блять… Майлз…
Джейк мелко дрожит в его руках. То, как он выстанывает его имя, заводит Майлза до предела, но он давит в себе ответный порыв. Намеренно не обращает внимания.
Майлз принимает его глубже. Берет все дальше и дальше, пока не кончается воздух, пока головка не упирается в самое горло. И лишь тогда мышцы, наконец, расслабляются — повинуясь давней, почти забытой памяти.
Те тесные казармы, те быстрые, отчаянные встречи. Майлз носом утыкается в темные волосы в паху, заглатывая Джейка полностью и втягивая щеки с мокрым, бесстыдным звуком. Он смотрит на солдата, чувствуя, как распирает горло, и видит, как красиво искажается его лицо. Тот едва дышит: брови сошлись, челюсть отвисла, в глазах — чистый огонь и наслаждение. Майлз останется зарытым в этих волосах и не позволит себе задохнуться слишком рано.
Сейчас все по-другому. И все равно — один в один.
Майлз упивается каждым глотком той терпкой патоки, что излучается из Джейка — такой густой, что идет кругом голова. Он водит головой вверх-вниз, каждый раз ласково обвивая языком головку и задевая носом кожу. Джейк заполняет собой все пространство, растворяет в своем солено-сладком, дурманящем тепле. И Майлз был бы готов всю жизнь ходить голодным, питаясь только им одним.
Пальцы Джейка вцепляются в его волосы, тянут до боли, хвост мечется и крепко оплетается вокруг его плеча. С каждым резким вдохом, с каждым вздрагиванием плоти на его языке, узоры на коже Джейка ярко вспыхивают и переливаются светящимся сиянием.
Звуки, вырывающиеся из Джейка, его жар, ощущение его тела — все это накрывает с головой, слишком остро отдавая прошлым. Слишком остро и одновременно — недостаточно. Жажда выворачивает Майлза наизнанку, дрожь от позвоночника бьет прямо в пах, спускаясь к его собственному, отчаянно твердому члену. Но он сдерживается, гасит желание на корню. Идет наперекор всему, чего так яро просит его тело.
Майлз слегка отстраняется, губами все еще касаясь влажной, горячей головки.
— Посмотри на меня.
Джейк дышит тяжело, прерывисто, жадно глотая воздух. Голова его откинута назад, прижата к стволу дерева, а веки плотно сомкнуты. Один последний судорожный выдох, и он подчиняется. Его глаза распахиваются, сразу же находят Майлза: зрачки огромные, тяжелые, почти утопившие янтарь в темном дурмане — и все это с ним сделал Майлз. Только он. Так чертовски красиво. И так невыносимо правильно.
Он вновь ныряет вниз — быстрее, голоднее, сжимая горло и не отрывая глаз от Джейка. Одна его рука обхватывает мошонку, разминая и надавливая пальцем на чувствительную кожу. Джейк стонет — громко, на весь лес, — и Майлз ощущает, как его бедра снова дергаются, как тот дрожит и выгибается в его руках.
— Майлз… Черт, я больше не могу. Я скоро…
Но Майлз не останавливается, не замедляет темп. Ему нужно — нет, жизненно важно довести Джейка до самого края; увидеть, как тот рассыпается на части. От него одного. Почувствовать на вкус, принять в себя все до последней капли — как подтверждение того, что он еще не прогнил окончательно.
Хвост Джейка обвивается вокруг него еще сильнее, пальцы впиваются в затылок, путаются в волосах. Джейк дергается, толкаясь невпопад, беспорядочно и рвано. Остатки его выдержки рушатся прямо на глазах, пока он, совсем уже не сдерживаясь, трахает рот Майлза.
Майлз позволяет ему это, шире открывает рот. Он готов взять все — все, что бы Джейк ему ни дал. Стать для него всем.
Когда Джейк наконец кончает — с его губ срывается еще одно проклятье на на’ви и имя Майлза, переходящее в сдавленный хрип.
Горло обжигает густым, горячем семенем, и он глотает жадно, с благодарностью, выдаивая Джейка до конца, вылизывая его дочиста. Он не останавливается, пока Джейк вновь не содрогается всем телом, теперь уже от переизбытка ощущений — руками упираясь ему в плечи, пытаясь оттолкнуть от ставшей слишком нежной кожи.
Майлз не спешит его отпускать, грея в своем рту еще мгновение и бережно смакуя отголоски до последнего, пока Джейк не начинает жалобно скулить и оттеснять его настойчивее, не в силах больше выносить эту ласку. Только тогда Майлз отстраняется. Губы его горят, на подбородке влажный блеск. Он поднимает голову.
Джейк смотрит на него так, словно перед ним — нечто священное. Он осторожно проводит пальцем по опухшим губам Майлза, смахивая каплю.
— Ты… — голос Джейка совсем сорван. — Ты же так и не…
— Все нормально, — Майлз качает головой, и он действительно так считает.
Его член все еще болезненно ноет под повязкой, но Майлз даже и не думает прикасаться к себе. Сейчас не его очередь. Не этой ночью, не сегодня. Черт, да может, и никогда — если Джейк того захочет.
Джейк дрожаще выдыхает, проводя рукой по его волосам.
— Иди сюда.
Майлз не спорит. Не говоря ни слова, он вытирает подбородок и поднимается с колен, пока снова не оказывается прижат к Джейку всем телом. Они соединяются, точно две части пазла: кожа к коже, грудь к груди; руками оплетая спины, хвостами находя знакомые изгибы.
Сквозь тишину просачиваются звуки ночи. Крики лесных зверей вдали, шелест ветра в кронах. Но Майлз чувствует лишь мерное, горячее дыхание на своей шее.
Он зарывается лицом в мягкие волосы и притягивает Джейка к себе, вдыхая полной грудью. Возбуждение никуда не делось, но переменилось — стало более спокойным, приглушенным. И что-то еще… Этот запах, который Майлз узнает из миллиона прочих, потому что хранит его в сердце как самую бесценную святыню.
Низкий, хриплый шепот Джейка обжигает его ухо:
— Мне тебя не хватало.
Майлз на секунду застывает. Затем чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть Джейку в лицо.
По телу разливается тепло, и становится так просто забыть про годы, про войну, про то, как сильно они изменились. Так просто взять его лицо в ладони, уткнуться носом в его щеку и едва слышно пробормотать:
— Господи, Джейк… — Майлз выдыхает ему в кожу. — Мне тоже тебя не хватало, малыш.
Кто бы знал, что правда может быть такой простой. Даже та, от которой прежде хотелось лезть на стену.
Джейк сглатывает, и в его глазах проступает невыносимая тоска. Внутри все стягивается в тугой узел.
— Я скорбел, — тихо произносит он. — Когда тебя не стало…
Голос трескается, а слова обрываются, будто их кто-то придушил прямо в горле. Пальцы Джейка до боли сжимают его плечи.
— Знал, что не имел на это права, и все равно скорбел.
На глазах Джейка наворачиваются слезы — слишком внезапно, горько, слишком честно. Одна из них, слабо мерцая, бежит по скуле вниз и тихо падает под ноги, в мох. Майлз провожает ее взглядом, как в замедленной съемке.
Кажется, он не может дышать. Не может шевелиться. Теперь ему уже не отвернуться и не скрыться.
Некуда больше отступать.
На одно безумное мгновение инстинкт вопит ему: беги. Оттолкни Джейка, рвани в темноту, притворись, что ничего не было — вычеркни этот момент из памяти. Но хватка Джейка слишком крепкая, а хвост мертвой петлей сжимает ногу, и Майлзу не под силу освободиться.
Сердце в груди сводит, будто железными тисками.
— Прости, — хрипит он, задыхаясь. — Прости меня, Джейк, я…
Он сам не понимает, за что конкретно молит о прощении. Просто плотину прорвало, и сдерживать слова больше нет сил.
Майлз ощущает дрожь в своих руках, когда ласкает лицо Джейка.
— Прости, — твердит он вновь и вновь, целуя исступленно его скулы и виски, стирая губами слезы. — Прости, что оставил тебя тогда. Прости, что вернулся таким… неправильным. Прости за твою скорбь. Прости меня, мне так чертовски…
Он не может остановиться.
Каждое слово, что сочится словно кровь из вскрытых ран, он запечатывает поцелуем — в скулу, в шею, в чувствительную кожу за ушами. Руки его сжимаются все крепче, и он притягивает Джейка к себе, пока между ними не остается и миллиметра лишнего пространства. Хвосты переплетаются, свиваются живым узлом.
Джейк лишь молча слушает, давая этому потоку полностью иссякнуть. Он крепко держит Майлза за плечи и шею, тело его дрожит, дыхание сбивается, а слезы смешиваются с влажными следами поцелуев.
Майлз изливает все, что накопилось, до хрипоты, до полной немоты. И наконец, Джейк судорожно выдыхает, ласково касаясь основания его косы. Буря внутри Майлза утихает.
— В этом нет твоей вины, — шелестит голос Джейка. — Я просто хотел бы… чтобы все было иначе.
Слова отдают горечью пополам со светлой грустью. Тоска не унимается, но когти свои разжимает.
Майлз прижимается к губам Джейка долгим, трепетным поцелуем, с привкусом соли и прощения на языке.
— Знаю, — Майлз улыбается, и в этой улыбке — вся его боль. — Я тоже.
Дыхание Джейка согревает, словно луч солнца в полдень.
О Нейтири он не говорит. Не хочет больше ранить Джейка.
Они стоят так несколько минут, а может, и дольше. Джейк проводит по его косе и возвращается обратно, затем снова спускает руку вниз, очерчивая круги на его пояснице. Майлз отвечает тем же, запоминая кончиками пальцев каждый миллиметр его тела, будто заново знакомясь с ним.
Постепенно возбуждение притупляется, оставляя лишь тугое, ноющее напряжение в паху. Майлз издает рычащий, низкий звук и меняет позу, пытаясь справиться с этой резью. К себе он не притрагивается.
Не сейчас. Но, может, позже.
Может, сегодня ночью он сорвется, вспоминая это. А может быть, и нет. Может, он жаждет этой муки.
Чтобы хоть как-то отвлечься, Майлз выдавливает смешок. В его глазах блестит лукавство, когда он припоминает невольное признание Джейка.
— Значит… мой мальчик все-таки по мне скучал, а?
Джейк поднимает взгляд, и на губах его играет мягкая улыбка. Он берет Майлза за косу и осторожно тянет вниз, заставляя приподнять подбородок и посмотреть прямо в глаза.
— Вот только по возрасту я тебя обогнал, — тепло подначивает он. — Так что это ты теперь у нас «мой мальчик».
Майлз обнажает зубы в притворном оскале, но взгляд его остается нежным.
— Я все равно тебя старше, Джейк.
Хвост Джейка весело помахивает.
— Пятнадцать лет в отключке не считаются. Я с тобой сравнялся, старик.
Майлз заходится в негромком хриплом смехе. По-настоящему, от души. И снова поддается вперед, прижимаясь лбом к его лбу.
— Для тебя, может, и прошло пятнадцать лет, — шепчет он почти в самые губы. — А для меня все было как вчера…
Он выдерживает паузу, подсознательно готовясь к знакомой вспышке боли. Но ничего не происходит. Слова все еще саднят, но на дно больше не тянут. Джейк медленно ведет пальцем по его подбородку, глядя на него с какой-то невозможной теплотой.
— Целых пятнадцать лет, — бормочет Майлз, вжимаясь в него еще сильнее. — А у тебя все так же на меня стоит, малыш.
Он легонько прихватывает его за кончик носа зубами.
Улыбка на лице Джейка внезапно гаснет. Он закрывает глаза и замирает, откидывая голову назад. Его кадык судорожно дергается, когда он выдавливает из себя:
— Я раньше… ничего не чувствовал.
Майлз недоуменно хмурится.
— Ты о чем?
Глаза Джейка распахиваются, и зрачки его сильно расширены.
— Я не чувствовал ниже пояса ничего, — шепчет он дрожащим голосом. — Да, тело могло реагировать, и иногда я даже мог кончить. Но… я не поэтому…
Он умолкает, резко втягивая воздух.
— Ты смотрел на меня, будто все это не имело значения. Будто на меня вообще можно было так смотреть. Будто я — все еще я. И именно это… — он прерывисто вздыхает. — Именно это меня и доводило. То, как ты меня хотел.
Пальцы Джейка крепко сжимаются на его затылке.
— Ты.
Признание бьет его насквозь, как ледяной водой.
Майлз вспоминает каждую деталь их встреч в тесных каютах: как рьяно прогибался под ним Джейк, как вздрагивал от каждого касания, каким голодным блеском горели его глаза… И как сбивалось его дыхание, даже когда бедра Майлза почти не двигались. Он принимал все это за чистое наслаждение; гнался за этими звуками, за этим взглядом, и искренне гордился тем, что мог доставить Джейку такое удовольствие.
А Джейк ничего не чувствовал. Ему был нужен только Майлз.
Его одержимость, его близость, тот огонь — Джейку просто нужно было ощущать себя живым. И чтобы его видели — по-настоящему. Джейк хотел его так сильно, что тело тоже подчинялось.
Джейк хотел его — за него самого.
У Майлза перехватывает горло. В глазах темнеет, и внутри все окончательно сдвигается с привычной оси.
Как будто щелкнули переключатель. Чувство пускает корни глубоко — глубже вины, сильнее всякой одержимости. Это не…
Это нечто конечное. Как точка невозврата, что-то необратимое. Последняя деталь, которой не хватало, чтобы механизм замкнулся. И заклинил. Как абсолютная истина.
Ну что тут скажешь…
Он пропал. Без вариантов.
Мысль захлестывает без остатка, и Майлз понимает: он знал это всегда. Просто раньше она была наглухо заперта, а теперь все петли сорваны, и правду не загнать обратно в тень.
Джейк — его альфа и омега.
Все кончено. Назад дороги нет, как нет больше и нужды бороться — он слишком ясно это осознал. Правда выжигается на самом сердце, и Майлзу больше не нужно притворяться, будто выбор у него когда-то был.
Он принадлежит Джейку. Его цепной пес. Навечно.
Что бы ни ждало их впереди.
Майлз вновь прижимается лбом к Джейку и смыкает веки. Сквозь губы прорывается нелепый всхлип, похожий на смешок — звук полного смирения.
В его сегодняшней неудовлетворенности кроется странная ирония, какой-то извращенный высший суд. Мысль глупа и отдает самотерзанием, но все равно он спрашивает себя: сколько еще раз он себе откажет, чтобы восстановить баланс? Сколько раз выберет боль вместо облегчения? Как отчаянно теперь ему необходимо дарить Джейку наслаждение, искупая вину за все то время, когда даже и не думал интересоваться чужими чувствами.
Джейк берет его лицо в ладони, заставляя вернуться в реальность.
— Майлз, я ни разу ни о чем не жалел, — шепчет он в узкое пространство между ними.
Майлз хмыкает, тише на этот раз. Повел бы он себя иначе, знай тогда правду? Да ни черта.
Ведь он был нужен Джейку. Вот и все. Голод в тех глазах был настоящим, и значение имело не что Майлз делал с его телом, а то — чьи это были руки.
В нем снова что-то вспыхивает.
И Майлз не думает — он просто делает. Рука ныряет вниз и накрывает член, все еще горячий, гладкий от его слюны. Он медленно ведет ладонью вверх, лаская большим пальцем самый кончик, раз, другой — и Джейк твердеет вновь всего за несколько секунд.
Джейк захлебывается вдохом, тело его само подается навстречу этой ласке.
— Майлз…
— Тише, — голос опускается почти до благоговейного шепота. — Теперь ты почувствуешь. Я дам тебе почувствовать. За каждую секунду, что ты упустил тогда.
Пламя разгорается, точно по сухой древесине.
Он двигает рукой быстрее, выкручивая кисть на каждом движении вверх — теперь-то он знает, как Джейку нравится на самом деле. Свободная рука скользит назад, за спину, огибает и сминает ягодицы, пока не нащупывает узкое, податливое кольцо мышц. Там уже скопилась смазка, и Майлз, лишь раз коснувшись входа, медленно проталкивает палец внутрь.
Джейк выгибается дугой, заходясь во рваном вдохе. Его пальцы вцепляются в плечи, а ногти вонзаются в кожу так сильно, что Майлз шипит от боли, стискивая зубы, но останавливаться и не думает.
Все горит, о Боже, как же все горит.
Он добавляет второй палец, подгибает и разводит их, растягивает и ласкает изнутри, ни на миг не прекращая движений другой руки. Лицо Джейка искажается, он зажмуривается, раскрывая рот в беззвучном крике, который переходит в громкий, потрясенный стон. Границы между наслаждением и агонией полностью стираются, переплетаясь вместе в тугой узел. Джейк больше не контролирует свои движения — он мечется, то толкаясь в ладонь Майлза, то насаживаясь на его пальцы, окончательно запутавшись в собственным желаниях.
Майлз наваливается на него всем весом, своим телом пригвождая Джейка к дереву, и выверенно трется своим членом о бедро, создавая дополнительное давление.
Не для себя. Сегодня он о себе не думает.
Все это только ради Джейка: больше пыла, больше жара, больше огня — до самого предела. От натиска из горла Джейка вырывается надломленный, скулящий звук.
— Все те ночи, — рычит Майлз прямо в его губы, не сбавляя темпа рук, — ты позволял мне брать тебя все те ночи… только чтобы я не прекращал на тебя смотреть. Чтобы хотел тебя. — Майлз впивается зубами в его губу и тут же утешает поцелуем. — Никогда больше. Ты меня слышишь, малыш? Больше, блять, никогда.
Если бы Майлз мог, он бы с радостью сгорел в этом пожаре заживо.
Ногти Джейка царапают спину, остро и резко. Хвост плотно обвивается вокруг пояса Майлза, притягивая его ближе. Майлз ловит каждое биение, каждый трепет, каждую судорогу — все, что прорывается сквозь саму сущность Джейка. Он впитывает в себя все.
Он жаждет — о, он жаждет — просто развернуть его, заменить пальцы на член, засесть в нем глубоко и трахать Джейка до потери пульса.
Но эта ночь — его алтарь.
Майлз обрушивается на его губы в жестком, властном, мокром поцелуе. Их языки сплетаются, зубы стучат, и нежности здесь больше не осталось. Он вновь кусает Джейка за губу, а после прячет лицо в его волосах, заходясь в тихом, лихорадочном шепоте его имени.
С губ Джейка срывается высокий, надрывный крик, и он хватается за спину Майлза, как утопающий за соломинку. Майлз продолжает двигаться, вдавливая его в ствол с каждым толчком; его рука работает все быстрее, пальцы внутри сгибаются — и Джейк окончательно теряет связь с реальностью.
Джейк кончает второй раз с неистовым, сорванным «Майлз!», бьясь в его хватке и тесно, горячо сжимая пальцы внутри себя. Майлз удерживает его на этом пике, прекращая ласку только когда Джейк начинает мелко дрожать, поскуливая в изгиб его шеи от излишней чувствительности.
Майлз замедляется, а затем и вовсе останавливается. Плавно, он вынимает пальцы и разжимает руки, но не отстраняется — лишь баюкает в своих объятиях, бережно поглаживая распухшую головку, пока Джейк жадно хватает ртом воздух на его плече.
Он сам все еще тверд как камень — возбуждение бьет по нервам, превращая каждую секунду в изощренную кару. Не выдержав, он в последний раз наваливается на бедро Джейка, и с глухим рыком заставляет себя замереть.
Рука Джейка слабо скользит вниз, касаясь напряженной плоти сквозь повязку, безмолвно предлагая помощь.
Майлз перехватывает ладонь, поднимает и нежно прижимается к ней губами.
Не сейчас.
Пытается сказать он одним лишь взглядом.
У нас есть время. Целых пятнадцать лет разлуки, которые нам нужно наверстать.
Улыбка Джейка расцветает медленно, во взгляде его столько покоя и невыносимой нежности, что у Майлза щемит в груди.
Джейк притягивает его к себе, пока они вновь не становятся единым целым. Сердца колотятся ребро к ребру, хвосты сплетаются мертвой петлей, и Джейк протяжно выдыхает, уткнувшись ему в волосы.
Майлз остается изнывать от боли — на грани, на пределе,
Но полностью счастливым догорать.