Chapter Text
Врата не ощущаются как дом — наверное, никогда ими и не были. Минтара ругается под нос на солнце, слепящее ее до слёз, Джахейра снисходительно предлагает повязать глаза тканью, лучше все равно ничего не сделать. Анселма устало вздыхает, тащась за ними, как вьючное животное — рюкзаки оттягивают намозоленные плечи. Проклятые земли остались далеко позади, там снова пробивается сквозь иссохшую землю трава, наливаются на деревьях почки, наконец-то не пахнет тленом и едкой плесенью, но гложущее чувство вины все равно ещё здесь. Хотя той же Минтаре слегка все равно на то, что они после себя оставили.
— Купим мне какие-нибудь очки в городе, иначе я сойду с ума, — Минтара поворачивается, прикрывая чувствительные глаза ладонью, — сколько месяцев я солнца не видела и дальше бы не видела.
— Ты привыкнешь.
— Как и всегда, — Минтара пожимает плечом.
Тела, тела, сброшенные в мясное жерло иллитидской колонии — сколько народу они вычистили перед тем, как уйти из башен, лучше не вспоминать.
Остальные… Не так проблематичны были изначально по природе своей, так что уже неважно. Соблазн взял свое, убив во сне Шэдоухарт также, как однажды в далекой роще она убила драконицу-бардессу, совсем не имея над собой власти. Из последствий Анселма выпуталась, откусывая и отрывая конечности всем своим спутникам, явленным в минуту нужды убийцей, пока не осталась совсем одна посреди груды разорванной плоти — тут и рыжие волосы Хальсина, и почти починенное шипящее на воздухе сердце Карлах, и лоскут дьявольской вязи со спины Астариона. Их всех можно было зачерпывать в ладони, как из источника ледяную воду, и есть, упиваться, убийца, она убийца. Анселма поцеловала на прощание то, что ещё можно было принять за Шэдоухарт во всем этом месиве — мокрая от крови прядь черных волос проскользнула в ладони и выпала на землю. Жрица была виновата лишь в том, что доверила свое отвергнутое богиней сердце рукам, не знающим ничего, кроме жестокости.
Кетерик пал иронично от божественной кары паладина, Минтара была так зла, что кажется ее одной хватило бы на то, чтобы сразить и божественный аватар Миркула, а Джахейра и Анселма были рядом на подхвате, не давая ей потерять концентрацию ни ей, ни освобожденной Эйлин — дроу воткнула меч в доспех Кетерика, уперевшись ногой, создала точку опоры, и заставила нетерийский камень выскочить прямо в руку, как раз за мгновение до того, как Эйлин обрушилась всем своим весом на и без того сгоревший изнутри от божественного гнева труп, превращая его в месиво.
Изобель кривит рот, хорошо, что он всё-таки сдох. Анселма молчаливо смотрит на неё, не чувствуя больше свербящего чувства соблазна пожрать ее заживо, ничего больше к ней не чувствуя, ни жалости, ни радости — правда ли стоила эта девушка, умершая сто лет назад, всего этого, Кетерик? Стоила ли она того, что ты сделала с теми, кто готов был назвать тебя своим другом, Анселма?
Их разношерстная компания расстается, едва зайдя в Ривингтон, клятвенно обещая встретиться уже в Нижнем городе — поздороваться, как минимум. Изобель рада быть и быть живой, Эйлин рада быть и быть наконец свободной — так и заканчивается Кетерик Торм, бесславный и окончательно всеми покинутый.
— А мы сумеем зайти в город? Столько стражи вокруг, — Анселма нагоняет Джахейру, придерживающую за плечо бродяжку, подобранную прямо на заходе в Ривингтон из зарослей репьев и руты. Девочка прижимает к груди кота и лупоглазо пялится разными глазами, задрав вихрастую голову, как будто у нее так и вертится на языке спросить, но она в силу вежливости этого делать не будет. Тронутая астралом личинка дает сил, соединяет тело так, как оно ещё ни разу не ощущалось с тех пор, как Анселма очнулась на наутилоиде — оно ощущается словно бы новым, почти целым, хотя все травмы, неровности и огрехи так и остаются на месте, и хочется переосмыслить его заново, познать то, что она ещё не знала или была обречена забыть. Но как бы Император не утешал ее величием, Анселма знает, что выглядит просто чудовищно.
— Честно тебе скажу — не имею ни малейшего понятия, — хмыкает Джахейра, оглядываясь вокруг — даже окраина кипит жизнью настолько, что хочется развернуться и уйти обратно в душистые, едва перешептывающиеся на ветру поля, настолько от бурной городской жизни успеваешь отвыкнуть. — Надо пройти первый пост, и если мы не сможем даже его миновать, что ж… Мы уже победили бога, кучка стражи по сравнению с этим не так уж и страшна, верно?
— Вы что?.. — девочка удивлённо понижает голос. Кот у нее на руках поджимает лапки и навостряет уши, будто подслушивая. Минтара раздражённо закатывает глаза. — Тётеньки, а вы кто?..
Они переглядываются, Минтара отмахивается — сами отвечайте, я вообще бы девчонку не подбирала, если бы не ваши друидские великодушные душонки. Анселма предлагала отвести девочку в храм, но местные жрецы Ильматера буквально захлопнули двери храма перед ними, даже сердечные ругательства и пинок в двери от Джахейры их совершенно не тронули.
— Ох, милая, не забивай себе пока голову лишней информацией, хорошо? — Джахейра поглаживает ее по затылку, растрепав и так непослушные рыжие вихры. — Как сможем пройти в город, я отведу тебя туда, где о тебе смогут позаботиться.
— В приют?..
— Что-то вроде того. Не переживай, я там главная.
— Я поэтому и переживаю, — ворчит девочка под нос, заставив Джахейру понимающе хохотнуть. Минтара еле сдерживается, чтобы не назвать ее маленькой неблагодарной далхар. Но она оказывается очень даже благодарной, подсказывая, как аккуратно обойти первый пост и как она неуклюже наворачивается на ящиках каждый раз, когда пытается по ним забираться. Далеко внизу протекает мутная каменистая река, и когда ты такая маленькая и еще глупая, мысль свалиться туда пугает до ужаса. Но женщин, с которыми она по счастливой (или не очень) случайности связалась, мало что уже в этой жизни пугает — может, только цены на комнаты, потому что через второй пост не получается пройти просто так, и они застревают в этой части Врат, как и остальные, кому очень нужно войти в город. В ослепительных золотых кругах, словно сошедший со старых рашеманских икон, с каждого угла на происходящее смотрит Энвер Горташ, будущий эрцгерцог — взгляд у него тяжёлый и внимательный, кажется, наклоняешь голову, чтобы посмотреть на него снизу, а его взгляд соскальзывает за тобой. Так он провожает взглядом беженцев всех мастей, бегущих от того, что он сам и затеял, стражу, ничего особенного, кроме его почти начавшейся тирании, не охраняющую, и кажется тех, кто неизбежно придет его убить. Анселма отрывает один такой плакат и, свернув в рулон, прячет за спину, воткнув между рюкзаком и хлипким лёгким доспехом. Сегодня она успевает встретить Орин три раза в виде кузнеца, кулака и журналистки — она хватает за руки и одержимо шепчет в восторге, сестра вернулась, вернулась в город, отец будет доволен, Минтара ее появления сносит болезненно — не успеваешь хорошенько замахнуться, а ее и след простывает вместе с истеричным смехом и металлическими переливами украшений. А Анселма не знает, хорошо это или плохо, ведь Орин одна из тех, кто держит нетерийский камень. А значит, за ней придется явиться — врагом или сестрой, не суть важно, исход и так будет один.
***
Это хорошо, что темно, она раздевается сама, скользит по гладкой ткани постели, словно в попытке отодвинуться подальше — но чуть теплые руки трогают изучающе, останавливаются на животе и пересечении всех рубцов разом, обводят бедра кругом — шрамы похожи на твердые выступы, как у тифлингов, только они повсюду.
— Ты мне обещал трюк.
— Ах, да, детка, я задумался, — томно говорит дроу, и Анселма хмыкает, какая она ему детка, она же старше лет на сорок. Его руки разводят легко поддавшиеся бедра и подбираются под колени. — Ты такая интересная наощупь.
— Ты просто извращенец.
Как будто ей не нравится ковыряться в гниющих, распухших трупах — пронестись, как буря, не оставляя от доверенного ей тела ничего, кроме горы плоти — хрящи, жилы, желчь, дерьмо, мертвые глаза, похожие на протухшие вареные яйца — в нее можно свалиться, как во влюбленные объятия, и закончить, объятой этой кровавой нежностью, так быстро, что стиснутые накрепко вместе бедра не успевают устать.
— Не будь я извращенцем, ты бы тут не лежала, — довольно парирует Сорн, Анселма тихо вздыхает, когда он закидывает ее ноги себе на плечи. От него пахнет жасминовым маслом и яблоневым цветом — как взмокнет, будет волнительно мускусным и солёным, и таким большим, что от напряжения между ног захочется взвыть, хорошо, что он предусмотрительно позволит укусить его — едва не отрывая кусок плеча или шеи, но дроу невкусные, пепельно-землистые, так что можно только до крови, а она кажется холодной и течет еле-еле. Почти неинтересно.
Потом у мальчика глаза ползут на лоб при свете, но он быстро собирается — в конце концов, это не первое или последнее искалеченное до такой степени тело, которое ему придется увидеть. Он устало откидывает голову на подушку и прикрывает глаза, ресницы у него белые и длиннющие, прямо как у почившего Астариона — Анселма трогает их кончиком пальца, Сорн целует ей основание ладони и отмахивается от руки.
— Ты меня замучила.
— Лентяй, — фыркает Анселма, хотя бедро сводит изнутри, и влагалище истерзано ноет от того, как его было много в ней.
— Эй, — он строго хмурит брови, — ты кончила и даже не один раз, так что я свое дело сделал.
— Может, я притворялась.
— Так, ну пробный период на сегодня закончился, приходи как-нибудь ещё, и я точно исправлюсь, — Сорн ей подмигивает, легко щипая за грубо иссеченую грудь, и уже Анселма отмахивается от его руки. За бесплатно ещё может быть, расследовать исчезновение местной работницы не было чем-то сложным, а так нет — не потому что дорого, а потому что она знает, что противна ему донельзя, а за его убийство ее похвалит разве что Минтара.
— Наигралась? — Минтара припечатывает Анселму прожигающим около презрительным, но заметно оттаивает, когда ей вручают красивые очки на бронзовых цепочках — по крайней мере больше не придется ходить, как крот, во все врезаясь и щурясь, а привыкнув, все равно можно будет их оставить. — Где взяла?
— Одолжила, — Анселма не припомнит большого количества денег у них в запасе, конечно, есть всякие разные камешки, потемневшие драгоценности, старые монетки, но даже на такое ей бы не хватило всего, что она могла бы наскрести из своего рюкзака. Пришлось просить взаймы у друга-коллеги-покровителя Джахейры, но он был так рад, что Джахейра привела хоть кого-то, у кого есть пара монет в кармане, что даже никакую расписку с нее взял. Очень зря с его стороны. Они славно разнесли нижний этаж его магазина, отбиваясь от допельгангеров — Джахейра буркнула что-то в оправдание, сразу переключаясь на перебирание оставшихся вариантов легального прохода в город, пока он тщетно пытался достучаться до ее совести.
— Это хорошо, одалживай так почаще, — Минтара ловко продевает цепочки за остроконечные уши и оглядывает комнату, замаскированную под библиотеку, в новом бутылочно-коричневом цвете. — А вообще оставили меня наедине с девчонкой, я вам нянька, что ли? Сами подобрали, а мне теперь за ней смотреть.
Крошка Йенна сидит на балконе к ним спиной, свесив ноги сквозь перила вниз, грызет румяные яблоки, листает картинки в похабной книжонке и хихикает; Обжора греет полосатое пузико на солнце и, наверное, хихикал бы вместе с ней, умей осоловевшие от тепла и крыс коты хихикать. И не похоже, что Минтара приложила руку к этой картине — если бы, то навряд ли Йенна была бы такой беззаботной.
— А что, великая наследница дома Баэнре не в силах уследить за малолеткой? — Анселма набивает рот сливами, нагретыми на солнечной стороне, виноград уже лопается, стоит к нему прикоснуться, а одно яблоко начинает гнить снизу. Нормальной еды в борделе не допросишься, да и с нее Анселма все равно будет голодна. — Ты ходила к Рафаилу?
— Ходила, но ему хочется на тебя посмотреть.
— В смысле?
— В смысле Императора. Я обмолвилась о твоей частичной трансформации, — Минтара широко поводит рукой в воздухе, и Анселма хмыкает, ну сожрала личинку и сожрала, что она до сих пор злится. — Так пойдёшь?
— При нашей первой встрече я из его дома унесла мешок еды, ему не привыкать, — Анселма облизывает ребро ладони от вязкой сливовой мякоти.
Рафаил смотрит ей в лицо, и Анселме хочется откровенно так захохотать — его, камбиона, чей возраст исчисляется многими тысячами, будто прямо сейчас стошнит от ее вида на собственные красивые, кожаные сапоги.
— Тебе так хочется, чтобы у тебя уже щупальца из всех щелей повылезали?
— Знаешь, они уже побывали во всех моих щелях.
Минтара чешет нос, стараясь не засмеяться коронным каркающим смехом, а Рафаил корчит такую кислую рожу, что Анселма даже на всякий случай заглядывает ему за спину — может, там будет зеркало, и она оценит свое душераздирающее, даже душу дьявола, явление ещё раз. Она видела себя в маленьких отражениях на клинках и водных поверхностях, но в первый раз в мутном зеркале бутика, затягивая на себе тесьму мужской рубашки — будь она деревом, была бы ольхой, как на роду и написано, и с нее сняли крону, оставив лишь пару гибких ветвей, чтобы они кровоточили. Она не узнала женщину в зеркале и отвернулась, возвращаясь к непослушной ее рукам тесьме — нечего пялиться на калеку, это неприлично.
— Ладно, отодвинем в сторону твои мерзостные пристрастия, баалистка, — он театрально щелкает пальцами рядом с ее ухом и хитро улыбается, как самый искусный из когда-либо живших на всех планах фокусников. — Послушай.
Тишину.
Она слышит выкрики торговцев и разговоры прохожих с улицы, кроткие стоны за стенкой и ритмичный перестук кроватных ножек о пол, голубиное гуление, даже лёгкий ветер, ворочающий деревянные ставни, но в голове больше нет Абсолют и ее выедающих мозг личинок, вездесущего Императора и даже Отца. Она больше не голодна и безумна — всего на несколько минут, но сколько в этих минутах свободы и желания остаться, проклятый дьявол.
— Предвосхищая вопрос, нет, это не то, что я хочу тебе предложить, — Рафаил делает жест, будто ловит муху в щепоть, но тут же отпускает, — но оружие, которое подведёт тебя и твою значительно поредевшую компанию к успеху в твоём увеселительном походике по спасению мира… Будешь ли ты его спасать, вот вопрос? И я весь в нетерпение узнать ответ.
Анселма ежится, ей снятся их трупы, и как она их истязала, короткими моментами, мучительного долгими процессами, запечатлевшимися в ее памяти то лицами, то уже отдельно валяющиеся конечностями, , за все время хорошо вышло поспать только после того, как Император вывернул ее мозги наизнанку и засунул обратно — фигурально и буквально. После всего, что он делал для неё, то на что она может согласиться сейчас — предательство.
— Но что ты хочешь взамен?
Минтара шипит, больно сжав ее локоть, не соглашайся сейчас, что ты делаешь.
Рафаил победно улыбается, в глазах загорается азартный янтарный блеск — в огненном всполохе распускается свиток дьявольского контракта.
Абсолютную власть.
***
Шумно, шумно — Йенна растерянно оглядывается, не зная куда себя деть в этих их взрослых делах, Анселма вздыхает и, взяв ее за плечо, уводит от закутка, где ютится Кина Девятипалая, с которой сейчас разговаривают Джахейра и Минтара, земля Кине пухом, вот бы осталась живой после этих двоих.
— Мы тут надолго? — Йенна поправляет лямки корзины на плечах, в которой дрыхнет Обжора, свернувшись в крендель.
— Если бы я знала. Хочешь выпить чего-нибудь?
— Мне восемь, — напоминает Йенна, насупившись.
— Да я не в этом смысле, — Анселма смеётся, отвязывая кошель от пояса. — Голодная?
— Немного, — уклончиво отвечает Йенна, жаловаться ей не хочется, чтобы не прибавлять никому проблем, а если начнет, скорее всего вкусит плодов аристократичного воспитания дроу. Или очередной дерьмовый трюк от Анселмы в виде усохших останков в ее рюкзаке — Йенна заглянула туда из детского любопытства и тут же пожалела об этом. Не то чтобы там было много чего, что можно украсть — Йенна в ужасе взвизгнула и отбросила от себя подальше высохшую кисть руки. Анселма хмыкнула, вспоминая странного мужчину, застрявшего в портале, рука — это все, что от него осталось. Пусть и не целиком, но в каком-то смысле он путешествовал с ней все это время. Мало кому повезло дожить до Врат Балдура, ему — нет, но хоть рука познает местных красот.
— А ну положи на место, это мое, — Анселма строго нахмурилась, Йенна клацнула зубами, как от холода, оттаскивая кота, решившего понюхать, что там упало.
— Что э-э-это?.. — она показала пальцем на пол, где кисть хрустко приземлилась.
— Рука воришки.
Еще там много бесхозной мелочи, безделушек, зубов, косточек и перьев — она лениво вытряхивает все это из своей поношенной одежды, если переодевается, а после собирает обратно.
— Надо же, я тоже, — Анселма лениво считает оставшиеся деньги.
— Накормите мне ребенка, будьте добры, — Анселма предлагает бармену, натирающему кубок, бесхитростное кольцо, оставшееся еще с тех пор, как они напоролись на каргу среди болот. Они, они — Анселма чувствует, что ее немного тошнит снова о них думать.
— Что это?
— Железо? Кто бы знал, — предполагает Анселма, в побрякушке точно стеклянный камешек, так что и денег за нее много не дадут. Багбир цокает языком, забирая кольцо себе.
— Пойдет.
— А как же ты? — шепотом спрашивает Йенна, дыхнув Анселме в локоть. Она рассеянно смотрит на девочку, потом сажает ее на стул, едва сдержав желание поднять ее за шкирку, как котенка. Все-таки человеческие детишки не приучены выживать, когда их хватают за шею. Да, и дети других рас тоже — руки сводит желанием сделать что-нибудь непоправимое снова, Анселма отворачивается от стойки, прислоняясь к ней спиной и сжимает руки перед собой.
— За тобой доем, если все не съешь.
Людей не становится меньше, но и больше тоже, кто-то от скуки насвистывает на флейте, мельком Анселма замечает прошмыгнувших тифлингских ребятишек, возможно, это кто-то знакомый, хотя кто у них там остался за старшего после того, как Мол пропала, она не помнит. Матисс? Она хочет оставить Йенну на минутку, чтобы удостовериться, отталкивается от стойки и сжимает девочке характерно плечо, но Йенна вцепляется ей в руку.
— Нет-нет, не уходи.
— Да я быстро.
— Я боюсь, не уходи.
Анселма вздыхает, разворачиваясь и наталкиваясь на проходящую мимо компанию мужчин. Эти тоже выглядят странно знакомыми, она морщится, чувствуя, как на нее в толкучке пролили что-то липкое, и оттереть расползающееся на груди теплое пятно нечем. Один из мужчин, опасно качнувшись, наклоняется в ее сторону, принимаясь скабрезно извиняться — обращаясь преимущественно к пятну на рубашке, чем к ней самой.
— У меня глаза чуть повыше, — фыркает Анселма, узнавая.
— Правда? — мужчина поднимает голову, и кажется, тут же трезвеет. Он совсем не изменился, может, только подзагорел — скулы сожжены солнцем до красноты, но в лицо он узнает Анселму сразу, ей даже немного стыдно за это, и она не может понять, почему. Может, потому что она изменилась слишком сильно с тех пор и сама себя больше не узнает? Тогда она хотя бы могла смотреть в отражение круглого зеркала Астариона, поправить выгоревшую в алый на кончике прядь волос, убрав ее за ухо, и не испытывать настолько сильного чувства отторжения от себя.
— Эй, это же ты! — Руган щелкает пальцами, пытаясь выцепить из своей памяти ее имя. Анселма по лицу видит, что попытки успехом не венчаются, хотя она сама не припомнит, представлялась ли — только гиеньи головы и алхимический огонь. Приятная была встреча, Анселма бы даже сказала оргазмическая, хотя наверняка Руган обратного мнения об этом, все-таки не ему пришлось с целой стаей гноллов разбираться. — Вот уж кого не ожидал здесь встретить, какими судьбами в гильдию?
— Моя подруга ищет информацию про одного типа, но в городе не осталось, кажется, никого, кто бы не продался в новую секту.
— И не говори, всю жизнь пашу на сеть, сколько себя помню, и чтобы хоть раз они не достали своих из какой-нибудь жопы? Да никогда такого не было, а тут мы сходу оказались виноваты в том, что кто-то упер герцога Рейвенгарда и никак не отвертеться — а я его в лицо последний раз видел лет десять назад, сдался он мне больше всех, — Руган запоздало замечает за плечом Анселмы Йенну и бьет себя слегка по губам за сквернословие. — Что-то я заболтался, как нехорошо.
— Ты мне должен, — напоминает елейно Анселма, склонив голову и ткнув его локтем в бок, Руган хмыкает в свою кружку.
— Ну точно. Ладно, большего ты от меня не дождешься — ни то чтобы я вообще много знал, но там паренёк в маске стоит внизу, поспрашивай. За хорошую цену иногда и хорошие знания можно добыть. А ты одна, что ли? А как же тот блондинчик эльфийский и, — Руган чертит спираль у себя над головой, — тифлина без рога?
Анселма нервно вздрагивает, ну вот опять, отвлекающе задевает пустой кубок из-под молока, и он катится в сторону Ругана, брякнув металлическим боком по стойке. Йенна тоже поворачивается на звук — у нее смешные молочные усы.
— Не одна, они отошли по делам. Пьешь на посту?
— А я не на посту, — поправляет Руган то ли весело, то ли разочарованно, не считать.
Он долго рассматривает Йенну, отчего она начинает также неприкрыто пялиться в ответ разными глазами, и Руган встряхивает головой. Не так уж давно они виделись, чтобы Анселма успела обзавестись ребенкой, а она — так вырасти.
— Да не, не похожа на тебя, — все-таки уверенно заключает он.
— Это еще почему? — фыркает Анселма, забавляясь с его развязно глупого поведения. Есть все-таки в алкоголе что-то очаровательное, что отключает логические мыслительные процессы — самой ей это испытывать не нравится, хотя к ядам она относится почти с любовью.
— Это потому что она, как я, — Руган стучит себе по лбу пальцем, уточняя очевидное, — человек. Да, и носы у вас, девочки, совсем разные.
Конечно, только носы. Анселма фыркает, подбираясь поближе — вот бы, вот бы закончить начатое, забрать, отобрать, взять силой.
— Ты обещал проставиться в «Эльфийской песне», помнишь? — она вздыхает ему в плечо. — Я вот зачем-то помню.
— Как давно это было, всего не упомнить. Обещал, говоришь… Ну хорошо, красавица, — Руган наклоняет к ней голову, понижая голос до интимного шепота. — Поймаешь меня там, буду весь твой.
Анселма хихикает, но тут же собирается, выпрямляясь и чуть отодвигаясь от него, ловя себя на том, что поддается, и кому, пьяному старому зенту. В гильдии хоть знают, на кого он работал? Не то чтобы хотелось спрашивать, да и не ее это дело в сущности.
— Не честно, Руган.
— Почему же? Я на посту сейчас, не видишь? — он лениво потягивается, в плечах аппетитно хрустит. — Страшно занят, старательно уклоняюсь от приглашений на свидания.
— Ты так популярен? — Анселма хмыкает, пытаясь понять, это зентаримский шифр или ее так ненавязчиво послали. Руган смеется, оставляет свою кружку, дав ей проехаться по стойке.
— Дроу, — он морщится, замечая приближающуюся Минтару. — Ладно, увидимся ещё, красавица.
— Это кто? — Джахейра кивает в сторону удаляющейся спины. Анселма пожимает плечами — а что тут сказать, выживший после встречи со мной? Джахейра любит язвительные колкости, иногда лучше ей знать поменьше.
— Да так, старый знакомый. Договорились о чем-нибудь?
— Нет, — отрезает Минтара, — а вы тут обе прохлаждались, пока нас не было?
— Тётеньке сказали, что там человек в маске — информатор, — Йенна показывает в сторону ступеней деревянной ложкой, капает себе супом на штаны и, ойкнув, принимается оттирать жирное пятно.
— Детка, не надо так громко об этом всех оповещать, — смеётся Джахейра.
— Ну у тебя и уши, — Анселма дает Йенне совсем уж безболезненного подзатыльника, почти как просто потрепав по голове, а та неловко уворачивается.
— У тебя больше.
— Следи за языком, — строго говорит Минтара, но совсем беззлобно, и Йенна, поняв, что счастливо пережила шторм, энергично кивает. Кот в ее корзине делает кульбит и снова укладывается спать, везучий.
***
Здесь убили мою Беллину.
Анселма скучает по времени, когда он притворялся перед ней человеком — по крайней мере казался кем-то близким, но давно позабытым, все в нем казалось знакомым, от темных глаз, до горячего телесного запаха в изгибе шеи — и тлеющие костры, и примятое сено, и кислая брусника. Он достал из ее дырявой головы воспоминание о ком-то, кто когда-то заботился о ней, и притворился им. Заставил в себя поверить. И чем дольше думаешь о Императоре, тем страшнее он становится, меняет ли он воспоминания в свою пользу, искажает реальность, защищает от Абсолют? Если по-настоящему подумать против него — надолго ли хватит его терпения оставить ее подле. Он же может разверстать мозг, пролистать, как старый пыльный архив, и сожрать, ничего от тебя не оставив, кроме пустого объедка. Разве это не восхитительно? Анселма прихлебывает свое позорно разбавленное эльфийское вино — какая-то это совсем иллитидская мысль.
Даже Джахейра решает напиться — всё-таки не каждый день достаешь своего друга из самой большой и хреновой переделки, в которой он когда-либо был (в этом веке точно). Минск не особо догоняет, чего стоило его вызволение, а уж чего он успел натворить, но лучше сначала порадоваться, а потом как следует подумать — в их маленькой компании это почти девиз, судя по всему происходящему вокруг.
— Эй, я поймала, — Анселма обхватывает чужое запястье, теплое, пульсирующее, красота. Она не может понять, она уже пьяна или снова голодна до чьей-нибудь текущей сквозь пальцы, как перемолотый сочный фарш, плоти. Не везёт кому-то сегодня.
— А? — Руган рассеянно оглядывается, не сразу поняв, что происходит. — Ха, привет. Я же обещал, ну точно. Что будешь пить?
Телесные жидкости было бы замечательно.
— Что-нибудь некрепкое девчачье, — она кокетливо наклоняет голову к плечу. — Ты с кем-то?
— Я? Да, знаешь, занят одной маленькой эльфийской леди.
— Полуэльфийской леди.
— Полу-полу, какая разница, — он чуть морщится, наверное, в продолжении должно быть что-то вроде, механизмы работы у вас все равно одни и те же, что у дракониц, что у эльфиек, гиток или табакси — все вы, бабы, одинаковые.
У Ругана шумит кровь, гулко прокатываясь по перипетиям вен, надувающихся на запястье, когда он сжимает ее бедро изнутри чуть повыше колена — в таком привычно будничном жесте, будто они знакомы полгода, будто всегда так делал. А нечего ходить в платьях, нижние разрезы которых достают до подвздошных, обнажая потертые резинки белья — и что это за мода вообще. Но идти на инаугурацию Горташа потом все равно придется, и не хочется выглядеть совсем уж плохо. Хотя эти вышитые по белому гардении все равно даже не пытаются ее красить.
— И что же, где они все теперь?
Руган смеётся, отпуская бедро, сдавливая ее темную коленку под столом.
— Мертвы, — он щурится, как от яркого солнца, качнув головой чуть в сторону.
Анселма хмыкает понимающе, и они разбивают кубки друг о друга до звона, за павших от нашей собственной трусости товарищей, чтоб им всем пусто было за подаренное посмертно чувство вины.
— Давай, красавица, скажи, что ты хочешь.
— Правда думаешь, я красивая? — Анселма задирает голову, подставляя лицо — чужие ладони накрывают щеки, Руган поглаживает ее по скулам. Она похожа на страшное насекомое с этими ее выпученными, вываренными в аконит глазами и испорченной картой вен, проступающих через кожу теперь едким черным. — И насколько?
— От моря упавших звезд и до моря мечей.
Она чувствует себя так, как всегда бывало рядом с Астарионом — он скажет, что угодно, лишь бы получить желаемое, у такой породы мужчин это характерная черта. В животе становится отвратительно тяжело, Анселма наклоняется вперёд, упираясь Ругану в грудную клетку лбом.
— Что такое?
— Меня сейчас стошнит.
— Ты же и не выпила ничего, считай.
— Я не пью, — она жалобно стонет, зажмурившись, пол под ногами начинает нарезать вальсированные полукружия. Лучше сразу парализующего яду, от масла таггита или яда дроу хотя бы сразу теряешь сознание, сны яркие и бессмысленные, и реальность не ходит ходуном.
— А-а, — понимающе протягивает он, — так и знал, ну ты и обломщица.
— Я просто не знала, что будет так плохо.
— Ну-ну, пойдем подышишь снаружи, полегчает, — Руган поглаживает ее по спине — кажется, чтобы просто лишний раз ненароком залезть рукой в узкий треугольный разрез, отодвинув мешающие лохматые косы. Анселма вцепляется в эту руку, подумывая по-вампирски прокусить белое, как рыбье горло, запястье и светло-зеленую вену. Она тянет Ругана вверх по лестнице, мимо скучающих вышибал и запертой комнаты, уже почти не пахнущей убийством, но печальными лилиями и орхидеями в стылой воде, которыми то ли пытаются замаскировать въевшийся в пол и стены едкий запах, то ли наоборот его раззадорить. Да, и не пошли бы герцогине такие цветы — все чистое в ней Император, наверняка, извратил под себя. — И ты сейчас в состоянии лезть по этой лестнице?.. Ладно, зато у меня вид хороший.
Анселма пытается его пнуть, чтобы больше не скабрезничал, но не получается. Воздух ночью прохладный и сладкий, город под ладонью милостью Амберли живехонький, несмотря на позавчерашнюю бурю, вот бы Амберли захотела его уберечь от Абсолют также, как от налетающих морских волн — но вздорная девчонка, эта морская богиня. Потом точно потопит пару кораблей, чтобы немного повеселиться после скучных около добрых дел. Все поднятые из мертвых цветы в глиняных и каменных горшках, в которые Анселма зарывала руки чуть ли не по локоть, послушно присматривая за Йенной, которую тогда оставили на нее (но больше за ней, конечно, присматривал Обжора, в нем ответственности больше, чем во всех ныне живущих отродьях бога убийств вместе взятых), переполнились и залили землей всю площадку. Руган со стоном сваливается на скамейку, а Анселма ему под ноги, забывая про свое красивое платье и думая только о земле, как бы хотелось зарыться в нее поглубже и уснуть в ее теплом червивом дыхании, но в городе только и остается, что прилично спать в кровати и ходить по брусчатке.
— Знаешь, бывало и хуже, однажды девку стошнило прямо мне в рот.
— И что, тебе понравилось?
— Да не сказал бы… — хмыкает Руган, сноровисто набив трубку табаком, но пьяно забыв, что ее надо же чем-то зажечь. Анселма призывает пламя — голубое, как от брошенной в огонь щепки синелиста, в ладонь, освещая и полумрак улицы, и его лицо, омраченное глубиной морщин. Он довольно цокает языком, зачерпывая пламя с ее ладони, как воду, и заливая его в чашу. — Ну, спасительница. Как тебе, лучше?
— Да, гораздо, — она кладет подбородок ему на колено, позволяя гладить себя по голове, словно кошку, или ему просто некуда больше деть руки — трогать ему ужасно нравится, это она уже успела понять. — Давай начнем все заново.
— Заново? Хорошо, — дым взвивается вокруг него облаком от выдоха и мягко отступает, словно позволяя говорить дальше, — меня зовут Руган, я работаю на Зентарим в основном, но в частности… Не работаю. Благословение, скажи?
Анселма хихикает.
— Меня зовут Анселма, я… — ей хочется сказать, что она друидка, как и ее давно мертвая приемная мать, давшая ей и имя, и фамилию, и дом в глубоком лесу под сенью луны и ветвей миндаля, давшая ей сестер и братьев, всех возрастов и мастей, и кажется, будучи совсем юной, убивающей в приступах только ящериц да выпавших из гнезд уже обреченных совиных птенцов, та Анселма из ольховых лун еще могла бы назваться друидкой. Но это ведь неправда. Пусть силы лесных богов при ней есть, она не припомнит, когда в последний раз молилась им хотя бы в благодарность, что ещё не оставили её — позволяют поднимать растения в свою защиту и прорастать в своих спутников, леча их раны. — В каком-то смысле я, наверное, жрица? Столько лет праздно провела в его честь, их уже никуда не деть.
— И чья же ты жрица, Анселма?
На это у нее есть ответ — кровавый водопад воспоминаний, обрушившийся на нее еще в Ривингтоне, крик, с которым она едва не разорвала себе лицо в попытках открыть глаза. Она бы позволила Джахейре снести ей голову тут же голодно всхлипнувшем по крови скимитаром, но только выпила яд с рук Минтары — практически с благодарностью, Минтара потом гладила ее по голове, как дитя, пока она не провалилась в отравленный пустой сон. Без назойливого отцовского шёпота и видений о конце света, принесенного её руками.
— Баала.
— Ох, нихуя себе, — Руган закашливается собственным дымом, — ты поменьше таким разбрасывайся, мало кто отреагирует также спокойно, как я.
— Хорошо, — она смеётся, наклоняя голову. — Разве ты не клянешься черной рукой по долгу службы?
— Клянусь, но знаешь, без желания захуярить каждого встречного. Может, каждого третьего. Я недостаточно амбициозен для моего бога и, полагаю, не достаточно кровожаден для твоего, — Руган закатывает глаза, без интереса рассматривая опрокинутое небо в сепию, отражающее весь свет обратно, отчего созвездия остаются только для любопытных взглядов звездочетов сквозь линзы. — И если подумать, про вашу кровь я мало слышал хорошего. Спасибо, что спасла меня.
— Такого больше не повторится.
— О, я не сомневаюсь.
Ему хватает одной руки поднять ее на колени перед собой, захват получается достаточно болезненный, как тут не подчиниться, трубку он оставляет тлеть возле себя. Позволить или нет, она уже не пьяна, но эта близость ее не пугает, Анселме в ней уютно, как осе в закрывшемся на ночь бутоне красного мака. Поцелуй приходится по родному в щеку, потом щекотно в шею чуть ниже уха, Анселма ежится — от Ругана по-человечески тепло, он пахнет выделанной кожей и горько-солнечно медовым бессмертником, будто бы другой женщиной, такой умилительно теплый и нежный, и может, отобрать его у этой фантомной нее. Как самонадеянно. Требовательно сжимающие руки Руган собирает за запястья, не жадничай, я так наклюкался, не то что член, я сам весь сейчас не встану. Анселма смеется, и Руган сцеловывает этот смех, загребая ее лицо голодно обеими руками — он горький от табака, где он еще горький, боги, она кусает его за губы, заставив их кровоточить, и длинный язык, и отрывается только потому, что кто-то тоже решил посидеть на крыше таверны. Анселма поднимается из земли и сырости, колени теперь черные от стояния на твердом. Лечить все это она, конечно же, не собирается, только стирать платье.
— Я лучше пойду, иначе с тобой случится что-нибудь нехорошее.
— И что со мной может случиться? — Руган трогает подбородок, стирая кровь из треснувшей губы, могло бы быть хуже. Анселма наклоняется, волосы спадают ему на колени, в них можно топить руки по локоть, как в буреющей крови. И все-таки у него стоит — славно, Анселма вздыхает.
— Я тебя разорву и оставлю какой-нибудь зуб себе на память, как сувенир.
— Ох, как страшно, — он ей подмигивает, блеклое тление табака мелькает яркой точкой, подсвечивая насмешливый огонек в его глазах, — жду не дождусь.
***
Если вернуться в ласки Шаресс, Император не прекратит назойливо сотрясать черепные стенки — да и Анселме предавать его не хочется, он ей нужен также сильно, как она ему. Если ее не станет, он сумеет управиться с Минском, но Минтара всегда себе на уме и хорошо, что пока она на их стороне, но всегда что-то может пойти не так. Минтара Баэнре рождена управлять и властвовать, кто знает, как она разыграет эту карту, оказавшись перед Старшим Мозгом.
— И кто же это, мышь заступила не то, что в мышеловку, но в медвежий капкан, который разрубит ее пополам, — рука Рафаила тяжело приземляется Анселме на плечо, поворачивает голову за подбородок, обвивая вкруг, как требовательный любовник, — ты думаешь, что сможешь выйти отсюда невредимой?
— Я, знаешь ли, редко думаю, — она вздыхает, — но ещё я ни разу тебя не подводила.
— Но украла корону у меня из-под носа.
— Она все равно тебе не принадлежала. Я не хочу, чтобы он подслушивал.
— И спустилась ради этого в ад, — Рафаил гаркает от смеха, сняв руку с ее плеча, — как поэтично, даже я бы такого не выдумал.
— Я не хочу молот, мне все равно на Орфея и гит. И эту твою цепную девчонку, сколько бы она не умоляла ее освободить, — Анселма ведёт рукой в сторону, где мелькает тень Надежды, которую она устала слушать после, кажется, второй безумной тирады. Надежда напоминает Анселме ее саму, от того не хочется иметь с ней никаких дел — хочется отвернуться. — Я принесу тебе корону, но…
— Но? Продолжай, дорогая, не томи.
— Можно ли меня… Починить? — Анселма убирает руки за спину, оттягивая их назад — в спине ломко хрустит. — Исправить то, что со мной сделали в колонии? Мои внутренности, голова, тело, все такое больное и отвратительное, я не прошу о возвращении своей памяти, но хотя бы о теле. И я сейчас в ужасных отношениях со всеми богами, просить больше некого.
— Кроме уже знакомого дьявола, конечно. Не будь я тем, кто я есть, а бесчувственным льстецом, сказал бы, что ты слишком строга к себе. Но как твой близкий друг, скажу тебе честно, это всё правда просто отвратительно… — он даже вдохновенно кладет ладонь на сердце, и Анселма, хохотнув, бьёт его по руке, чтобы не продолжал. — Как хочешь. Придется пересмотреть пару пунктов и уточнить некоторые детали, но не переживай, контракт будет готов прежде, чем перед тобой окажется то, что мне нужно.
— Приятно с тобой сотрудничать. Ты будешь славным повелителем ада.
— Ах, благодарю, — Рафаил делает небольшой поклон, и Анселма, подыгрывая, неуклюжий из-за неудобной маскировочной одежды реверанс. — Развлекайся, чувствуй себя как дома, мой дом — твой дом. Но чтобы больше я не наблюдал твоего присутствия здесь без приглашения. И положи на место все, что думала украсть.
— Твой архивист разрешил мне брать, что захочется.
— Но ты притворилась тем, кому он бы разрешил, — Рафаил треплет ее по голове, дёргает за оттопыренное ухо, чуть сжимая, будто сейчас протащит так по полу и бросит в угол дожидаться наказания. — Не заставляй меня применять к тебе мои методы, иначе твои ручки будут не только без пары пальцев, но и поменяются местами.
Как же он дразнится — Анселма раздраженно цокает языком, выкладывая из карманов украшения и артефакты под его внимательным взглядом. Пальца и правда нет, безымянного, но как-то во время битвы с аватаром Миркула было не до того.
Рафаил покидает её, снова оставляя наедине с молотом, охраняемым позолоченным сиянием заклинания. Анселма знает пароль, всего-то разменяла на это свое тело инкубу — он касался жадно и твердо, не боясь ни рубцов, ни вывернутой кожи, ни иллитидской крови, и за это вправду можно было бы разменять и душу, она едва удержалась.
— Знаешь, если тебе так нравится, ты могла бы остаться здесь насовсем, — его шёпот был таким горячим и заливал соблазном ухо, но целовать не позволил, отчего Анселме тоскливо вспомнился пьяный плут, целовавший ее среди сырости и земли до текущей по подбородку слюны от жадности. Анселма скользко вывернулась и кончила, только когда инкуб кончил в нее — и внутри он ощутился холодным, почти мертвым, как будто и близко не дьявольское создание, сотканное из похоти и огня.
Возвращение сопровождается пыточными визгами, падающими за спиной в печать адского портала, как тяжёлый театральный занавес. Минтара поднимает голову, перестав опираться лбом о руку, едва не впадая в транс. Анселма отпинывает алмаз и монету со своих мест, заставляя портал закрыться.
— Как думаешь, как скоро заметят, что местная дьволистка попала в инцидент с летальным исходом на рабочем месте? — устало вздыхает Минтара, почесывая в затылке, и вставая с кресла. — Я тут почти двенадцать часов, как гном смену в руднике отсидела, я думала, ты там уже сдохла, дура.
— Соскучилась? — фыркает Анселма, убирая пустые руки за спину, быть честной с дьяволом, значит, играть в урон себе и своему карману. В этот раз даже гнилой еды взять не позволили, а новый контракт остался в аду, красиво полыхающий и многообещающий. Если она удумает умереть, так и не принеся ему корону, то в аду ей уже пригрето отличное место, убирать языком полы или что там Рафаил выдумает интересного, этот пункт она не дочитала — пусть будет сюрпризом.
— Твое общество мне нравится больше, чем тупицы с хомяком или пигалицы с кошкой, — Минтара трет лоб, убирая волосы с лица, припоминая, как Анселма заснула и свалилась на нее с потолка пауком, заставив ее, гребанную дроу Ллот, практически завизжать, как девчонку. — Как я до такого дошла, я как будто в цирке подрабатываю…
— Убираешь говно за слонами?
Минтара что-то выплевывает звонко на своем, наверняка, ругательство, но Анселма в этих переплетениях клацающего жвалами языка дроу ничего не понимает, да и Минтара дает себя обнять, не так уж она и злится на самом деле.
— Моя маленькая ку-лис кварсен, принесешь ли ты мне что-нибудь, кроме головной боли? — Минтара похлопывает ее по спине и отодвигает от себя, посмотреть прямо в лицо. Не нужно читать ее мысли, перебирая их, как маслянистую от тлетворных духов стопку писем, чтобы знать, что она тоже устала — только в отличие от Анселмы Минтара хочет всю эту чудовищную силу себе. И как успокоить ее голодное, трепещущее от желания мести сердце, принести ей в дар целый город? Но кажется, и этого будет мало. Ей бы в дар положить все морские берега, от Мемнона до Лускана, тогда может, смилостивится, обзовет наконец не куском дерьма.
— Возможность отомстить?
Города Анселма теперь не сложит даже ради отца, что уж говорить о Минтаре, но сестринский труп — пожалуйста, пусть берет ее, отбирает ее у Баала. Амулет убийцы пойдёт ее иссиня-пепельной шее.
***
Горсть земли заставляет голос в трубе заглохнуть, это забавно. Ивы перешептываются тихими сплетенками, смотри, идет убийца, давно ее здесь не было. Руган бесхитростно пинает камешек, а он со звоном отлетает о решетку склепа Гориона.
Анселма поймала Ругана на берегу, разбирающегося с поставками для гильдии, бедный чуть в воду не полетел, не в силах убедить отдать его наглой роже товары без оплаты сразу, пришлось снова выручать — ну как она умеет, угрожая убийством. Убивать никого не приходится, но Руган снова оказывается должен.
— Как вы там разговариваете? — Анселма кусает медовую хурму за мягкий бок, качнув ногой в новой сандалии из веревочек — крапива внизу каменной скамейки обжигает щиколотку, так что Анселма пинает ее снова. — Не хочешь пойти со мной на свадьбу?
От чинно прогуливающейся келемворовой жрицы оба отворачиваются, как можно вежливее — за скорбящих их сложно принять, хоть оба и тащат за собой вереницы из трупов, Анселма от природной жестокости, Руган от трусливого желания пожить подольше
Ведьмин орешник аккуратно остригают, чтобы не заполонил все вокруг — пустая двухсотлетняя могила остается из-за этого неприлично одинокой посреди прихорошенного для знати кладбища, пусть и накрыта ивовой листвой от чужих глаз. Руган выдохнул носом — всего тридцать девять, это же почти младенец по эльфийским меркам, да? Анселма погладила заросшие лишайником строчки, ах, маленький звездный мальчик, во что же ты вырос и существовал ли после смерти вообще.
Руган присвистывает и отстраняется, убирая ей косу за спину, и поворачивает её лицо боком к себе, где шрам прорезает щеку.
— И что, тебе больше не с кем пойти? — он гладит шрам большим пальцем, зажимая мочку уха указательным и средним, хочется наклонить голову и погладиться об горячую руку. — Ты у меня красавица, можешь кого-нибудь и презентабельнее найти.
— Но мне надо, чтобы кто-нибудь был не с замыленным глазом, ну знаешь, следить за гостями, — она себе в желании не отказывает, припадает щекой к ладони. — Я не сильна в ваших шифрах, прости.
— Какой из тебя хреновый зент получается. Но ничего, немного практики, и можно брать в семью, — Руган смеется. В ее насекомоподобных глазах ничего не читается, только солнечные блики да собственный силуэт. Анселма хмыкает, смежая фиолетово-черные веки — уставшая мошка, можно раздавить с ногтя или смотреть, как она откусывает от тебя кусок и инфицирует до некроза, и Руган даже не знает, что выбрать. Все такое развеселое. — Ну давай, проси, что хочешь.
— Помоги мне убить Горташа.
Все-таки сандалий, хурмы, пережаренных потрохов и рыбешек, таких скользких и маленьких, что можно их есть не жуя с луком вприкуску, не хватило расплатиться. Руган устало вздыхает, драматично поникнув плечами, но продолжая трогать ее лицо.
— И в чем он провинился перед тобой?
— Я злюсь, что он не спас меня, вот и все. Мог бы, но не стал. Я думала, что значу больше.
Для него, для плана, для культа — просто калеченной безумицей с личинкой, проедающей мозг, кажется, было жить чуточку проще, но с воспоминаниями возвращается груз ответственности и приносит одни разочарования.
— И кто он тебе?
Анселма задумывается, как ответить — вот бы она ещё помнила что-то, кроме бредней сестры и наблюдательных записей миркулиток, которые ее пытали. Ещё осталось письмо ему, она читала, не узнавая ту женщину, которая могла бы так изъясняться, наверное, это было последнее, что осталось в ее памяти до того, как она повредилась окончательно — кажется, она обещала убить его в конце времён, на ее языке это почти признание в любви даже больше, чем потерянный от постоянных вскрытий плод. Как сказала Орин, бейнитская мерзость. Анселма даже может ее понять — всё-таки она растила в Орин все, что сейчас вышло боком. Все сделанное ей с сестрой, все заслуженно.
— Он мне бейнит.
— Ах, ну я ведь тоже, красавица, — посмеявшись иронии, Руган пожимает плечом, — если я тебя не спасу, ты тоже меня убьешь?
Глаза у него светло-синие, чуть мутные по краям радужки от количества прожитых человеческих лет — какими они были, когда он был моложе, такими же синими, как чистый горизонт — продавить насквозь голову и посмотреть на небо так, сравнить. Не получится. Анселма трет кончик носа.
— Странный вопрос для такой, как я.
Ничего не странный, поклонникам мертвой троицы судьбой писано ненавидеть и предавать друг друга также, как нежничают их боги друг с другом.
— Чем заплатишь? — Руган перетирает меж пальцев выгоревшую прядку ее челки — убьет ведь. Но может, Бешабе не все равно на его юношеские молитвы и позеленевшие от времени татуировки о ней — темная сторона удачи никогда его не чуралась, хоть становись жрецом и веди проповеди в честь девы неумолимого рока.
— А чего ты хочешь? — Анселме кажется, что она сумеет расплатиться, телами живыми и мертвыми, драгоценностями, торентами — боги, пусть берет все, что хочет. Душой только не получится, она дьяволообязана до поры до времени, но и в душе этой никакой ценности нет, она проклята — ее бы в движитель Карлах закинуть монеткой и снова слушать целые сутки мучительные визги сгорания в пекле.
Руган прикусывает щеку изнутри, но не отвечает. Соблазн скребется в горле, вяжет во рту хуже хурмы, чего же ты ждёшь, возьми, возьми же, это все твое. Анселма сплевывает косточку в ладонь.
В ловко вскрытом от скуки морге пусто и дурманно от белладонны, бальзамирование пахнет сладко, миндалем, воском и благовониями, Стелмину убили тридцатью шестью ударами кинжала, тридцатью шестью — Анселма стукается лбом о стол, отчёт о вскрытии сваливается им обоим под ноги, и она чувствует, как в животе колко собирается раскрыться рана и выплеснуться наружу. Лоза увивает хлипкие засовы, чтобы нельзя было выбраться, не поманить рукой, иди сюда, мальчик, бежать тебе больше некуда, я хочу разбирать тебя по частям, искать спасение в твоей смерти.
Даже если смерть незначительно маленькая, вязко истекающая прямо на пыльный камень и пачкающая нижние юбки.