Work Text:
Саймон Райли летел, тяжело рассекая пропахший соляркой воздух мощными взмахами крыльев. До базы они добрались уже в сумерках, и Гоуст был совершенно вымотан этим ужасным, бесконечным днём. Всё тело — от усиков до кончиков лап — гудело, но усталость сейчас ощущалась чем-то далёким и несущественным. Впереди был дом, а в лапах — склизкая, восхитительная тяжесть.
Шестью цепкими конечностями он держал спящего Джонни — бережно, до дрожи в хитиновых сочленениях, будто эта розовая макаронина была слеплена из тончайшего хрусталя, а не из тренированных мышц и бесконечного шотландского долбоебизма.
Гоуст таскал его на себе постоянно. И не только потому, что Мактавиш, при всей своей неиссякаемой вере в собственное величие, был объективно хуёвым бегуном — кольчатая анатомия вообще не располагает к марш-броскам, сколько ни качай сегменты.
Нет, Саймону просто жизненно необходимо было чувствовать этот податливый, прохладный вес на своей груди. Когда Джон прижимался к его мохнатому брюшку, мир, наконец, переставал быть хаотичной бессмысленной помойкой и обретал подобие порядка: вот цель, вот враг, а вот здесь — прямо под лапами — единственное, что имело смысл защищать.
Но сейчас каждое движение его тяжелых, густо покрытых чешуйками крыльев отзывалось в груди глухой ядовитой яростью на самого себя.
Защитник херов. Легенда спецназа. Элитная, блядь, бабочка-переросток.
Не уберёг, не справился, не защитил — и едва не потерял своего Джонни.
Саймон мысленно поливал себя такой отборной бранью, что любой грузчик из Глазго уважительно заткнулся бы и начал конспектировать. Внутри всё до сих пор клокотало от желания выдрать себе усики с корнем за то, что произошло на той проклятой крыше. Перед каждой фасеткой его сложных глаз до сих пор стоял этот ёбаный стоп-кадр: сорока, треск разрываемой плоти и тошнотворная лёгкость, с которой половина его жизни унеслась в клюве пернатой твари.
Соуп, продрыхший всю дорогу, сонно зашевелился и тихо зачмокал, словно почувствовав близость дома.
Живой. Господи, живой.
Райли до сих пор не мог до конца поверить в это.
Он уже успел узнать, на что похож мир без Джонни.
Всего на несколько мгновений — пока камнем падал следом за ним, пока подхватывал обрубок тельца у самой земли, пока смотрел, как жизнь вытекает из него вместе с каким-то прозрачным дерьмом. Но этих мгновений хватило, чтобы Саймон навсегда, блядь, запомнил: без этого наглого шотландского беспозвоночного вокруг только холодная, серая, абсолютно бесполезная хуйня, в которой не за что зацепиться и нечем дышать.
И теперь он прижимал к себе то, что осталось от Мактавиша, с какой-то больной, агрессивной нежностью. Всё внутри него ныло от желания засунуть червяка себе под хитин, в самую глубь, в пульсирующее нутро между гемолимфой и внутренностями, чтобы ни одна сраная птица больше не смела его касаться.
Он сканировал каждую тень внизу, ища только повода выпустить кишки любому, кто просто косо посмотрит в сторону его пары.
— Сай, ты меня сплющил до состояния блинчика, — довольно выдохнул Джон, ткнувшись передним сегментом в его грудь. — Я, конечно, за любой BDSM, но мне еще нужно как-то дышать.
Гоуст судорожно дёрнулся и медленно ослабил хватку — совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не раздавить это болтливое чудовище к чёртовой матери, но и не дать ему ни единого шанса выскользнуть.
— Не ёрзай, Мактавиш, — хрипло прогудел он. — Будешь извиваться — замотаю тебя в кокон до конца отпуска. Будешь там сидеть и регенерировать в тишине.
Джон тихо хихикнул, явно принимая угрозу за высшее проявление романтики.
Ненормальный.
Абсолютно ебанутый червяк.
Саймон сделал последний мощный рывок, сложил крылья и нырнул в пахнущую сухим мохом темноту их жилища.
***
Командование выделило им шикарное дупло на территории базы — просторное, сухое и выходящее на светлую сторону, где по утрам можно было греть брюшко под первыми лучами солнца, никого не стесняясь и не боясь, что сверху кто-нибудь нассыт.
Они жили там вдвоём. Как настоящая пара.
И это, если честно, было нихуя не обычно даже по меркам их насквозь поехавшего мира, где британская армия тратила деньги налогоплательщиков на обучение дождевых червей диверсионному делу.
Всё-таки разные типы. Гоуст — сложный, закованный в хитиновую броню членистоногий. Соуп — мягкий, голый, влажный кольчатый червь. Эволюционно они разошлись где-то в районе кембрийского взрыва, и с тех пор их пути редко пересекались в спальне.
Более традиционно настроенные коллеги посматривали на них с тем особым выражением ебала, в котором брезгливое любопытство мешалось с плохо скрываемым желанием обмусолить чужую личную жизнь за ближайшей компостной кучей. Особенно всякие высокоморальные жуки и социально одобряемые муравьи, предпочитавшие трахаться исключительно в пределах своего вида и смотрящие на остальных, как на говно. На их фоне Саймон и Джон выглядели как какая-то биологическая диверсия, результат скрещивания атомной электростанции с весенним обострением.
Впрочем, в открытую никто особо не пиздел.
Не тогда, когда рядом маячил огромный бражник размером с вертолет, способный одним ударом крыльев превратить среднего таракана в питательную пасту.
Саймону было глубоко насрать на межвидовые предрассудки. Он вообще редко обращал внимание на мнение кого-то, кроме капитана Прайса и, разумеется, своего биологически нецелесообразного партнёра, который, казалось, был создан исключительно для того, чтобы нарушать всевозможные правила — природы, логики, техники безопасности и элементарного здравого смысла.
Когда твоя жизнь коротка, как первый секс девственника на заднем сиденье отцовской тачки, а каждый боевой вылет может стать последним, быстро перестаёшь париться о всякой хуйне типа:
А нормально ли любить шумного шотландского червяка, который жрёт землю, матерится как сапожник и пытается флиртовать даже в состоянии полураспада?
Ответ был простым.
Да. Абсолютно, блядь, нормально.
Газ однажды не удержался.
— Может, тебя просто тянет на гусениц? — задумчиво выдал он во время очередной совместной вылазки. — Ну знаешь. Гусеницы же дети бабочек. Очень интересный набор психологических девиаций, Райли.
Саймон тогда чуть не открутил ему голову. Удержался только потому, что Джонни, услышавший эту хуйню, зашёлся таким стаккато радостно хлюпающих смешков, что жажда возмездия просто захлебнулась в этом звуке.
Газ был идиотом.
У пауков вообще отсутствовала стадия гусеницы. Из яиц у них вылуплялись сразу миниатюрные копии взрослых особей, такие же кусачие и говнистые. Так что Гэррик понятия не имел, о чём говорил — просто нёс хуйню с видом эксперта.
Соуп ни хера не был похож на гусеницу.
Гусеницы — это недоделки. Временные, жирные, линяющие полуфабрикаты, которые прячутся в коконы, чтобы когда-нибудь, может быть, стать чем-то нормальным. Они — черновик, набросок, хуёвый первый дубль, который запустили в производство, чтобы потом переделать.
А Соуп был готовым продуктом. Завершённым. Идеальным. Таким, каким природа его и задумала в порыве абсолютного вдохновения.
Саймон осторожно опустил своего укороченного сержанта на толстую, пружинящую подстилку из мягкого мха и сухих листьев. Лапы наконец-то освободились от драгоценной, такой правильной тяжести, и по телу разлилось острое, мучительное облегчение.
Дома.
В безопасности.
Не нужно больше разрывать воздух ноющими крыльями. Не нужно судорожно сканировать горизонт, выискивая подозрительную тень. Не нужно каждые пять секунд панически проверять, дышит ли его червяк, не начал ли снова истекать этой прозрачной внутренней дрянью.
Соуп недовольно засопел, явно не желая слезать с ручек.
Ему тоже это нравилось. Нравилось часами висеть у Гоуста на груди, прижимаясь скользким брюшком к густому меху. Нравилось тереться об него сегментами, сворачиваться уютной спиралью между лап и довольно подрагивать кончиком хвоста. Нравилось, когда его таскали, гладили, придерживали, укрывали тяжелыми, пахнущими ночью крыльями.
Мактавиш вообще был патологически тактильным существом. Настолько, что иногда Саймону казалось: если перестать трогать этого червя хотя бы на час, тот просто начнёт чахнуть от недостатка физического контакта. Съёжится, побледнеет и драматично сдохнет, прошептав на прощание: «ты меня не обнимал целых шестьдесят минут, вот я и… не выжил».
Соуп тянулся к нему — и внутри у Саймона что-то болезненно смялось.
Больше всего на свете он хотел остаться с ним сейчас. Хотел рухнуть рядом, прижать к себе это маленькое — слишком, блядь, маленькое теперь — тело, закопаться в его влажную прохладу и слушать, как Джонни ворчит, дышит, шевелится. Убедиться ещё тысячу раз, что он здесь. Что живой.
Взгляд невольно дёрнулся вниз — но Гоуст сразу же отвёл глаза. Он не мог заставить себя посмотреть туда, где его великолепный, длинный червяк теперь резко обрывался тупым, наскоро затянувшимся обрубком. Не мог смотреть на прямое свидетельство того, как он облажался, как близко была пустота, в которой он едва не остался один.
По меркам самого Райли — жёсткого, негнущегося членистоногого — такое ранение означало медленную мучительную смерть. А Мактавиш выжил. Каким-то ёбаным, противоестественным чудом выжил. И теперь ему нужно было лежать здесь, в тепле и безопасности, восстанавливать силы и спокойно регенерировать. А сходящий с ума от ужаса бражник будет этому только мешать.
Райли заставил себя сделать шаг назад. Потом ещё один. Лапы будто приходилось выдирать из липкой смолы.
Как у лейтенанта, у него оставалась ещё целая гора унылого армейского дерьма после операции: отчёты, разбор полётов, проверка снаряжения и разговор с командованием — привычная, тупая механическая работа, в которой можно было спрятаться от этого кошмара. Если занять мозг цифрами, приказами и чужими голосами — может, он перестанет снова и снова прокручивать тот момент. Иначе — если он останется здесь, если не придумает себе срочный, важный предлог свалить — он задохнётся. От собственной беспомощной ярости. От этого разрывающего чувства вины, которое скреблось внутри жёсткими лапками.
Но стоило ему отступить к выходу, как в брюшке заворочалось мерзкое, липкое ощущение неправильности. Будто он оставляет без присмотра что-то хрупкое, жизненно важное и катастрофически склонное вляпываться в неприятности даже в границах собственного дупла.
Мактавиш мгновенно почуял предательство.
— Ты куда это собрался? — насторожился он, приподнимая передние сегменты.
— Дела, Джонни. Отчёты сами себя не напишут, — Саймон попытался вернуть голосу лейтенантскую сталь, но пушистые усики малодушно дрогнули, выдав его с головой. — Лежи. Восстанавливайся. Это приказ.
— Даже не думай! — возопил червяк. — Я раненый! Мне положен уход! Внимание! Забота! А ты хочешь бросить меня одного, инвалида беспомощного, и улететь по своим ебучим делам?!
— Ты не беспомощный, — Саймон даже растерялся, отступая на полшага под этим яростным, абсурдным напором. — Ты…
— Я РАСПОПОЛАМЛЕННЫЙ ЧЕРВЬ, САЙМОН! — Джон ткнул своим обрубком в сторону бражника. — У меня даже жопы нормальной нет! А ты меня бросаешь!
— Прайс… — безнадёжно пробормотал Гоуст.
— ПРАЙС ВСЁ ПОЙМЁТ, ПОТОМУ ЧТО ОН НОРМАЛЬНЫЙ КЭП, А НЕ ЧËРСТВАЯ ЧЕШУЙЧАТАЯ ТВАРЬ, КОТОРАЯ БРОСАЕТ РАНЕНОГО ПАРТНЁРА РАДИ ГРËБАНЫХ ОТЧËТОВ!
— Я не чёрствая…
— ИДИ СЮДА, БЛЯДЬ, НЕМЕДЛЕННО!.. — Джон вдруг осекся, и его передний конец бессильно опустился на сухой лист. — Пожалуйста…
От этого тихого, надтреснутого «пожалуйста» Саймона переебало такой крупной дрожью, что хитиновые щитки на сочленениях клацнули друг о друга. Он вдруг отчётливо понял, что за привычной, громкой наглостью Мактавиша скрывалась та же паника, та же лихорадочная полярная стужа, которая гнала самого Райли прочь из дупла.
Соупу тоже было страшно. Ему, побывавшему в клюве сороки, сейчас до зареза нужно было уткнуться в душный серый мех своего бражника, почувствовать надёжную тяжесть его лап и убедиться: его не бросили, не посчитали бракованным, отработанным материалом.
Саймон просто не имел никакого права трусливо сбегать.
— Хорошо, Джонни, — глухо сказал он, присаживаясь на край подстилки. — Я здесь.
Мактавиш немедленно подполз к нему, сияя, будто только что выиграл войну за независимость Шотландии. Его напряженное тельце расслабилось, растеклось по мху, и передние сегменты начали выписывать плавные, гипнотические волны, то и дело ласково задевая мохнатые лапки лейтенанта.
— А теперь, — вкрадчиво промурлыкал червяк, — раз уж ты остался… может быть, займёшься мной?
— Джонни…
— Мне нужен осмотр, Сай, — Соуп вызывающе изогнулся дугой, демонстрируя брюшко. — И терапевтическая стимуляция. Немедленно.
Бледный, холодный лунный свет, пробивающийся сквозь вход, мягко ложился на его блестящую кожу — и Гоуст завороженно смотрел, не в силах оторваться от этой до безумия развратной, восхитительно прекрасной картины. Он застыл, пригвожденный к месту собственной слабостью.
И в этот момент рецепторы взорвались — червяк намеренно, агрессивно, без предупреждения шарахнул феромонами. Дупло заполнил густой, одуряюще сладкий шлейф, замешанный на запахе мокрой земли, свежей слизи и концентрированного возбуждения, который заставлял гемолимфу бешено бурлить в теле, а мышцы брюшка непроизвольно сокращаться в горячем, тягучем, мучительном желании.
Внутри всё рушилось, обваливалось тяжёлой лавиной. Словно всё это время организм был намертво сжат вокруг одной-единственной мысли: живой или нет?
А сейчас страх отступил.
Вот же он, этот невыносимый шотландский ублюдок — вместо того, чтобы тихо подыхать, нагло и грязно соблазняет его прямо на подстилке. Растягивается. Блестит. Пахнет течкой. Напрашивается.
Живой.
Живой.
ЖИВОЙ.
В самом прямом, плотском, трахательном смысле.
Вся эта удушающая тревога вдруг лопнула, с шипением переплавляясь в первобытный, голодный порыв. Каждая клеточка его массивного тела, которая только могла напрягаться под хитином, натянулась до предела, до звона, до боли. Маленький насекомий мозг Гоуста стремительно превращался в кашу, ведомый лишь древними, как сам мир, инстинктами.
Хотелось схватить. Прижать. Вмять в мох. Вобрать в себя всё это безумие: то, как Джон судорожно стискивает его собой, как бесстыдно, надрывно стонет и бьётся под его весом, заливая подстилку густым секретом в экстазе. Убедиться самым примитивным, самым животным способом — он здесь. Живой. С ним всё будет хорошо.
Его эдеагус — или попросту хер — под воздействием гормонального взрыва бешено запульсировал под хитиновыми пластинами и начал медленно, толчками выдвигаться наружу из половой щели, влажно поблескивая крупным, тёмным наконечником в полумраке дупла.
Заметив это, Соуп победно затрепетал каждой клеточкой своего бессовестного тельца и окончательно развалился на подстилке, подставляясь под тяжелую тушу бражника. Саймон навис над ним, уже готовый вставить, вогнать свой жесткий, болезненно напряженный член в эту податливую, истекающую смазкой плоть, но взгляд фасеточных глаз упёрся в тупой, резко обрывающийся кончик червячного хвоста.
Возбуждение смешалось с ледяным уколом ужаса. В памяти мгновенно ожил тот оглушительный, кошмарный треск — и Саймон судорожно отдёрнулся, резко отшатнулся, едва не запутавшись в собственных крыльях.
— Блядь… нет!
Какого хуя он вообще делает? О чём он думает своей поехавшей насекомьей башкой?
Мактавиш едва не сдох на его глазах всего несколько часов назад, а он уже лезет трахать его, как последний озабоченный ублюдок, у которого вместо мозга — один инстинкт размножения. Липкий, холодный ужас перед тем, что он чуть не натворил, что его собственная грязная, несвоевременная похоть могла причинить Джону боль и разорвать его заново, отрезвил мгновенно.
Соуп замер. Даже дышать, кажется, перестал.
— Что?
— Нет, — глухо, испуганно прорычал Гоуст, изо всех сил пытаясь втянуть член обратно в брюшко. — Нет, Мактавиш. Никакого секса. Твой хвост… у тебя полтела отсутствует, блядь. Твоя задница должна отрасти обратно. Всё. Мы ждём.
Соуп молча уставился на него, переваривая услышанное. А потом трагически ахнул.
— А-а-а, — протянул он убитым голосом. — Всё ясно.
Саймон похолодел. Он слишком хорошо знал этот тон — тон, означающий тотальную катастрофу.
— Джонни…
— Нет-нет, всё нормально, лейтенант, — с фальшивым достоинством заявил Соуп, демонстративно отползая на пару сантиметров и сворачиваясь в оскорблённое кольцо. — Конечно. Зачем тебе короткий бракованный червяк, если раньше был длинный и красивый?
— Что ты, блядь, несёшь?!
— Я теперь не такой элегантный. Моя новая фигура тебя не возбуждает. Я тебе противен, признай это, чешуйчатая ты сволочь!!!
В голосе зазвенели чистейшие истерические нотки. Картинные, разумеется — Мактавиш всегда был первостатейной драматической сукой, способной раздуть трагедию из любого пустяка, — но от этого не менее действенные. Потому что этот наглый червяк прекрасно знал все скрытые слабости и болевые точки Райли. И сейчас херачил по ним огромной ментальной кувалдой, не зная жалости.
Саймон физически не мог это слушать. Любовь к Джонни была его грёбаным фундаментом, единственной константой, которая вообще давала смысл его изломанной, бесполезной жизни. За последние несколько часов он, блядь, состарился на вечность и тысячу раз сдох, боясь, что потерял его навсегда.
— Мактавиш! — рявкнул он, и голос сорвался — на полпути между рыком и мольбой.
— Ты меня больше не любишь, — обречённо, с театральным, но оттого не менее раздирающим надрывом гнул свою линию Соуп, утыкаясь передним концом в мох. — Всё. Конец отношениям. Межвидовая любовь потерпела крах из-за дефицита сантиметров.
— Это неправда! — выкрикнул Гоуст, чувствуя, как его собственное отчаяние поднимается из брюшка к горлу. — Я просто боюсь причинить тебе вред, Джонни! Я боюсь сломать тебя окончательно, идиот тупой!
— А может тебе просто не нравится моя новая дырочка?! Боже, Сай, скажи честно — она уродливая?!
И прежде чем Райли успел хоть что-то ответить — прежде чем его перегруженный мозг смог сформулировать хотя бы одно связное слово — этот бессовестный шотландский манипулятор развернулся всем своим гибким телом, взметнул хвост — и буквально сунул эту самую новую дырочку ему под самый хоботок.
Саймон дёрнулся, чтобы отвернуться, зажмуриться, не видеть этого свидетельства пережитого кошмара, спрятаться от собственной вины в темноте — но не успел.
И залип. Намертво. Сложные глаза завороженно, против его собственной воли сфокусировались на светлом кончике, на который он ещё секунду назад панически боялся взглянуть.
Червячная регенерация оказалась какой-то запредельной, пугающей магией. Пока они летели до базы, пока Саймон сходил с ума от страха в небесах, примитивный, но чертовски эффективный организм Соупа не просто наспех затянул мясо — он реактивно перестроил ткани. Последний сегмент выглядел абсолютно зажившим, упругим и гладким, а прямо по центру аккуратно располагалось новенькое, тугое анальное отверстие. Идеально круглое, влажное от выступившего прозрачного секрета, с плотно сомкнутыми мышцами, которые уже мелко подрагивали в предвкушении.
Оно не было уродливым.
Оно было прекрасным.
Всё внутри огромного бражника в одно мгновение пересохло — гемолимфа будто испарилась, оставив вместо себя только сухой, жаркий, невыносимый голод.
Гоуст до безумия обожал прежнюю дырочку Мактавиша — разработанную его членом, податливую, послушную и такую чувствительную, что от одного прикосновения червяк начинал течь и стонать. Он мог часами ласкать её своим длинным хоботком, а потом жадно смотреть, как она пульсирует вокруг его эдеагуса, выпуская и впуская, дразня, доводя до безумия.
Но эта…
Эта была такой нетронутой. Такой умопомрачительно тесной на вид, пахнущей свежим секретом и манящей своей абсолютной, порочной неиспробованностью.
Никто еще никогда не входил сюда.
Он первым коснётся этой девственной плоти, первым заставит эти непривычные, тугие мышцы стиснуть его в преоргазменной судороге. Первым услышит, как Джонни стонет от того, как его новая дырочка принимает член.
Хоботок Саймона, свёрнутый в спираль, судорожно дёрнулся в яростном желании выпрямиться и лизнуть, попробовать этот новый сегмент на вкус. Возбуждение, которое он так отчаянно пытался задавить, вернулось с тройной силой, вышибая последние остатки здравого смысла.
Мактавиш мгновенно понял, что попал в цель. Он издевательски сжал и разжал розовое колечко, дразня его.
— Ну как? — победно мурлыкнул червяк. — Очень уродливая?
— Это… — голос Гоуста сорвался на утробный, вибрирующий рык.
— Это то, что ты хочешь, — безжалостно перебил Соуп. — Я же вижу, Сай. Твой хер сейчас брюшко прорвёт нахуй. Не ломайся, как целочка, просто возьми меня. Я уже в полном порядке, слышишь?
Гоуст шумно выдохнул через спиракулы.
Надо было срочно спасать жалкие остатки разума, пока он не потерял контроль окончательно.
— Может… спереди, Джонни? — хрипло, умоляюще предложил он, уже заранее понимая, что проебал эту битву, проебал её в тот самый момент, когда согласился остаться. — В рот?
По большому счету, сквозная кишка червя была устроена одинаково примитивно на всем её протяжении. Физиологически Джону было абсолютно монопенисуально, с какого именно конца Саймон будет его трахать — рецепторы выдавали одинаковый объем чистого кайфа и спереди, и сзади. Но у Мактавиша, несмотря на тотальное отсутствие хребта, был свой внутренний, железобетонный стержень из личных заёбов. Он упрямо считал еблю в хвост единственно правильным, каноничным вариантом — высшим таинством, сакральным соединением душ через задницу, когда ты впускаешь партнёра в свою святая святых и сплавляешься с ним в единый неделимый кусок плоти. На этой позиции он стоял насмерть, и уступать не собирался.
— Никаких компромиссов, Саймон, — безапелляционно отрезал червяк. — Только жопа.
С этими словами он решительно перевернулся на спину, открывая свое нежное, беззащитное брюшко и приподнимая свежий сегмент, подставляя тугую дырочку прямо под удар.
Гоуст, окончательно ослепленный феромонами и этой запредельной, сука, наглостью, шагнул вперед, расправляя крылья и накрывая их обоих плотной, бархатной темнотой.
Эдеагус вывалился полностью — тяжелый хитиновый ствол, до глянцевого блеска перепачканный смазкой и подрагивающий от зашкаливающего, распирающего давления гемолимфы. Твёрдый кончик уткнулся в сжатый розовый вход, надавил, продавил — и девственное колечко послушно распахнулось, принимая его с жадным, чавкающим звуком.
Мактавиш вздрогнул всем телом, нетерпеливо качнулся навстречу, жаждая большего, пытаясь насадиться до конца, до основания, проглотить его целиком — но Саймон низко загудел и остановил его, жёстко вжав массивными лапами в подстилку.
Отставить спешку. Никакой, блядь, суеты!
Саймона самого крупно, лихорадочно колотило от зашкаливающего желания, но он силой удерживал этот бешеный порыв — потому что это было слишком, слишком важно. Впервые за этот бесконечный, пропитанный страхом день Гоуст контролировал реальность. И теперь он собирался прочувствовать, вылизать и вытрахать каждый грёбаный миллиметр этого ожившего чуда.
Он вводил свой член мучительно медленно, завороженно наблюдая, как тёмный ствол исчезает, погружаясь в податливую глубину — и от этого зрелища чуть не кончил прямо на месте, едва успев сдержать судорогу в брюшке.
Узко.
Блядский ты боже, как же это было невыносимо, фантастически узко.
Каждый миллиметр его хера был до боли сжат, стиснут, обхвачен этой неразработанной, пульсирующей теснотой внутренностей Мактавиша. Свежие, тугие мышцы сдавили его со всех сторон, словно голодный капкан, не желая отпускать и судорожно втягивая глубже, глубже, в самую мякоть.
— Охуеть… — прошептал Гоуст, замирая на секунду, ошеломленный этой хваткой, давая и себе, и Соупу время освоиться, привыкнуть к этому раздирающему соединению жёсткого и мягкого.
А потом начал трахать его — размеренно и глубоко, чувствуя плотное сопротивление нежной, ещё не привыкшей к таким объёмам плоти. Каждое движение сопровождалось громким влажным хлюпаньем слизи, которую Мактавиш продуцировал в промышленных масштабах.
Червяк стонал, как течная сучка, извивался под тяжёлой тушей лейтенанта, сворачивая своё гибкое тело в невероятные петли, ловил каждый толчок и неистово подмахивал навстречу, сжимаясь вокруг члена с такой удушающей силой, что у Саймона темнело в фасетках.
Его голое, мягкое брюшко развалилось перед бражником во всей своей порочной соблазнительности — и хоботок развернулся сам собой, потянулся вперёд, мазнув чувствительным кончиком по гладкой коже. Соуп дёрнулся — и издал восхитительный, ни на что не похожий звук между стоном, всхлипом и тонким, срывающимся писком, от которого у Гоуста окончательно сорвало крышу. Мозг отключился, оставив вместо себя только пульсирующее, слепое «хочу».
Он бросился лихорадочно облизывать Джона, жадно, голодно, с восторгом всасывая сладкую, одуряющую слизь с его разгоряченной кожи, а тот крупно трепетал всеми сегментами, выгибался дугой, подставлялся под эти влажные ласки, чмокая от удовольствия и кончая раз за разом в ритмичных, неконтролируемых спазмах.
Когда хоботок добрался до мужских половых пор, Мактавиш взвыл, запрокинув передний конец к потолку дупла. Маленькие отверстия на его брюшке набухли от возбуждения, приоткрылись, как крошечные бутоны — и из них прерывистыми толчками забрызгала густая мутная сперма, смешиваясь с общим слоем смазки. Женские отверстия рядом тоже раскрылись, сочась крупными каплями прозрачного, тягучего секрета.
Джонни тёк весь, целиком, сверху донизу, превращаясь в один сплошной комок пульсирующего экстаза. Он уже абсолютно ничего не соображал, выжженный дотла этим химическим и тактильным коктейлем. Метался под Саймоном — мокрый, розовый, самый красивый и самый желанный на всем этом грёбаном свете.
Гоуст смотрел на него — и не верил.
Соуп был невероятным, совершенным творением природы. Гермафродит, который мог бы найти себе кого угодно: хоть мальчика, хоть девочку — дождевые черви могли позволить себе вольно самоопределяться с гендером, менять роли хоть каждый божий день, пробовать всё, что угодно. Он мог бы выбрать такого же тактильного, мягкого, чувствительного партнёра, тереться с ним боками в прохладной сырой земле и обмениваться жидкостями в классическом, предусмотренном эволюцией нежном ритуале.
А он выбрал его. Стрёмного, угрюмого бражника с уродливым черепом на спине, который даже с особями своего вида никогда не сближался. Который не умел быть нежным, не умел говорить красиво, не умел — до Джонни — вообще ничего, кроме как убивать и выживать.
Эволюция вообще не задумывала для Соупа эту сумасшедшую еблю с проникновением — но он вопреки всем законам природы кайфовал, тёк и кончал от хера Гоуста, от того, как жесткий хитин растягивает его нежные внутренности.
По какой-то непостижимой, совершенно точно ошибочной причине этот безумный шотландец смотрел на Саймона так, будто тот был всем миром для него.
Потрясенный этой мыслью в тысячный раз, Гоуст почувствовал, как внутри него всё обрывается. С резким криком он вогнал себя в Мактавиша до самого основания, намертво сцепляясь с ним и кончая глубоко внутрь, высвобождая сперматофор — горячий, пульсирующий комок спермы, предназначенный для оплодотворения яиц, которых в заднице у червяка не было и быть не могло. Бесполезный, никчёмный, абсолютно идиотский дар его ненормальной любви. Но Соуп застонал так, будто получил всё, о чем мечтал.
Мир перед фасеточными глазами поплыл и растворился, а Саймон провалился в головокружительный, выжигающий нервы оргазм.
Не стало ни дупла, ни моховой подстилки, ни лунного света, проникающего снаружи. Остались только голые, острые ощущения: как мышцы Соупа сокращаются вокруг него в последний раз, выжимая всё до капли. Как хоботок сворачивается обратно, дрожащий, мокрый от спермы и слизи. Как Джон шепчет его имя — снова, снова, снова, на грани слышимости и на грани безумия.
— Саймон… Саймон… люблю тебя, ёбаный в рот… как же я тебя люблю…
— И я тебя, — прошелестел бражник, прижимая его к себе и утыкаясь мордой во влажное, пахнущее сексом и землёй розовое тельце. — Джонни. Только тебя.
***
Саймон Райли вынырнул из сна с резким, надрывным хрипом, словно ему перекрыли кислород. Он подскочил на смятой постели, тяжело дыша, сердце колотилось в горле, а перед глазами всё ещё стояла эта сумасшедшая, влажная картинка: шелест чешуйчатых крыльев, блеск слизи на розовых сегментах и то, как жадно новая дырочка червяка заглатывала его толстый хитиновый член.
— Сай? Тише, тише, я здесь…
Джонни подорвался мгновенно — он всегда просыпался от любого странного звука, от любого сбитого дыхания Гоуста. Сел рядом с ним — сонный, тёплый, невозможно реальный после этого кошмарно-прекрасного бреда — и его ладонь сразу же легла Саймону на шею, пальцы привычно зарылись в короткие волосы на затылке.
— Снова кошмары? Всё кончилось, Сай, мы на базе, это просто дурной сон. Дыши.
Райли посмотрел на него затуманенным, диким взглядом.
Это не был кошмар.
Точнее, это был кошмар в том смысле, насколько пугающе детальным и извращенным он оказался, но реакция его собственного тела была однозначной, и врать самому себе не имело смысла: в трусах у Саймона всё горело. Лютое, болезненное, почти невыносимое возбуждение распирало изнутри, а фантомное ощущение тугих, пульсирующих колец мышц, сжимающих его хер, никак не хотело отпускать. Каждое нервное окончание требовало немедленной, грубой разрядки.
— Блядь… — хрипло выдохнул он.
А потом резко перехватил Джона за запястье и опрокинул под себя одним мощным, отработанным движением. Навалился сверху всем весом, вжимая в матрас, переплетая ноги, зажимая бёдрами так, чтобы ни один сантиметр этого наглого тела не мог шевельнуться без его разрешения.
— Это ты виноват, — прорычал Саймон прямо ему в губы, обжигая их горячим дыханием. — Ты со своими ебанутыми рассказами про червей… Мне теперь снится эта дичь, Мактавиш. Я видел нас там, в этом грёбаном дупле. Нас обоих.
Джонни замер под ним, и в его глазах, всё ещё сонных, но уже стремительно темнеющих от понимания, вспыхнул тот самый азартный, бессовестный блеск, который Гоуст только что видел у его кольчатого аватара в дупле.
— И как оно? — вкрадчиво прошептал Соуп, нахально подаваясь бедрами навстречу, притираясь к каменному стояку Саймона через бельё. — Понравилось быть бражником, лейтенант?
Райли шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
Господи.
Да.
Да, блядь, понравилось.
Потому что даже там — в этом абсолютно больном, невозможном, склизком сне — Джон всё равно был Джоном. Всё таким же шумным, наглым, развратным, невыносимо тёплым существом, к которому Гоуста тянуло с какой-то обречённой, животной силой, не зависящей ни от вселенных, ни от форм, ни от наличия или отсутствия позвоночника.
И насрать, кем и в каком мире он будет. Человеком, червяком, сраным осьминогом — поебать. Саймон всё равно найдет его, узнает из миллиарда других существ, накроет своими крыльями и заберёт себе. Навсегда.
— Ты ответишь за это блядское дерьмо, — он впился в губы Соупа жестким, голодным поцелуем, глубоко вминая его в подушку. — Слышишь меня, Мактавиш? Весь этот извращенный пиздец — на твоей совести.
Джонни только довольно засмеялся, послушно раскрывая рот навстречу поцелую, обвивая его крепкими ногами, притягивая ближе, замыкая замок на пояснице.
Как и его червячное альтер эго из этого безумного сна, он был абсолютно, стопроцентно готов к любым последствиям.