Work Text:
Он уже не помнит, когда в последний раз слушал тишину. Он всегда погружен в звук: треск клавиш, диалоги в процессе геймплея, бесконечные разговоры с подчиненными, отчеты доклады во время боя. Звуки окружают его. Но музыка… музыка сопровождает его всегда.
Она стала его спасением в какой-то момент, потому что оставаться один-на один с тишиной было выше его сил. А кричать было ниже его достоинства.
По крайней мере так говорил главком. Вопли ничего не решают. Повысить голос – значит показать собственную слабость, ведь ты не способен разрулить сложившуюся ситуацию спокойно и без эмоций. Крик же – всегда эмоция. Энергия, выкрученная на максимум. Отдачи. Потому что орать принимая – это про совсем-совсем другое.
Но орать хотелось. Так, что горло вспухало этим воплем. Невыкричанной болью, погребенной глубоко внутри, в яростном напряжении тела. Только орать больше не в кого. Потому что единственный, с кем он мог дать волю эмоциям – мертв.
Наруми судорожно выдохнул. Смял пятерней футболку на груди, точно мог затолкать в себя эту боль. Глубже, плотнее, чтоб наверняка никто не увидел, не почуял излома в нем. Сильнейшее оружие человечества… иронично. Больно. Как же больно.
Он эгоистично не думал о Кикору. У нее боль своя собственная. Может, потому он и заперся в своей комнате, выкрутив на всю возможную громкость музыку в динамиках. Чтоб не слышать больше ничего вокруг. Ни стука в дверь замкома, ни шуршащих мимо офицеров, ни сообщений от насквозь официальных представителей власти, других капитанов, журналистов. И все равно слышал. Звуки мира все равно проникали в него, вводя в диссонанс, вынуждая корчиться от боли и разносить и собственную спальню, и кабинет, и плойку, и ноут и телефон с терминалом.
И молчать. Потому что повысить голос – значит сознаться в собственном отчаянии. А капитан Наруми отчаянию не поддается.
Ощутимо затошнило. Последние три дня кроме кофе, сигарет и чипсов в его организме еды не присутствовало. Наверное, главком по своему обыкновению вызвал бы в кабинет в ответ на нытье Хасегавы и заставил бы при нем жевать что-то очень питательное и здоровое. И параллельно читал бы лекцию о вреде образа жизни, который ведет Наруми.
Два ночи. Ариаке никогда не спит. Всегда есть кто-то, кто мониторит коридоры, показатели, кайдзю-опасность. Всегда есть кто-то, кто в мастерских тестирует оружие. Есть офицеры, техники, новобранцы. Есть сотни людей.
Но нет Исао Шиномии. Больше нет.
Наруми тяжело поднялся на ноги, натянул худи, сунул ноги в ботинки и, даже не потрудившись зашнуроваться, вышел. Снова отчаянно захотелось курить. Перед мысленным взором – разъяренный взгляд главкома, который очень тихо обещал мучительную смерть от пачки сигарет, утрамбованной в жопу капитана Первого дивизиона.
«От тебя пепельницей переполненной воняет, поди почисть зубы…»
«Заебал, прикажу развесить у вас на жилом уровне трехмерные фото прокуренных легких и больных раком…»
«Идиот малолетний, у тебя вкус как у помойки…» - «Не знал, что ты с помойкой целовался…»
Он тогда огреб. Сначала подзатыльник, а потом тяжелой ладонью по голой заднице. И нельзя сказать, что ему не понравилось. Понравилось даже слишком: быть перекинутым через колени, выдранным так, что сидеть неудобно было еще с недельку. Тогда было хорошо. Стонать и кричать в его губы. Чувствовать, как стальные пальцы мнут ягодицы, оставляя синяки на светлой коже.
Он думал об этом. Вспоминал на панихиде, глядя на фото в черной рамке, на сотни белых хризантем и венков. В красках, со всей злостью, на которую только был способен. Потому что хотел вытравить из памяти другое: как голосом Исао говорил Девятый. Как скрипуче смеялся, глядя на него. Девятый помнил памятью Исао Шиномии. И, можно было поклясться, наслаждался его наслаждением, кайфовал его кайфом. Девятый знал о нем то, чего не знал больше никто во всем СО.
Телефон чуть не хрустнул в пальцах. Он не заметил, как сжал его в ладони. Наверное, хотел переключить композицию. Смысл медленно, но верно, достигал мозга. И заорать захотелось с новой силой. От ненавидел йокаев, что подкидывали ему треки, руководствуясь какой-то поехавшей логикой, не иначе.
The line begins to blur...
Границы начинают размываться.
Он почти бегом преодолел оставшиеся метры до лифта и ударил по кнопке вызова. Интересно, сколько времени пройдет прежде, чем техникам придется менять и ее? Биометрические датчики летят очень быстро, особо если с ними обходиться вот так, по-варварски. Плевать. Он ворвался в кабину, раскрыл ладонь и прижал ее к пластине монитора. Приветствия не услышал. Он сполз на пол, скорчился в углу, натягивая на лицо капюшон. Видеть себя в отражении хромированных стен не хотелось.
I am not who I used to be…
I am not who I wanted to see…
Минус четырнадцатый этаж. Минус пятнадцатый. Минус шестнадцатый. Стоп. Ниже падать уже некуда. Тренировочный полигон. Именно здесь Исао месил Восьмого. Именно здесь испытывают номерное оружие. Здесь тренируются те, чьи способности превосходят всех прочих. Двери бесшумно (наверное) распахнулись, и Наруми усилием заставил себя подняться и выйти.
Здесь до седьмого пота главком раскатывал и его самого, когда испытывали совместимость, когда раскрывали его потенциал, когда выбирали номер для него. Здесь проверяют на вшивость. И на человечность.
Наруми спустился еще ниже по бетонным ступенькам туда, в темноту колоссального зала, из металла и бетона. Никогда не замечал за собой такой шаткой неловкой походки. Точно… обкурился по самые уши. Самому противно. А ведь обещал. Обещал, что бросит курить, что станет соответствовать высокому званию капитана сильнейшего дивизиона Японии. Что станет самолично тренировать молодняк, что будет валить кайдзю с огоньком и задоринкой. Обещал, обещал.
- Ты обещал мне!!!
Он судорожно огляделся. По углам вспыхивали лампы, реагируя на движения в центре зала. Кажется, что там, вдоль стен, мечется тень, и датчики реагируют на нее, а не на Наруми. Но там никого нет. На этом уровне сегодня вообще ни души. Все наверху. Все скорбят. Все успокаивают чертовски талантливую девчонку, ставшую сиротой.
Успокаивать Гена Наруми некому. Ну, потому что как выражать соболезнования и сочувствие маленькой грязной тайне главкома Шиномии?
- Ты обещал!.. Сука! Ненавижу!..
Он метнулся к центральному пульту у стены возле лестницы, присоединил телефон к звуковой системе и вывел музыку в зал. Грязный индастриал Nine Inch Nails. Спасибо, ками, боги и будды за то, что теперь он не слышал своего голоса.
- НЕНАВИЖУ!!!
Наруми запрокинул голову, зажмурился и заорал. Он жег кислород в легких, и орал. Давился криком, захлебывался им, судорожно, всхлипами, втягивал в себя очередную горькую пыльную порцию и снова орал, чувствуя, как вспухают на шее вены, как дрожат голосовые связки, как печет глаза под зажмуренными веками. Кашлял, когда в горле пересыхало, и очередной глоток воздуха застревал комом. Кашлял и снова орал, надсадно, запредельно, больно, покуда связки не задребезжали и не сели окончательно. Но и тогда Наруми тупо грохнулся на колени и засипел, заливаясь непрошенными слезами. А трек все бился и бился в диком пароксизме в бетонных стенах.
Он не слышал, как наверху открылась дверь, ведущая в наблюдательный пункт. Как тяжело грохнул гидравлический замок, снова герметично запечатывая бункер, отрезая его от внешнего мира. Как по бетонным ступенькам медленно спустился еще один.
Наруми поднял на него взгляд лишь когда носки армейских ботинок остановились прямо перед ним. Обессиленный, измотанный, он тяжело, рвано дышал через рот, затравленный зверь, готовый или вцепиться Хошине в горло, или снова заорать прямо ему в лицо. Но не заорал. Вцепился. Обеими руками в его бедра, лицом утыкаясь в живот. Застонал, когда Хошина плавно опустился на бетон перед ним и прижался губами к самому его уху:
- Кричи в меня, Ген. Можно.
Наруми сгреб его, прижимая, вжимая в себя, втискивая, как часом ранее втискивал, впихивал в себя собственные боль, гнев и отчаяние. Наруми цеплялся за него, будто он был единственным, что осталось целым и нерушимым в его уничтоженном мире, и чувствовал в ответ боль. Такую настоящую, физическую боль, как подтверждение, печать: жив.
Хошина выпутался из собственной футболки, содрал с него шмотки, комом отбросил в сторону. Заключил его лицо в ладони и впился губами в губы. Зубами прихватил нижнюю, отпустил. Очертил губами острую скулу, прочертил языком влажную линию вдоль горла. Снова вжался губами в губы, проник в рот языком, отстранился на миг, глядя почерневшими глазами в его глаза.
У Соширо сильное тренированное тело. Удивительно выносливое, потрясающе гибкое. И запредельный болевой порог вкупе со способностью к предвидению и умением читать мысли Гена Наруми.
- Можно…
Можно. Пятнать тело следами зубов, поцелуев, собственных стальных пальцев. Подминать под себя на этом холодном полу, всем телом втираться в его тело, чувствуя, как ему отвечают. Всем. Укусом на укус, ссадиной на ссадину, яростью на ярость. Можно вламываться в него, рывками, глубоко, на грани между «еще» и «остановись», и как-то совсем уж отстраненно понимать, что он знал куда и зачем идет, и был более чем к этому более чем готов.
Можно отпустить себя. Потому что это не слабость. С каждым толчком внутри напряженного тела Соширо, с каждой царапиной на его собственной спине, оставленной короткими ногтями Соширо, с каждым глухим стоном Ген Наруми возвращал себе себя. И когда он закричал – тугая пружина боли внутри него наконец лопнула…