Chapter Text
Вечерние сумерки уже начали пожирать город, окрашивая улицы в холодные,
тревожные тона. Это был совершенно обычный вторник — по крайней мере,
тогда я именно так и думала. Прохладный ветер забирался под легкую куртку,
заставляя меня ежиться, пока я мчалась по тротуару на рабочем
электросамокате.
Мне только-только исполнилось восемнадцать. Совсем недавно я вступила во
взрослую жизнь, но пока она ощущалась лишь как бесконечная гонка за
выживание. Денег катастрофически не хватало: стипендия разлеталась за
неделю, а аренда комнаты съедала всё остальное. Приходилось цепляться за
любую возможность, и эти несколько часов вечерних смен курьером были моим
спасением. Лямки громоздкого терморюкзака тяжело давили на мои хрупкие
плечи. Я была слишком миниатюрной для такой работы — маленькая,
худенькая с длинными светлыми волосами, которые
сейчас выбивались из-под капюшона и лезли в большие голубые глаза, мешая
обзору.
Телефон, закрепленный на руле самоката, завибрировал, осветив мое бледное лицо
экраном видеовызова. Мия. Моя соседка по комнате.
Я сбросила скорость и приняла вызов, стараясь перекричать шум улицы.
— Эй! Ты где застряла? — голос Мии звучал бодро, на заднем фоне уже играла
громкая музыка. Она красила губы, глядя в камеру, как в зеркало. — Мы
сегодня идем в тот клуб, помнишь? Я уже почти готова!
Улыбка сама собой скользнула по моим губам. Мысль о громкой музыке, танцах и
беззаботной ночи немного согрела меня.
— Помню! — крикнула я в динамик, свободной рукой убирая прилипшую ко лбу светлую
прядь. Помахала ей в камеру, чувствуя, как от усталости ноют пальцы. — Мне
остался всего один адрес! Скину эту чертову пиццу и сразу лечу к тебе.
Начну собираться, как только переступлю порог!
— Ловлю на слове! Жду! — Мия подмигнула, и экран погас, оставив меня
наедине с гулом мотора и стремительно темнеющим городом.
Я выжала газ, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Навигатор вел меня
всё дальше от оживленного центра. Яркие неоновые вывески магазинов постепенно сменились тусклыми, редко мерцающими фонарями, а
затем и вовсе уступили место мрачным теням промышленной зоны.
Усталость брала своё. В тусклом свете разбитого уличного фонаря цифры на
покосившемся заборе сливались в одно грязное пятно. Мне нужен был
двадцать восьмой дом, но из-за своей невнимательности, спешки и желания
поскорее закончить смену я свернула к двадцать третьему.
Я подошла к облупленной деревянной двери и громко постучала. Тишина. Лишь
холодный ветер завывал где-то в щелях крыши. Я постучала снова,
переминаясь с ноги на ногу от холода. Никто не открывал.
«Быстрее отдам — быстрее получу свои копейки, может, выклянчу чаевые и поеду к
Мии», — пронеслась в голове наивная мысль. Я потянулась к ручке и неуверенно
толкнула дверь. Она, противно и протяжно скрипнув, поддалась.
Я шагнула внутрь, в полумрак помещения, ожидая увидеть обычную прихожую. Но
вместо запаха жилого дома воздух ударил мне в ноздри тяжелым, металлическим
ароматом ружейной смазки, въевшегося табака, терпкого одеколона и мужского пота.
Моя кровь буквально застыла в жилах. Дыхание застряло в горле.
В тускло освещенной, полупустой комнате за грубым столом сидели двое. Мой взгляд
ошарашенно метнулся к тому, что был чуть меньше габаритами. Крепкий,
широкоплечий брюнет с выбритыми висками и коротким ирокезом. При
звуке открывшейся двери он замер, его рука рефлекторно метнулась куда-то к
бедру, где блеснул металл. Сначала на его лице отразилось искреннее, почти
комичное удивление, но уже через секунду губы растянулись в хищной, кривой
улыбке. От этой улыбки по моей спине градом покатился ледяной пот.
Но настоящий, парализующий ужас сковал мое тело, когда я посмотрела на второго.
Он был огромным. Просто чудовищно большим. Мужчина сидел, откинувшись на спинку
стула, но даже так выглядел как гора мышц, затянутых в черную тактическую
экипировку. На его лице была плотная черная балаклава, скрывающая всё, кроме
глаз.
И эти глаза… Темные, хищные, немигающие. Они впились в меня из-под тяжелых
бровей, сканируя на месте.
Я почувствовала, как подгибаются мои колени. Терморюкзак с пиццей на плечах
вдруг стал неподъемным. Мои пальцы, вцепившиеся в край куртки, мелко и
бесконтрольно задрожали. В комнате повисла звенящая, удушающая тишина. Я
слышала лишь, как бешено колотится моё собственное сердце, отдаваясь грохотом
в ушах.
Вдруг гигант в балаклаве медленно, плавно шевельнулся. Я услышала тихий,
царапающий нервы скрип грубой кожи его перчаток, когда он оперся руками
о стол. Широкие плечи напряглись, ткань черной водолазки натянулась на его
груди так, что, казалось, вот-вот затрещит по швам. От него исходила такая
аура подавляющей, первобытной угрозы, что у меня пересохло во рту, а внизу
живота вдруг стянулся тугой, горячий узел. Смесь животной паники и чего-то
еще, темного, иррационального, от чего всё моё тело обдало жаром.
Они не были похожи на парней, решивших заказать пиццу на ночь глядя. Они были
похожи на тех, кто прячет трупы в таких заброшенных домах.
Я стояла на пороге, маленькая, жалкая, не в силах даже пискнуть. До меня с
пугающей, кристальной ясностью дошло: я попала. Попала по-крупному.
— Извините… я, наверное, ошиблась, — мой голос прозвучал жалко и тонко, словно
писк зажатой в углу мыши.
Слова застряли в пересохшем горле. Я судорожно потянула тяжелую дверь на себя,
отчаянно желая отгородиться от них, спрятаться, раствориться в спасительной
темноте улицы. Мои пальцы побелели от напряжения, вцепившись в ручку.
Но я не успела.
Для такого гигантского мужчины он двигался пугающе, неестественно быстро. Как
хищник, совершающий смертоносный бросок. Я не видела самого движения — лишь
размытую черную тень. Услышала только тяжелый грохот армейских ботинок по
деревянному полу и резкий шорох экипировки..
Дверь дернулась и намертво встала, не дойдя до косяка каких-то десять
сантиметров.
Я вздрогнула, когда огромная мужская ладонь, затянутая в черную тактическую
перчатку с жесткими пластиковыми вставками, с силой легла на край двери
прямо над моей головой. Дерево под его пальцами жалобно хрустнуло.
Он оказался так близко, что меня мгновенно накрыло его тенью. Огромный.
Подавляющий. Я вжалась спиной в холодный косяк, чувствуя себя крошечной
и абсолютно беззащитной. Мой взгляд, полный паники, уперся в его широченную
грудь, обтянутую плотной черной тканью, под которой угадывалась монолитная
жесткость разгрузочного жилета.
Воздух вокруг нас будто сгустился. В нос ударил резкий, дурманящий запах: едкий
металл, сгоревший порох, горький табак и терпкий, тяжелый мужской одеколон.
Этот дикий коктейль заполнил мои легкие и мысли
окончательно спутались. Я чувствовала исходящий от него звериный жар.
Мое сердце колотилось о ребра так неистово, что стало больно. Колени
превратились в вату. Я мелко, безостановочно дрожала, но сквозь
ледяной парализующий страх пробивалось что-то еще
пульсирующее внизу живота, горячее и совершенно неуместное. Сладковатый спазм,
рожденный чистым, животным инстинктом подчинения перед тем, кто в разы больше и
сильнее.
Я зажмурилась, втягивая голову в плечи и ожидая удара или чего-то похуже. Но
вместо этого услышала над самым ухом низкий, вибрирующий рык.
— Внутрь.
Его голос прозвучал как скрежет камня о камень. Хриплый, грубый, пробирающий до
самых костей. Это была не просьба. Это был приказ, не терпящий ни секунды
промедления.
Я не успела даже сделать вдох, как его вторая рука — огромная, как медвежья лапа
— легла мне на плечо. Жесткие пластиковые вставки его перчатках
больно впились в мою ключицу через тонкую ткань куртки. Хватка была
стальной, безжалостной. Одно короткое, резкое движение — и он вдернул
меня в комнату так легко, словно я была пушинкой, а не живым
человеком с громоздким терморюкзаком за спиной.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая меня от ночной улицы и спасения.
Щелкнул массивный засов. В повисшей тишине этот звук прозвучал как приговор.
Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах, но гигант не отпустил меня. Он шагнул
следом, загоняя меня спиной прямо к стене. Мне пришлось запрокинуть голову до
боли в шее, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете лампы его глаза сквозь
прорези черной балаклавы казались бездонными. Потемневший, хищный
взгляд сканировал меня: скользнул по испуганно распахнутым голубым глазам, по
дрожащим губам, спустился на тонкую шею, где сейчас бешено бился пульс. Я
видела, как напряглась его квадратная челюсть под тканью маски, как
заходили скулы.
Его тяжелое, сбитое дыхание оседало на моем лице, шевеля светлые пряди волос. От
него исходила такая плотная аура подавления, что мне буквально не хватало
кислорода. Я задыхалась от его близости, от страха.
Брюнет с ирокезом, всё это время молча наблюдавший за нами от стола, тихо
хмыкнул:
— Кажется, ужин сам пришел, Гоуст.
Гоуст даже не обернулся на его голос. Он продолжал нависать надо
мной, словно темная скала. Его пальцы, всё еще сжимавшие мое плечо, чуть
сильнее вдавились в плоть, заставляя меня тихо, судорожно выдохнуть.
— Снимай, — бросил он коротко, его низкий голос снова завибрировал в моей
грудной клетке. Он кивнул на дурацкий квадратный рюкзак с пиццей за моей
спиной.
Мои руки не слушались. Я попыталась дотянуться до лямок, но пальцы дрожали так
сильно, что не могли ухватить пластиковые застежки на груди. Я судорожно
дергала их, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы паники и
беспомощности, пока он стоял вплотную и молча, тяжело смотрел на мои жалкие
попытки.
Замок на ремнях рюкзака наконец-то поддался с жалобным пластиковым щелчком.
Громоздкий короб со стуком рухнул на грязный пол, едва не задев тяжелые
армейские ботинки наемника. Дрожащими, непослушными руками я расстегнула
молнию, вытащила картонную коробку с пиццей и в отчаянии протянула ее
вперед, почти упираясь ею в широкую грудь Гоуста. Он даже не шелохнулся,
чтобы взять ее. Коробка неловко повисла между нами, пока брюнет не подошел и
не забрал ее с легкой усмешкой, отступая назад к столу.
Но Гоуст продолжал стоять скалой, нависая надо мной. Его немигающий взгляд
из-под черной ткани выжигал на моем лице клеймо.
Паника окончательно захлестнула мой разум, вытесняя остатки здравого смысла. Я
судорожно засунула руки в карманы куртки. Пальцы нащупали скомканные купюры —
мои скудные чаевые за сегодня и остатки стипендии. Всё, что у меня было.
— В-возьмите… — мой голос сорвался на жалкий, тонкий писк, когда я вытянула
вперед горсть смятых, влажных от пота бумажек. — Пожалуйста. Забирайте
пиццу. И это… это всё, что у меня есть. Все деньги. Т-только отпустите
меня, умоляю.
Я смотрела на свои тонкие, бледные пальцы с зажатыми в них жалкими грошами. На
фоне его затянутой в черную броню фигуры они казались до смешного
крошечными и хрупкими.
Тишина в комнате стала удушающей. Я слышала лишь собственное прерывистое дыхание
и низкий, размеренный вдох Гоуста, от которого натянулась ткань на его огромных
плечах.
Он даже не опустил взгляд на деньги. Его темные глаза неотрывно, хищно следили
за моими губами, а затем поднялись к расширенным от ужаса зрачкам.
Его рука взметнулась с пугающей скоростью. Огромная ладонь в тактической
перчатке мертвой хваткой обхватила мое запястье. Жесткая кожа скрипнула, пальцы грубо впились в мою нежную кожу. Он сжал мою руку с такой
силой, что я тихо вскрикнула, инстинктивно разжав пальцы. Смятые купюры жалким
дождем осыпались на пыльный пол прямо к нашим ногам.
— Мне не нужны твои деньги, — прохрипел он.
Его голос оказался таким низким и грубым, что завибрировал где-то в моих костях.
Одним коротким, неумолимым движением он потянул меня на себя, заставляя сделать
спотыкающийся шаг вперед. Я влетела прямо в него, впечатавшись мягкой грудью в
твердую, как камень, пластину его разгрузочного жилета.
Я судорожно охнула. Запах едкого мужского пота и горького
табака ударил в легкие, лишая остатков кислорода. Жар его огромного тела
обжигал меня даже через слои одежды, окутывая, подавляя волю. Мое тонкое
запястье полностью исчезло в его массивном кулаке — одно неверное движение,
и он переломает мне кости, как сухую соломину.
Осознание этой абсолютной, тотальной беспомощности перед его физической мощью
вызвало во мне странную, нездоровую реакцию. Сердце забилось о
ребра а по спине побежала крупная дрожь. Я задыхалась,
прижатая к этому опасному хищнику, не в силах оторвать взгляд от
потемневших глаз в прорезях балаклавы.
— Соуп, — бросил Гоуст, не отрывая от меня тяжелого взгляда. Напряженная челюсть
под маской едва дрогнула. — Проверь улицу.
Брюнет с ирокезом коротко хмыкнул, щелкнул затвором оружия и бесшумно
растворился в тенях коридора.
Мы остались одни. Он и я. И его тяжелое дыхание, обжигающее мое лицо.
Его ладонь скользнула с моего плеча на затылок. Пальцы в жестких
тактических перчатках грубо запутались в моих светлых волосах, сжали их
у самых корней, намертво фиксируя голову и отрезая любые пути к отступлению. Я
даже не успела вскрикнуть, когда он с силой надавил вниз. В этом движении не
было ни суеты, ни резкости — лишь абсолютная, подавляющая мощь, которой я
физически не могла сопротивляться.
Мои колени с глухим стуком ударились о пыльный деревянный пол. Я оказалась у его
ног, крошечная, дрожащая и абсолютно сломленная.
— Пожалуйста… — из моих глаз брызнули горячие слезы, скатываясь по побледневшим
щекам. — Отпустите… Я никому не скажу… Клянусь, пожалуйста…
Мои мольбы растворялись в удушающей тишине комнаты, не имея для него никакого
значения. Он не проронил ни слова. Вместо этого я услышала тяжелый скрип его
ботинок — Гоуст шагнул вплотную, заставляя меня упереться лицом прямо в его
пах. Плотная ткань его черных брюк обожгла мою нежную кожу. Его огромная ладонь на моем затылке не давала мне
отстраниться ни на миллиметр. Пальцы намертво вплелись
в мои волосы, заставляя держать голову под нужным ему углом.
Он медленно, почти лениво качнул бедрами вперед. Тактическая ткань с
тихим шорохом потерлась о мою щеку. Я задохнулась, когда он начал двигаться
— грубо, властно, словно помечая свою территорию. Каждое его движение
впечатывало в мое лицо то, что скрывалось под слоями одежды.
Я замерла, парализованная животным ужасом. Мои широко распахнутые глаза смотрели
прямо перед собой на его массивные бедра, пока он терся о мое лицо. Я
чувствовала, как стремительно он возбуждается. Прямо здесь. От моей
беспомощности. От того, что я стою перед ним на коленях, сломленная и жалкая.
Твердеющая плоть наливалась обжигающим жаром и тяжестью, безжалостно,
требовательно вдавливаясь в мою щеку.
От него пахло так густо что у меня закружилась голова. Терпкий
мужской пот, тяжелый мускус, машинное масло и что-то звериное,
первобытное. Этот запах проникал прямо в легкие, смешиваясь с моим
собственным страхом. И самое ужасное — от этой концентрированной, грубой
мужской силы внизу моего живота вдруг стянулся мучительный, пульсирующий узел. Мое тело предавало меня, откликаясь на эту первобытную, доминирующую силу
совершенно нездоровым, диким образом. Жар заливал бедра, смешиваясь с ледяным,
липким ужасом, пока мой разум метался в панике.
Я зажмурилась, чувствуя, как горячие слезы скатываются по щекам,
там, где только что терлась грубая ткань его брюк. В голове билась лишь одна
лихорадочная, обреченная мысль: я физически слабее. Намного слабее. Я для него
— не больше, чем бабочка, угодившая в медвежий капкан. Если я закричу, он
свернет мне шею одной рукой. Если попытаюсь ударить — даже не почувствует.
«Ну а что делать?» — этот беззвучный крик отчаяния разрывал мне грудь.
Может… может, если я сделаю это сама? Если я дам ему то, чего он хочет? Сделаю
ему минет, удовлетворю эту животную потребность, и тогда он просто потеряет ко
мне интерес? Вышвырнет за дверь, как использованную вещь, и я смогу убежать?
Эта мысль казалась мне омерзительной, но инстинкт самосохранения глушил всё
остальное. Это был мой единственный, отчаянный шанс выжить.