Work Text:
Ужин прошел в тишине.
Обычно Данте делился впечатлениями о том, как прошел день или что он видел в городе. Иногда он подкалывал брата и даже воровал еду из его тарелки. Сегодня же он был непривычно молчалив.
Данте украдкой поглядывал то на отца, который сидел по диагонали от него, то на брата, привычно сидевшего слева. От обоих было тошно. Данте раздражало в Спарде его бесконечное спокойствие. Точнее ему не нравилось, что он, глядя на отца, не мог понять, что тот чувствует. Угадать настроение Спарды было невозможно. Примерно, как с братом. Понятно было, откуда Верджил этого нахватался. Это тоже расстраивало и злило. А от странной, но такой навязчивой мысли, что он ревнует близнеца к отцу, у Данте голова шла кругом.
– Верджил, дорогой, ты неважно себя чувствуешь? – в голосе Евы послышалось беспокойство. – Ты совсем ничего не ешь.
Данте посмотрел на него как по команде. Брат действительно к еде едва притронулся и последние минут десять ковырял вилкой мясо, подперев голову рукой. Вид у него был больше задумчивый, чем болезный. Однако голос матери вывел его из оцепенения. Он сел прямо, но головы не поднял.
– Мне действительно не очень хорошо. Я могу пойти к себе?
– Конечно, – кивнула Ева.
Верджил буквально сорвался с места. Словно промедли он секунду и случится что-то непоправимое.
Данте проследил за ним взглядом и бессознательно потянулся следом:
– Верджи...
– Так, а ты куда? Ешь. Мать так старалась.
Данте немедленно сел на место под строгим взглядом Спарды, хотя совсем не помнил, как встал.
– А вдруг...?
Данте почему-то ощутил себя каким-то беспомощным, словно он упустил что-то важное. Словно все прекрасно знали, что происходит, но забыли поставить его в известность.
– Что «вдруг»? С твоим братом ничего не случится. Или ты хочешь, чтобы я с ним поговорил еще раз?
Данте рассеянно покачал головой. Он не знал, чего хотел. Точнее знал, но это желание было недоступно. Ему ничего не оставалось, кроме как опустить плечи и вернуться к еде.
Остаток вечера Данте тянул время как мог. Он помог матери убраться на кухне, потом попытался выяснить сильно ли отец разочарован его вчерашним хамством в кабинете. Спарда только устало покачал головой и отправил проверять печати на территории особняка, чему Данте был благодарен. Так он мог протянуть время до ночи и не терзаться лишними мыслями.
Однако, когда Данте поднялся к себе, то замер у двери напротив. Он уже потянулся к ручке, но остановился. Возможно, не стоило докучать сейчас брату – ни глупыми расспросами, ни присутствием. Иногда действительно нужно было вовремя остановиться. В конце концов его буквально распотрошили неделю назад, и неизвестно, как он на самом деле себя чувствовал. Верджилу не пристало жаловаться. Даже матери. «Особенно ей», – мысленно поправил себя Данте и скрылся в своей комнате.
Настроение продолжало портиться. Странная сцена в душе не выходила из головы. Данте мог сколь угодно размышлять о причинах, но никогда не докопался бы до сути. С Верджилом всегда было не просто. Он умудрялся усложнять там, где требовалось всего-то сказать вслух. Желательно словами, а не пространными намеками. То, что Данте и сам был таким же, он предпочитал не вспоминать. Хотя бы просто потому, что речь шла не о нем, а о брате.
Может поговорить с Евой? Но с другой стороны, что он скажет? «Мама, братик меня не любит»? Так она это слышит с тех самых пор, как Данте научился говорить. В детстве она мирила их друг с другом, выступая в роли парламентера с обеих сторон. Позже, когда они подросли, старалась привить им способность самостоятельно разрешать все свои конфликты, не вовлекая родителей. Потом это же пытался сделать отец. Получилось у них или нет, сказать было сложно, потому что иногда близнецы успокаивались почти сразу, а в других случаях дело доходило до драки. А теперь у них появился еще один способ выяснять отношения, не менее яростный, хотя и более приятный.
Данте лег в кровать и уставился на потолок. Но там подсказок не было. Потом посмотрел в окно. Но и там зимнее ночное небо не подавало знаков. Можно было дождаться полуночи и пойти к брату, как он того и хотел. Просто чтобы хотя бы поговорить в покое. Но чем дольше тянулись минуты, тем больше Данте злился – на себя самого, на свою внезапную растерянность.
– Да ну тебя к черту, Верджил! Сам не знаешь чего хочешь! – в сердцах буркнул Данте, обозначая их общую проблему, и завернулся в одеяло с головой.
Нечего! Нечего даже и думать! Он закрыл глаза, но не тут-то было. Брат продолжал изводить его в мыслях, мешая спать. Данте вспоминал против своей воли с чего все началось – с детства. Хотя нет, не так – все началось с их рождения.
Никто ничего не выбирал – было выбрано за них. И Данте просто наслаждался тем, что их двое, что всегда был кто-то, с кем можно было играть, кто-то, с кем можно было драться. Кто-то, с кем хотелось делить каждую минуту. В детстве они спали вместе, и для Данте это было настолько естественным порядком вещей, что когда пришла пора расселять их по разным комнатам, то у него чуть ли не истерика случилась. Как же так, ведь от него отрывают самое дорогое!
Он раздражённо перевернулся на другой бок, и память услужливо подкинула ему тот самый день. Когда они впервые поцеловались в отцовской библиотеке. Так, эксперимента ради. Четырнадцать лет самое время для экспериментов, разве нет? Да и кто первый начал опять сказать было трудно. Но если бы их кто-то застукал, то они бы как обычно тыкали друг в друга со словами «Это он!» Просто Данте оказался прижат к стеллажу, а его руки тянули брата за талию. Просто было интересно, как это - целовать отражение. Просто… нет, ничего не было просто.
Это была не любовь. Это было что-то, чему Данте не знал названия и нес с собой сквозь года. С этим чувством он ложился спать и с ним же просыпался. Оно составляло его всего, оплетало корнями на крови и тянуло-тянуло-тянуло…
Охваченный своими мыслями, Данте пропустил момент, когда кто-то прокрался в его комнату и кровать прогнулась под чужим весом. Обычно – то есть почти всегда – было наоборот. Это за Данте закрепилась слава злостного нарушителя личного пространства. А тут… но брат с самого вечера был какой-то странный. Точнее, еще страннее, чем обычно.
Данте медленно перевернулся на другой бок. Верджил тихо лежал рядом, молча наблюдая за реакцией близнеца.
– Ну надо же. Теперь мне снится, что ты лежишь в моей постели.
Верджил ожидаемо фыркнул, и Данте был готов поклясться, что он закатил глаза, хотя в темноте этого не было видно:
– Знаешь мне всегда было интересно, в кого ты таким дураком уродился?
– Признайся, что с юмором у тебя совсем дела плохи.
– Признаю. Доволен?
Данте был доволен более чем. Но совсем не признаниями.
– Что ты тут делаешь?
Вместо ответа Верджил протянул руку и Данте замер, когда брат мягко погладил его по голове и убрал с лица челку:
- Обиделся на меня?
Данте смежил веки, вспоминая инцидент в ванной и дальнейший побег из окна в одежде брата. Любопытное было приключение, хоть и пришлось поработать лопатой во дворе для поддержания легенды о чистке снега. Ева ничего не заметила. Только с укором посмотрела на то, что Данте опять взял вещи близнеца. И, конечно же, разрешения, как всегда, не спросил.
– Я честно пытался. Но ты же знаешь, что я могу злиться на тебя ровно пять минут.
– Тогда иди сюда…
Данте посмотрел недоверчиво. Такие настроения брату были обычно не свойственны:
– Мне твои подначки не нужны... ещё чего не хватало.
– Да я бы в жизни не опустился до такого, не выдумывай, – вздохнул Верджил. – Вообще я же даже тебя не поблагодарил… поэтому спасибо.
Он неловко замолчал, а Данте ушам своим не поверил. Это на людях Верджил был сама элегантность и воспитанность. Но признаться в том, что помощь подоспела вовремя – как и принять эту помощь – для него было деянием непомерно тяжелым. Видимо, на вершинах его неприступной холодной гордости наступила весна, не иначе.
– Да брось. Ты бы сделал для меня то же самое.
«Ведь сделал бы, да, Верджи? Не оставил бы меня умирать растерзанным где бы то ни было?»
– Конечно. Что за глупости ты успел уже себе надумать?
– Эй, я не просил читать мои мысли!
– Я и не читал. Все на твоем лице написано.
– В темноте увидел? – Данте засмеялся и потянулся к брату в объятия, пока тот не передумал и не ушел. – Все-все, молчу-молчу.
«Я так рад тебе. Я так рад, что ты здесь.»
Данте уткнулся близнецу в шею носом и закрыл глаза, когда Верджил коснулся его лба губами.
– Почему мы больше не можем спать вместе, как в детстве? – прошептал Данте, обнимая брата за пояс.
– Ты знаешь почему – у людей так не принято. Не задавай глупых вопросов.
– Но мы же не совсем люди. Ты же так любишь говорить об этом.
– Зато мама человек.
– Мама… – Данте притих, задумавшись. Ева, конечно, в жизни бы не догадалась, что за разбитым носом или подбитым глазом скрывается нечто большее. По крайней мере Данте от всей души надеялся на это.
– Поцелуй меня? – улыбнулся он.
– Я?
– Да ну тут вроде бы больше нет никого, – Данте удивленно приподнял брови. Посмотрел себе за плечо, потом под одеяло. – Хм…
– Ох, Данте…
– Я проверил – никого. Только ты. Тебе и целовать.
«Пожалуйста, Верджи. Сделай это сам. Сделай так, как ты хочешь».
Верджил потянул брата на себя за плечи, и Данте послушно придвинулся, закрыв глаза. Прикосновение губ было мягким и теплым, почти невинным, словно близнец сомневался в правильности действий. Но только поначалу. Потому что уже в следующую секунду Верджил начинал с интересом изучать языком рот Данте. Неуклюже, неумело, но со всей страстью.
Данте едва не задохнулся от восторга, когда ладонь брата скользнула по его спине, гладя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Он повел плечами, охваченными мелкой дрожью, и теснее прильнул к своему отражению, впитывая тепло его тела как свое собственное. Ему очень многое хотелось сказать, признаться, покаяться. Но слова застыли в горле, а предательский язык был занят. И почему-то это всегда происходило в те самые моменты, когда Данте не мог себя пересилить и прерваться. Но ведь это так просто – на мгновение отстраниться от губ, заглянуть в голубые омуты глаз и…
…он случайно уперся бедром в пах близнеца, притираясь к нему ближе, и Верджил сдавленно охнул от неожиданности.
– Ты чего? Тебе больно или…
Рука Данте была быстрее его слов и реакции брата – он сунул ладонь между телами и накрыл горячую промежность близнеца. Верджил зашипел, перехватывая его запястье, и Данте был готов поклясться, что видит даже в темноте, как румянец заливает его щеки.
– Эй, расслабься… никто не узнает.
Конечно, не узнает. Как, например, никто не узнал о том, чем они занимались на той неделе в прачечной, прежде чем наконец-то развесили на морозе белье.
Данте коснулся губами его щеки, мазнул ими по скуле и нежно прикусил за ухо, зарываясь носом в серебристые волосы. Верджил выпустил руку брата и она, сменив направление, незамедлительно скользнула под пижамную рубашку, задирая мягкую ткань. Данте нежно погладил напряженный живот близнеца, скользя кончиками пальцев по намечающемуся рельефу пресса. Он дотронулся до шрама, ставшего более тонким, чем днем, и невольно вспомнил темную рощу и снег, пропитавшийся родной кровью. Страшная картинка не спешила покидать мысли, отвлекая, и Данте постарался сосредоточиться на другом – на теплой коже под пальцами, на участившимся дыхании, на запахе брата, совсем не похожем на медный запах крови. Холодная зимняя ночь осталась позади, но теперь у Данте есть другая – теплая от их тел.
– Позволь мне… – зашептал он на ухо, попеременно целуя, и недвусмысленно скользнул ладонью вниз.
– Ох… Я пришел не за этим.
Данте оторвался от шеи близнеца и внимательно посмотрел на него. Волосы в беспорядке, рубашка задрана почти до груди.
– Вот паршивец, ты кого обманываешь?
– Ну ладно, – Верджил сдался с тяжким вздохом, – об этом я тоже думал, но…
Данте не дал ему договорить, слизывая несказанные слова с губ требовательным поцелуем.
– Я знаю, ты пока еще не в форме, – прошептал он, целуя снова, на этот раз в подбородок. – Но я все сделаю сам. Просто позволь.
– Ты ничего не обязан делать.
– Это ты над этим так долго размышлял за ужином? Пожалуйста. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, поэтому я постараюсь.
«Я твой брат или кто, в конце-то концов?»
И Данте замолчал, выжидая. Для него это был вопрос доверия и привязанности. Он был готов на все угодно, лишь бы брат согласился. Ну, почти на все.
Верджил прикрыл глаза и молча запустил руку в его волосы, перебирая, играя с серебристыми прядями. Когда пальцы близнеца скользнули по скуле, Данте в ответ доверительно прижался щекой к ладони, обхватив тонкое запястье.
«– Мне не нужна твоя жалость.»
«– Это не жалость. Это моя радость. Я радуюсь, что ты цел.»
– Будь по-твоему, – шепнул Верджил и стал расстегивать пуговицы на рубашке, полностью оголяя торс.
Данте принял приглашение. Ткнулся носом в ямочку между ключицами и скользнул ниже до рваной, потускневшей линии шрама, чтобы наконец-то коснуться губами и проследить весь его ветвистый путь. К утру от него не останется и следа, поэтому Данте спешил зацеловать каждый сантиметр.
Ладони брата легли на плечи, подталкивая его, и Данте послушно спустился вниз. Он разместился между раздвинутых бедер, целуя набухающий член сквозь мягкую ткань пижамных штанов. Хорошо, что в темноте не видно, как горят его уши. Никто из братьев не был достаточно хорош в этом, но оба находились на стадии познания тел друг друга. По крайней мере, Данте уже знал, где поцеловать и где погладить, чтобы близнецу стало хорошо.
Его ласки были неуклюжими, далекими от идеала. Он скользил по члену то языком, то губами. То пытался заглотить как можно глубже, то выпускал полностью. Данте был полностью сосредоточен на том, что делал, реагируя лишь на то, с какой силой Верджил цеплялся ему в волосы и давил на затылок. Иногда он поднимал глаза, чтобы увидеть, как тяжело вздымалась грудь близнеца и как шумно тот выдыхал сквозь стиснутые зубы. Когда с губ Верджила сорвался первый хриплый стон, Данте едва не застонал сам от одной мысли, что брат так сладко терзается только благодаря его стараниям.
Он невольно потянулся рукой к собственному паху, изнывая от неудовлетворенного желания. Будет не очень хорошо, если он кончит в штаны только лишь от стонов близнеца, но Данте был слишком поглощен его членом и удовольствием, чтобы заострять внимание на подобных неудобствах. Когда брат зашипел, больно сжав в кулаке волосы на затылке, Данте окатило огненной волной жгучего наслаждения. Он сунул подрагивающую руку за резинку штанов и сжал собственный член в тот момент, когда Верджил излился ему в глотку. Вязкое семя осталось на языке и запачкало пальцы. Данте проглотил солоноватую сперму всю, до капли, и напоследок облизал член близнеца.
– А я облажался, – улыбнулся он, поднимая голову, и демонстрируя брату мокрую ладонь.
Верджил похлопал его по макушке, лохмача и без того взъерошенные волосы, и неожиданно фыркнул от смеха. Губы Данте автоматически растянулись еще шире – близнец редко смеялся искренне, чаще натянуто, словно проявление эмоций делало его уязвимым.
– Только не вздумай вытирать об меня, – вздохнул он, блестя глазами в темноте.
– А что! Отличная идея!
Данте потянулся перепачканной в сперме ладонью к лицу брата и устроил возню. Верджил попытался перехватить его руку за запястье, но Данте потерял равновесие и со смехом упал на него сверху. В ответ Верджил издал сдавленный хрип и отвесил брату подзатыльник.
– Я не специально! Не специально! – запротестовал Данте и замер, когда Верджил неожиданно прижал его к себе, обнимая за плечи. Данте забыл, как дышать, потому что если брат первым снизошел до объятий, значит случилось что-то очень важное.
– Знаешь, о чем я думал там, пока лежал в снегу?
Данте завозился, складывая руки на груди близнеца и упираясь в них подбородком:
– Не-а, не знаю. Но очень интересно.
«Ты бы себя видел… Пустые холодные глаза, как стеклянные шарики. Жуткое зрелище, я хочу забыть о нем.»
Верджил погладил брата по плечу, прежде чем сцепить пальцы в замок у него на пояснице:
– Что ты больше никогда не будешь тягать у меня куски яблочного пирога. И от этого мне стало очень тоскливо. Странно, правда? Перед смертью о пирогах думать…
– Ой ладно, почему ты просто не можешь признаться мне вслух, что ты боялся, что больше меня не увидишь?
Верджил ожидаемо закатил глаза, как всегда уходя от прямого ответа:
– Как у тебя все просто, Данте.
– Нет, это у тебя все слишком сложно.
– Да? А запачканное белье ты матери как объяснишь?
Данте равнодушно пожал плечами:
– Утренним стояком?
– Ну да. Точнее, ночным.
– А кто виноват-то? Ай!
Данте получил щелчок по носу и, спрятав лицо в изгибе шеи брата, затих. Он мог лежать так вечно, слушая дыхание близнеца и наслаждаясь теплом его тела. Так часто было в детстве, когда они делили одну кровать. Чтобы избавиться от кошмаров, нужно было всего лишь прижаться к чужому боку. И Данте было бесконечно жаль, что так не могло продолжаться дальше. И вдвойне обиднее, что близнец хоть и сознательно выстраивал стену, но жалел точно так же.
Данте знал это.
Чувствовал.
Но сейчас это было неважно. Ночной полог скрывал их различия, прятал от посторонних глаз, сливал воедино, не давая забыть, что они – дополняющие друг друга части одного целого.
Прежде чем закрыть глаза и провалиться в сон, а наутро проснуться в одиночестве, Данте прошептал:
– Братец, пообещай мне, что никогда меня не оставишь.