Work Text:
уен почувствовал, как его сердце сжалось, стоило ему ощутить, как горячие слезинки начали пропитывать ткань его рубашки. его совершенно не волновало то, что на его любимой (и единственной) белой рубашке вскоре появятся следы от тонального крема, туши, теней и всего прочего, что составляло макияж юнхо – но волновал сам юнхо, что в этот момент дрожал и тихо всхлипывал в его объятиях.
душа уена болела всегда, когда наедине с ним юнхо избавлялся от своих масок, и вечно искрящийся счастьем юноша, что был для всех лучиком солнца, наконец позволял себе выпустить тяготящие его сердце эмоции. его улыбки окружающим никогда не были фальшивыми – наоборот, он сам приходил к людям со своим светом, появляясь в их жизнях в самый нужный момент. это казалось негласным правилом – прийти за теплом к чон юнхо, когда собственные мысли загоняют в ледяную клетку. которому уен сначала совсем не поверил, пока сам не почувствовал на себе, как один незамысловатый разговор с юнхо согрел его, словно горячее какао в холодный февральский вечер. но уен нашел силы признаться только самому себе в том, что именно этим теплом юнхо зацепил его еще в их самую первую встречу.
уен понял, что влюблен, когда на дне рождении сана только они вдвоем не уснули со всеми, и раскрыли свои души друг другу.
– ты единственный, с кем я готов этим поделиться, – на губах юнхо играла легкая улыбка, но в тусклом свете кухонной лампы уен впервые за все то время, что они были знакомы, увидел в его глазах проблеск какой-то невыносимой тоски, и по его спине пробежал табун мурашек. – знаешь, почему я всегда поддерживаю окружающих и стараюсь заразить их счастьем?
уен сглатывает ком в горле, не в силах разорвать зрительный контакт, и молча берет юнхо за руку. юнхо почти шепчет, словно забыв, что услышать его могут только уен и пара бутылок вишневого сидра, что составляли им компанию на маленькой кухоньке в квартире их друга.
– мне очень одиноко, – уену кажется, что он замирает настолько, что перестает даже дышать, боясь спугнуть возникшее доверие. – с годами я научился не показывать этого, но что-то во мне не перестает болеть. я знаю, что это не совсем правильно, но я научился подавлять эту темноту, делать вид, что ее не существует, но иногда она накрывает меня с головой, напоминая, что внутри меня растет непонятная мне самому пустота, – он прерывается, чтобы сделать глоток сидра, и сжимает руку уена крепче. – и боже, уен, я так хочу выбраться из этого, и я хочу верить, что свет, который я приношу окружающим, когда-нибудь сможет указать нужный путь и моему сердцу. я так хочу верить, что я буду в порядке, но не могу перестать бояться завтрашнего дня. я не могу перестать бояться, что завтра я проснусь, и холод вернется с тройной силой.
по его щекам текли слезы, а уен мог лишь прижать его к себе и плакать вместе с ним, ободряюще шепча на ухо «я буду рядом с тобой».
и уен был. каждый раз, когда юнхо оказывался слишком близко к своей грани, впервые за всю свою жизнь он смог позволить себе находить комфорт в крепких руках уена, что успокаивающе зарывались пальцами в его волосы, а держали так осторожно, словно боялись перейти зыбкую грань доверия. вот только юнхо не боялся – потому что видел уена насквозь. потому что сам не так давно стал якорем для этого парня, что все свое детство провел в одиночестве. потому что еще в самую первую встречу он заметил в уене что-то настолько до теплоты знакомое, чего было достаточно, чтобы окруженное ледяными стенами сердце юнхо вдруг екнуло.
доверять уену было легче, чем всем остальным – потому что рядом с уеном всегда было тепло, а его звонкий смех и крепкие объятия заставляли сердце юнхо трепетать. на первый взгляд казалось, что уен искрится энергией и легкомыслием, но от зорких глаз юнхо никогда не ускользало то, с какой скоростью он становился холодным и колючим, стоило кому-то приблизиться к нему сильнее, чем он позволял. его способность в одну секунду сиять, словно фейерверк, а в следующую излучать глубокую серьезность подкупала. потому что юнхо так не умел. юнхо светил всегда, словно тропическое солнце, никогда не знавшее метель и гроз.
доверять уену было даже легче, чем довериться самому себе. лишь в ночной тишине юнхо мог отпустить свои страхи и по крупицам доверить ему частички своей души – а уен стал первым в его жизни человеком, кто сделал то же самое. не потому, что перед ним известный всем солнечный мальчик, что всегда был готов прийти на помощь – а потому, что хотел доверить свою душу в ответ. потому, что знал, что помогает юнхо чувствовать себя менее одиноким.
юнхо влюбился, как мальчишка, когда стал первым, кому уен смог открыться без опаски.
они не спешили признаваться в своих чувствах – но сумели стать друг для друга тем самым домом, о котором позволяли себе мечтать только в самых далеких глубинах своих сердец. тем самым домом, в котором тебя всегда будут ждать – и ты знаешь это наверняка. там тебя никогда не осудят – но всегда поймут, примут любым и, несмотря ни на что, окружат теплом.
прямо сейчас сердце уена вновь разрывалось от боли за юнхо, которому он мог помочь лишь своим тихим присутствием. его в буквальном смысле уничтожала собственная неспособность сделать хоть что-то, чтобы облегчить ношу самого близкого ему человека.
в такие моменты ему больше всего на свете хочется забрать хотя бы часть боли, что заставляет самого дорогого в его сердце юношу проходить через это. он готов страдать сам, лишь бы его юнхо не приходилось. в такие моменты юнхо всегда спрашивает, свободен ли уен, и тот всегда отвечает простым «приходи» – и никогда не признается, что на самом деле был занят или вообще не находился дома, куда возвращался в считанные минуты, только получив сообщение от юнхо. он никогда не признается, что он устал, что хотел бы побыть один или что у него банально нет времени даже на самого себя – все отходит на второй план, потому что уен попросту не может позволить себе оставить юнхо одного.
еще час назад уен мечтал, чтобы этот непозволительно длинный день поскорее закончился – и всего 15 минут назад он чуть было не упал у двери собственной квартиры. его колени подкосились, стоило только увидеть сообщение юнхо. дрожащими руками он отправляет лишь одно слово:
«приходи»
уен уже и не вспомнит, что он делал на протяжении этих мучительных нескольких минут, казавшихся бесконечными. где-то глубоко в своем сердце он чувствует, что этот раз чем-то отличается от многих предыдущих, но почти не придает этому значения – и даже легкий аромат ванили, обычно тепло обнимающий своей сладостью, застревал где-то в легких и фантомно горчил на языке. он даже не думает о том, что ему стоило бы переодеться во что-то удобнее белой рубашки и тугих джинс – но включает чайник, прекрасно зная, что чуть позже его придется греть заново.
тихий стук в дверь заставляет его вздрогнуть. юнхо не успевает переступить порог его квартиры, как оказывается заключен в крепкие объятия, и даже сам уен в этот момент теряется, лишь на секунду позволяя себе задуматься о том, что не знает, кто кого спасает в эту секунду своими объятиями. лишь на секунду, потому что юнхо вдруг спешит выпутаться.
– ты же в своей любимой рубашке, – он смотрит виновато, и в тусклом свете уен замечает, что лицо юнхо полностью украшено сценическим макияжем. и как он только забыл про генеральную репетицию отчетника?
– юно-я, не начинай, – уен тянет руки, чтобы вновь обвить их вокруг шеи юнхо, не давая тому и шанса на сопротивление. – я бы позволил тебе залить все мои футболки и рубашки слезами, лишь бы тебе стало хоть чуточку лучше. ведь ты важнее.
и только после этого юнхо с тихим всхлипом расслабляется, уткнувшись носом в ворот белой рубашки, пока пальцы уена с нежностью зарывались в его волосы. уен осторожно укладывает их на кровать, не разрывая собственной хватки. его сердце сжалось, стоило ему ощутить, как горячие слезинки начали пропитывать ткань его рубашки.
его совершенно не волновало то, что на его любимой (и единственной) белой рубашке вскоре появятся следы от тонального крема, туши, теней и всего прочего, что составляло макияж юнхо – но волновал сам юнхо, что сейчас тихо плакал в его руках.
сердце уена разрывалось от собственной беспомощности. ведь все, что сейчас он мог сделать для юнхо – это лежать рядом с ним, позволяя себе лишь едва ощутимо перебирать его волосы, да поглаживая его по спине. от вида юнхо, что обычно накрывал своими объятиями, словно одеялом, сейчас цепляющегося руками за ткань его рубашки и дрожащего от слез, уен закусил губу, лишь бы не заплакать самому. уж слишком тяжело в его душе отзывались всхлипы его самого родного человека.
он теряет счет минутам, когда слышит, как юнхо успокаивается, и чувствует, как его тело наконец расслабляется. уен слегка отдаляется, не отпуская юношу, но заглядывая тому в глаза – что светились смешанной с отчаянием благодарностью.
– ты ведь знаешь, что на отчетник мы с саном подготовили хореографию под песню, которую написал хонджун-хен? – юнхо начинает шепотом, словно в этой комнате его может услышать кто-то другой, помимо уена, который в ответ осторожно кивает. – сегодня была генеральная репетиция, и в какой-то момент эмоции захватили меня настолько, что я начал ошибаться все больше и больше с каждым прогоном. и ты знаешь сана с хеном, они только поддержали меня, но я все равно никак не могу избавиться от страха, что подведу их обоих завтра, и эта тревога просто сводит меня с ума.
конечно, уен и не сомневался ни в сане, ни в хонджуне. он не сомневался ни в едином человеке из их небольшой компании, но помимо него именно этих двоих юнхо подпустил чуточку ближе всех остальных – будь это издержки вечной совместной работы или титаническое терпение и доброта обоих, он об этом не думал, но был до безумия благодарен обоим. он не сомневался в том, что оба чуть ли не стоя на коленях заверяли юнхо, что все было в порядке и ему не стоит лишний раз переживать – вот только самому юнхо этого было недостаточно.
– ты уже догадался наверно, – юнхо усмехается все так же тихо, но даже в этом смешке уен улавливает едва различимую горечь. – что я улыбнулся и сделал вид, что все в порядке, как и всегда, но я спиной чувствовал, как они переглянулись между собой, когда я совершенно не сопротивлялся тому, как они подталкивали меня к выходу из зала. а я просто больше не мог держать лицо и хотел увидеть тебя как можно скорее.
уен прижимает юношу к себе лишь крепче, пока чужие слова эхом раздаются в его вмиг опустевшей голове, а в сердце отзываются непонятным уколом. юнхо, что всегда отказывался покидать тренировочный зал до победного, что всегда оттачивал хореографии до идеального, даже сваливаясь с ног от усталости, впервые перед настолько важным для него событием даже и не думал спорить, не думал не поддаваться уговорам пойти домой и отдохнуть. и юнхо сделал это, потому что хотел увидеть уена. потому что именно в объятиях уена он мог позволить себе наконец отдохнуть и ни о чем не беспокоиться.
– юно-я, – тихо зовет уен, чувствуя, как чужие дрожащие пальцы сильнее сжимают ткань его рубашки, а прерывистое дыхание в районе шеи учащается, словно тот был готов снова расплакаться. – знаешь, почему сан и хонджун выбрали именно тебя для вашего номера? они выбрали тебя, потому что знают, что ты никогда не подведешь их. они знают, что даже если ты позволишь волнению завладеть тобой и допустишь ошибку, ты все еще выложишься на все три сотни процентов и сделаешь вид, будто так и было задумано изначально. это твоя невероятная особенность – любым своим действием только убеждать всех в том, что они не ошиблись, выбрав тебя.
горячие слезинки падают куда-то за ворот его рубашки, медленно скользя по его шее, но уен продолжает, словно зачарованный.
– твоя усердная работа не остается незамеченной, и эти слова готовы подтвердить кто угодно, кто хоть раз увидит тебя на сцене, будь это попавший на ваш концерт случайный студент, строгие судьи и преподаватели, проводящие с тобой бесконечные часы в зале сан и хонджун или даже просто я. тобой невозможно не восхищаться, и что бы ни произошло завтра, я уверен, что никто не останется равнодушным, – рука уена теряется глубже в отросших волосах, а сам он чувствует необъяснимое желание прижаться еще ближе, хотя между ними и так не осталось разделяющих их миллиметров. – ты самое настоящее солнце, юно-я, и твое самое главное предназначение – это сиять и вдохновлять всех вокруг своим светом, будь это любовь к своему делу или любовь к себе и людям вокруг тебя. я бесконечно горжусь тобой, и так не хочу, чтобы ты когда-либо об этом забывал.
он говорит совсем тихо, но собственный шепот оглушающе звенит в ушах, сводя его с ума. голова гудела, а глаза горели от невыплаканных слез, но уен изо всех сил сдерживал себя. он не мог дать слабину сейчас. не тогда, когда в его руках находился его самый близкий человек. не тогда, когда ему было позволено держать в своих объятиях чужое уязвимое сердце. он не мог позволить своим эмоциям взять верх сейчас.
сердце уена разрывалось, ему до дрожи в пальцах хотелось вдохнуть в юнхо хоть каплю той веры, что была в нем. до дрожи в пальцах хотелось, чтобы однажды юнхо смог взглянуть на самого себя глазами уена и увидеть, каким же прекрасным он был даже с опухшими и покрасневшими от слез глазами и растекшимся по всему лицу макияжем.
уен совсем не заметил, как в затянувшейся тишине юнхо склонил голову и совершенно нечитаемым взглядом заглянул ему прямо в глаза. он теряет счет времени, позволяя себе утонуть в моменте, и совсем не мог сказать, сколько долгих минут они молча лежали, не двигаясь с места, и просто смотрели друг на друга. и уен уверен, что так и продолжалось бы бесконечно долго, если бы не
– уени, – тихий, немного хриплый от слез голос юнхо так и пропитан непонятными для уена тоской и отчаянием. уен успевает ответить ему лишь вопросительным взглядом, когда в следующую секунду его мир замедляется, а его губ осторожно касается тепло чужих.
касание длится всего секунду, но для уена эта секунда соизмерима с вечностью. прикосновение совершенно невесомое, оно настолько воздушное, что уен даже не был до конца уверен, что оно настоящее. ему казалось, что все происходящее – выдумка, фантазия его отчаявшегося сознания. в любой другой момент он мог только мечтать о том, чтобы наконец разделить поцелуй с юнхо, наконец почувствовать сладость этих пухлых губ, на которые он иногда имел слабость украдкой засматриваться.
прикосновение чужих губ совершенно невесомое, но даже такого достаточно, чтобы мурашки пробежали по спине уена и поднялись к затылку со скоростью света. даже такого хватило, чтобы сердце уена зашлось галопом, а слезинки облегчения наконец сорвались с его глаз. даже такое прикосновение оказалось способно сначала разогнать шторм, но тут же навести порядок в беспокойной душе уена, выбив из его легких все сомнения.
прикосновение длится всего секунду, но уен может поклясться, что в эту секунду в его голове взорвалась сверхновая. перед его глазами все движется словно в замедленной съемке – юнхо отстраняется с еще более нечитаемым выражением лица, чем было до этого, и следующие несколько томительно долгих секунд они смотрят в глаза друг друга в тишине, нарушаемой только громким стуком их сердец.
– юнхо… – с его губ срывается лишь шепот, и как же он пожалел о том, что не успел сказать что-то еще.
потому что юнхо резко выпутывается из его ослабевших объятий и чуть ли не летит к входной двери.
– боже мой, уен, прости меня, – его взгляд опущен в пол, голос дрожит от вновь подступающих слез, а сам он тараторит, отчего сердце уена вдруг проваливается куда-то в пустоту. – я не должен был, прости, мне стоит уйти домой. я не должен был делать этого, прости меня, умоляю.
и ураганом скрывается за входной дверью, хлопком оглушая и возвращая в холодную реальность растерянного уена.
уен не может сказать, как долго он смотрит на закрытую дверь затуманенным взглядом. в его голове совсем не укладывалось то, с какой скоростью юнхо сбежал из его рук, как легко он сбежал из своего самого безопасного места на этой планете, не кинув на него и взгляда. голос юнхо заполнил его сознание, как сломанный проигрыватель, повторяя по кругу одну и ту же фразу. «я не должен был делать этого».
юнхо сбежал и не дал уену ни секунды на объяснения, ни единой возможности признаться ему в собственных чувствах.
но отнюдь не это раскрошило сердце уена на миллионы маленьких осколков. оно разбилось за юнхо, позволившему своему страху победить, за юнхо, предпочтившему запомнить самый долгожданный и драгоценный момент мимолетным, но не сломавшим его душу обязательным тяжелым разговором перед событием, определяющим его судьбу. и все, что он сейчас мог сделать – это уставиться в потолок пустым взглядом и позволить уже своим слезам обнимать его щеки своим теплом.
он знает наверняка, что завтрашний отчетник ни в коем случае не пройдет без его присутствия в зале.
☆☆☆
чхве сан
все у вас двоих не как у людей
чхве сан
его счастье, что ты не такой же дурачок
чхве сан
я был уверен что он убежал с репетиции так легко, чтобы позвать тебя посмотреть завтрашний концерт
чхве сан
поверить не могу что из всех людей он сбежал именно от тебя
чхве сан
помолись, чтобы он не придушил меня в гримерке после того, как увидит тебя в зале
я
сан, завали, умоляю
я
я так благодарен тебе, не представляешь даже
я
с меня твой любимый клубничный торт как только это все решится
чхве сан
:3
чхве сан
вы главное только разберитесь
чхве сан
а то боюсь он действительно придушит нас обоих
чхве сан
не знаю как ты а я не особо горю желанием умирать молодым, пусть и от таких красивых рук
я
🖕
я
так и знал, что надо было просить хонджуна
чхве сан
я тоже тебя люблю <3
☆☆☆
на сцене юнхо сияет, словно предрассветное солнце, и уен не может оторвать от него восхищенного взгляда.
по словам сана, его место было практически незаметным со сцены, но стоило зацепиться взглядом – и именно сидящий на этом месте становился единственным человеком в зале для смотрящего. по ощущениям уена, пришедшего раньше на целых полчаса, это место было идеальным для их авантюры.
уен смотрит на юнхо, кружащегося в танце, зачарованным взглядом, совершенно игнорируя стоящего с ним в паре сана и устроившегося за пианино на краю сцены хонджуна – в его глазах существовал лишь один человек, который отчаянно цеплялся взглядом за каждого зрителя.
в первый раз их взгляды пересекаются, как уену кажется, спустя целую минуту с начала выступления. что-то в юнхо словно разбивается, стоило ему встретиться с глазами уена, но это замечает лишь он – юнхо отводит взгляд через долю секунды.
во второй раз юнхо задерживает свой взгляд на нем на несколько долгих секунд, словно он пытается убедить себя в том, что его зрение не обмануло его, и он действительно увидел в зале уена. уена, который неотрывно смотрел за каждым его движением и которому он выбил весь воздух из легких.
юнхо заканчивает выступление, не отрывая своего взгляда от него. уен первым поднимается с места, чтобы начать волну аплодисментов, видя перед собой лишь блестящие от застывших в них слез глаза юнхо.
но именно в эту минуту он светится ярче, чем уену когда-либо доводилось видеть.
уен срывается с места, как только юнхо скрывается за кулисами. сан, которому он был обязан едва ли не жизнью, успел оставить для него открытую дверь в закулисье, и кратко объяснил, где именно находилась нужная ему гримерка. в его голове крутилась лишь одна мысль:
он должен поцеловать юнхо.
дорога по тускло освещенному коридору заняла у него едва ли пару минут, и прямо напротив нужной двери он отнюдь не от бега чувствует бешеный стук собственного сердца, что закладывает его уши. он знает наверняка, что юнхо будет один в гримерке – сан прятался у есана и минги, а хонджун остался на сцене, чтобы выступить с сонхва – и не может поверить, как удачно все складывалось в его сторону.
он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, крепче сжимая букет в одной руке, а костяшками свободной тихо стучит по деревянной поверхности. ему кажется, что он не дышит все эти несколько долгих секунд, вслушиваясь в торопливый топот чужих шагов и неразборчивый из-за закрытой двери бубнеж.
– чхве сан, я клянусь, если ты пришел добить меня… – дверь со скрипом распахивается, и уен встречается взглядом с вновь опухшими и покрасневшими от слез глазами юнхо. он замирает на середине фразы, а его глаза судорожно бегают по лицу уена, периодически опускаясь на букет из желтых и белых цветов. уен, словно в замедленной съемке, наблюдает за рваным вздохом, сорвавшимся с губ юнхо, когда он узнал в белых цветах гладиолусы. его цветы по дню рождения.
– привет, – улыбка уена слегка натянутая, но от этого не менее искренняя, а его голос сипит неожиданно даже для него самого. – я, конечно, не сан, но без его помощи тут действительно не обошлось.
– я точно придушу его, – юнхо тяжело вздыхает, зажмуриваясь и потирая виски, но в следующую секунду утягивает уена в теплые объятия, захлопывая дверь за его спиной, и тихо всхлипывает ему куда-то в шею. – я так рад, что ты пришел, даже после того, что я устроил вчера. я вообще был уверен, что ты не захочешь больше меня видеть.
– такой ты дурачок, у меня слов нет, – уен прижимается ближе и пальцами свободной руки зарывается в чужие волосы. – но ты мой дурачок. как ты вообще мог такое подумать?
тон его голоса мягкий и совсем не осуждающий, и от этого юнхо содрогается, по ощущениям, еще сильнее. уена словно переносит во вчерашний вечер, и от едва слышных всхлипов юнхо его сердце вновь разбивается и проваливается куда-то в пятки. юнхо не должен плакать так из-за него, но все, что сейчас остается уену – воздушными касаниями поглаживать голову, шею и спину юноши в надежде укрыть его от остального мира.
– я совсем не злюсь на тебя, – уен говорит тихо, губами щекоча чужую шею и посылая ощутимые даже им самим мурашки. – я не думаю, что я могу разозлиться на тебя или захотеть больше никогда не видеть тебя, что бы ты ни сделал. потому что ты мой самый родной человек, юно-я, и ничто не в силах это изменить.
чужие руки крепче обнимают его талию, цепляясь пальцами за складки его рубашки. юнхо в его руках дрожит, и уен был готов заплакать и сам, но он находит в себе силы продолжить:
– я так долго был один, и я никогда не верил в то, что кто-то способен принести свет в мою тусклую жизнь, – уен отстраняется, только чтобы заглянуть в блестящие глаза, но продолжает обнимать шею юноши. – а потом появился ты, и стал моим солнцем, моей путеводной звездой. еще в тот самый день в квартире сана я пообещал себе, что буду всегда защищать тебя, что буду освещать твои ночи своим лунным светом, что никогда не позволю твоему внутреннему огоньку погаснуть. я пообещал себе всегда быть рядом с тобой.
макияж юнхо был полностью размазан по его лицу, а дорожки слезинок на его щеках сверкали даже в полумраке гримерки, но в глазах уена он был прекрасен всегда, и в этот момент – ни разу не меньше. дыхание уена перехватывало даже от вида такого разбитого юнхо, и он наконец-то перестает сдерживать собственные слезы.
– уени… – голос юнхо хрипит, но в этот раз уен слышит в нем нотки облегчения, и перебивает его быстрее, чем позволяет себе передумать.
– я полюбил тебя всей своей душой, и моя любовь к тебе только растет со временем, – уен переходит на шепот, словно боится, что его голос может подвести его. – и раньше я мог лишь мечтать о том, чтобы поцеловать тебя, но вчера ты сбежал, не дав мне и шанса сказать тебе об этом. поэтому я пришел сегодня.
он улыбается, позволяя слезам медленно стекать по его лицу, смотрит в широко раскрытые глаза напротив еще пару секунд, мягко поглаживая щеку юнхо, и приподнимается на носочки, чтобы наконец-то накрыть чужие приоткрытые губы собственными.
уен слышал многое про бабочек в животе, но поцелуй с юнхо не сравнится даже с самыми безумными метафорами. уен может поклясться, что земля ушла из-под его ног, и не упал он лишь потому, что обвивает свои руки вокруг чужой шеи, а его самого чужие длинные пальцы крепко держат за талию. где-то на краю его сознания взрываются не то, что фейерверки – а рождается целая новая галактика.
целовать юнхо – все равно, что в детстве встречать летний закат на поле с ароматными цветами, и в какой-то момент уену кажется, будто этот сладкий, немного пьянящий запах ударяет ему в нос, вскружая ему голову. целовать юнхо – все равно, что впервые вдыхать соленую свежесть моря после долгого перерыва, и уен уверен, что слышит ласкающий уши шум волн. целовать юнхо – все равно, что после тяжелого дня падать на чистые, все еще отдающие легким ароматом кондиционера для белья простыни с мыслью, что следующий день будет абсолютно свободен.
юнхо держит его талию крепко, но целует с такой осторожностью, словно уен – самое хрупкое создание на земле, который может разбиться от любого неосторожного прикосновения; словно он боится, что в следующую секунду уен растворится прямо в его руках. уен чувствует на кончике языка соленый вкус их слез, но этот поцелуй – самое сладкое, что когда-либо касалось его губ.
уен теряет счет минутам, но в момент, когда он не может сдержать свою счастливую улыбку, юнхо все же отстраняется с облегченным выдохом, и уен чувствует его улыбку на собственной.
– поверить не могу, что я не сплю, – их глаза закрыты, а юнхо осторожно прижимается своим лбом к чужому. его голос тихий, но даже такого достаточно, чтобы оглушить уена. – я думал, моя душа была готова покинуть мое тело, когда я заметил в твоих руках гладиолусы, и если ты сейчас скажешь, что я на самом деле в раю, я даже не подвергну это никаким сомнениям.
с губ уена срывается беззвучный смешок, а сам он опускает руки с плеч юнхо и притягивает небольшой букет ближе к своей груди, позволяя юнхо рассмотреть цветы получше.
– так забавно получилось, – он опускает взгляд на цветы, рассматривая раскрывшиеся бутоны с нежностью, которую он чувствовал и к самому юнхо. – я полночи провел, изучая значения всех возможных цветов, и остановился именно на гладиолусах и нарциссах, пусть они и не являются привычным сочетанием в букете, и только потом вспомнил, что гладиолусы – твои цветы по дню рождения.
юнхо забирает цветы из его рук с той же осторожностью, с которой он целовал уена лишь минутами ранее, а его глаза заблестели от вновь подступивших слез. он внимательно изучает каждый цветок в букете, а затем откладывает букет на свой столик, только чтобы жадно поцеловать уена в следующий момент.
этот поцелуй – куда смелее предыдущего. юнхо притягивает его за шею, зарываясь длинными пальцами в волосы уена, пока тот отчаянно цепляется за рукава его толстовки в попытке устоять на ногах. воздуха не хватает обоим, но оторваться друг от друга сложнее, ведь хочется лишь еще и еще. воздуха не хватает, но уену он и не нужен – только бы продолжать целовать юнхо, продолжать держать его в своих руках и чувствовать его тепло вокруг себя.
юнхо кусает его нижнюю губу, и уену кажется, что ему сносит голову.
– расскажешь, что значат эти цветы? – шепот юнхо доносится до его ушей, словно сквозь толщу воды, и уену требуется несколько секунд, чтобы понять смысл его слов. он опускает взгляд, но не сдерживает свою улыбку.
– я точно знал, что принесу тебе букет из желтых и белых цветов, – уен начинает, осторожно обвивая чужую талию, и носом утыкается в шею юнхо. он слышит, как стук сердца юнхо, и без того быстрый, ускоряется от такого простого жеста. – я просмотрел такое множество вариантов, говорящих все то, что я мог бы тебе сказать, но в итоге решил остановиться именно на этих двух.
уен отстраняется лишь немного – только чтобы иметь возможность заглянуть в глаза юнхо, продолжая обнимать его за талию.
– из того, что я прочел, – голос уена совсем тихий, словно кто-то может услышать этот сокровенный для них момент. – желтые нарциссы говорят, что когда я рядом с тобой, светит солнце. я выбрал их, потому что ты и есть самое настоящее солнце. потому что ты освещаешь жизни стольких людей своим светом, включая и мою, и я навечно благодарен судьбе за то, что она отправила мне тебя.
он говорит медленно, словно боится задохнуться от собственных чувств, а в самые губы юнхо он шепчет:
– а гладиолусы говорят “ничего не бойся”.
и позволяет себе вновь раствориться в ощущении губ юнхо на своих.