Work Text:
Астрея страдает, и её муки — что клетка два на два, без окон и дверей. Астрея мечется в своём заточении, бьётся о стены, ломает ногти, рвёт нежную плоть, не может расправить крылья — полые кости трескаются и выгибаются под немыслимым углом.
Баал смеётся и не говорит: “Из нас двоих в темнице сижу я”.
Баал смеётся, ловит искалеченное тело, с безжалостной силой расправляет чужое, давно сросшееся крыло и говорит: “Ничего не изменилось”.
Просто раньше она долго-долго страдала как мать, чьи дети до крайности нерадивы и чужды её светлой нежности, теперь же эти дети её ещё и отвергли — также, как отвергали своих близких и самих себя, не изменившись ни на каплю.
Но, коль воплощённый свет так склонна убиваться — её воля возводить себе клетку в сердце истинной тюрьмы. Как бы не была тесна темница, в ней для порождения Шепфа всегда найдётся место.
Нашлось.
Баал своими руками собрал истерзанного ангела по кускам, истекая ненавистью, но суть — её свет — не тронул.
Лишь склонился, опалил дыханием — лютым огнём, смрадом крови, жгущим холодом, — и улыбнулся. Лишать кого-либо повода для муки — такое неуважение к чужой воле. Демоны безмерно деликатны с искренними желаниями чужих сердец — в отличие от.
Он принял её и такой — отродьем Шепфа. И, будь в его сути свободное от ненависти место, задумался о том, что Шепфомалуму стоило поучиться у брата творить свои игрушки так, чтобы те не ведали ни удовольствия, ни удовлетворения. Какой подход.
Но первородный демон едва ли вспоминает своего создателя. Его мысль — ненависть, которой нет начала и конца, и первородный ангел, искупавшись в ней, стала его — ровно с той минуты, как Шепфа не подумал о том, чтобы откликнуться на разбитый вой.
Астрея мучается от того, что рядом яд.
Астрея уходит.
Астрея мучается, что ушла.
Астрея возвращается.
Астрея мучается, что вернулась.
Баал не кусает её шею, лишь дышит. Его дыхание смешивается с алым туманом и тает в звуке цепей.
— Ну же, каким ты меня сейчас видишь?
Астрея терзается, она не помнит: каким Баал предстал перед ней, какими руками касался, какими губами говорил такие вещи, что даже слушать их было до крайности неверно. У него сотни обличий, ему легко предстать самым нуждающимся в ней человеком, самым светлым ангелом.
Но светлейшая Астрея так, конечно же, не может. Если смотреть на кого-то, быть с кем-то, то непременно видеть истинное лицо.
И снова Астрея страдает.
Странный повод лить слёзы — суть своего дражайшего создателя она ведь также не увидела.
Мир людей, примеряя новые маски на всё то же лицо, не стал к ней добрее, а древние раны так и не зажили по-настоящему, но любимые дети Астреи видят лишь её дивную красоту.
Баал видит переломанные крылья, ведёт ядовитым языком по рваным ранам — те закрываются, но всё также болят.
Глаза Астреи влажные, сияющие — и она сворачивается в чёрной рогатой тени.
Во всех мирах для светлейшей, чистейшей нашлось лишь одно место, где её… Не терзают? Не изводят?
Ложь. Ложь. Много звеньев сладкой лжи.
И всё же укромное место подле чернейшего существа — одно такое, где брошенный ангел может ощутить…
…ещё одну ложь.
Там, где тьма, не может быть света. А значит — не может быть хорошо.
...Единственное место, где получается дышать, не захлебнушись кровавой пеной — только слезами, которые, кажется, уже вечность как разучились не проливаться.
Бесполезная влага так сладка на вкус.
— Скажи мне правду. Больнее, чем мои дети, ты не сделаешь.
Как нужно отчаяться, чтобы молить об истине лжеца?
Он склоняется над ней, вечная улыбка — вечный оскал. Он снова любуется её страданиями. Он снова вводит в заблуждение: будто не ждёт, что она станет лучше.
Исправится. Исцелится. Примет слово тьмы.
— Прекрасный ангелочек, я почти ощущаю восторг, как ты научилась искусству самообмана.
Иного от демона не получить.
И именно под его источающим жар ненависти, от которой стыла кровь, дыханием, сердце светлейшей из светлейших бьётся и болит, а не трепещет изорванными кусками.
Астрея опускает голову на чужую грудь и обмякает, эгоистично переставая лить слёзы и молит за весь мир.
В месте, где демон с вечной улыбкой бесстыдно лжёт о…
…как же
невыносимо
жить
В тесной монастырской келье Астрея дышит полной грудью, лёгкие заполняет воздух — земная чистота, молитвы послушниц, горечь лекарственных трав, нежность роз из скромного сада.
Астрея молится, молится, молится.
Воздух покидает лёгкие, остаётся лишь удушье.
Астрея возвращается, от неё пахнет сандалом, чужой верой, родным отчаянием.
Она падает в объятия под звон цепей, а он не произносит: “Я же говорил”.