Chapter Text
В операционной всегда было на несколько градусов ниже, чем в остальных помещениях. Быть может, в этом и была причина?..
— ...у него руки дрожали, — тихо заметил Восьмой встав рядом с Восемнадцатым.
Мальчик невозмутимо держал перед собой поднос — сморщенный желтовато-серый орган с тёмными пятнами от некроза лежал на нём словно изысканное, но извращённое блюдо. Бугорки заменили собой гладкую поверхность, из-за чего орган напоминал собой дряхлый кусок мяса. Вдобавок к этому: сладковатый запах, не имеющий ничего общего с десертами, исходил от органа и смешивался с резкой, холодной нотой антисептика.
Ничего из ряда вон выходящего, напротив — почти стабильность.
Восемнадцатый же, почти такой же невозмутимый как Восьмой, и вовсе предпочёл бы не слышать его и не слушать. Любые разговоры, касающиеся других сегментов, — в особенности Тридцать пятого, вон того, с поджатыми губами и недобро косящегося на них, — напрягали. Восемнадцатый небрежно кинул скальпель на поднос, стянул перчатки, бросил куда-то на печень и наконец повернулся к младшему сегменту.
— У Тридцать пятого? — сквозь пренебрежение прорезался научный интерес. Он приспустил хирургическую маску и обнажил губы в кривой усмешке. — Так вот почему ты всё это время только приказывал? — обратился он к Тридцать пятому, но Тридцать пятый не удостоил его внимания: он затаил дыхание и наблюдал за тем, как жидкость из шприца под нажатием большого пальца исчезает в теле Дельца — единственный вклад сегмента. Восемнадцатый махнул рукой и заулыбался шире. — Возможно, остальным эта информация покажется полезной. А я с удовольствием понаблюдаю, и... ну... Кто-то же должен вести записи.
— Инструмент на место, Восемнадцатый, — отдёрнул его Двадцать пятый.
— Он же грязный! — возмутился тот.
— Так сделай чистым и убери на место.
Тридцать пятый же поверхностно выдохнул, приводя эмоции — этот глупый человеческий груз и наследие Зандика — в порядок.
Вдох-выдох...
Да, списать всё на низкую температуру было бы, чёрт бы их всех побрал, верхом абсурда.
Он должен признать — его руки дрожали, а мозг явно сбоил, подкидывая тревожные мысли, в то время как остальные сегменты в операционной — Восьмой, Восемнадцатый и Двадцать пятый — сохраняли рассудок ясным. Он не был трусом, но доверил операцию Двадцать пятому. Слишком большие риски, проводи он операцию сам, слишком уж тело подводило его.
— Твой интерес к моим недугам является праздным или личным? — бросил он Восемнадцатому, что вместе с младшим сегментом уже занялись уборкой.
Восемнадцатый пробормотал что-то неразборчивое — так он уходил от необходимости отвечать на неловкие вопросы, потому что любой ответ будет неверным и повлечёт за собой очередное препирательство с самим собой же.
"Только и можешь, что болтать без умолку, а сам..." — с неприязнью подумал Тридцать пятый и опустил взгляд на свежий шов — этот иррациональный недальновидный недотёпа Восемнадцатый использовал тело Дельца как холст. Он сжал руку мужчины, ощутил перекатывающиеся под пальцами сухожилия и так же быстро разжал, когда понял свою ошибку. Снова эти эмоции, снова эта злость, выхода для которой он не находил.
Закончив инъекцию он закрутил колпачок серебряного катетера. Он тоже профессионал, ни чуть не хуже, а, быть может, даже лучше остальных. Зандик есть Зандик. Он и есть Зандик. Но он — его особенная версия.
Тридцать пятый посмотрел на Дельца — на лице уже не было признаков боли, однако на взмокшей коже сохранились выбившиеся из чёлки непослушные волосы, а на уголках губ виднелись следы рвоты. Никто не поправит, никто не уберёт, поскольку это не мешало проводить экстренную операцию. Мужчина, прежде чем Двадцать пятый нашёл его в полусознательном состоянии, тянул до последнего — на протяжении двенадцати часов его организм тщетно боролся с ядом.
"Чем не идиот?" — зло подумал Тридцать пятый.
К коллегам сочувствия никто не испытывает — он сам так говорил. Но Делец не столько коллега, сколько эксперимент всей его жизни. Он не просто ценный актив. И всё же кто-то отравил его, кто-то снова посмел испортить его материал. Кто-то заставил Дотторе чувствовать эти!.. Эту!..
Он выудил из кармана таблетку и наспех проглотил её. Горечь осела на языке и спустилась в горло.
Вдох-выдох...
Кто-то. Да, кто-то.
Руки больше не дрожали, мозговая деятельность стабилизировалась: мысли стали чёткими и ясными. Так и должно быть. Никаких излишних эмоций и даже намёка на них.
***
Делец пришёл в себя не на операционном столе, а уже в станционере. Привычное место и непривычная койка — верхняя часть её была приподнята и позволяла пациенту лежать под углом. Приборы пикали, фиксируя данные.
Тошнота толчками подкатывала к горлу, но он держался. Один, два раза... пока кожа покрывалась испариной, а тело, не в силах повернуться на бок, содрогалось от новых приступов боли — он держался. На третий раз он не выдержал, но прежде чем содержимое желудка выплеснулось наружу — перед ним оказалась пустая тара.
— Прекрати сдерживаться, швы разойдутся, — осадили его. — И, надеюсь, тебе хватит сил держать её... самому.
Тридцать пятый — Делец сквозь размытые перед глазами пятна узнал сегмент по маске — вложил в его руки лоток и выдержал паузу, давая пациенту время.
Тридцать пятый — тот, с кем он виделся этим утром.
Тридцать пятый — тот, от одного воспоминания о котором по телу прошла судорога, в сопровождении липких мурашек. Страх?.. Нет, не совсем. Это было больше похоже на...
Делец глухо застонал и тут же вцепился в лоток. Прежде чем его стошнило он почувствовал скольжение ледяных пальцев — сегмент помог повернуть голову, не давая мужчине запрокинуть её и захлебнуться в рвотных массах. Воистину, едва ли это был тот финал, который хотел бы для него Зандик.
Желудок наконец вывернуло. Запахи снова смешались: медицинские препараты, спирт и горько-кислый запах рвоты с остаточным сладким ароматом яда. И на их фоне — тонкий, въевшийся в тело Дельца терпкий запах табака.
— Ты хотел попросить у меня копию яда, — начал Тридцать пятый невзирая на его мокрый кашель. Испытывал ли он отвращение? Он профессионал, он видел вещи и похуже, и всё же он задержал дыхание, убрал руку, выпрямился и только после этого продолжил: — Зачем?
— Я не... — голос, когда Делец немного успокоился, получился не бархатным, а низким и сиплым — очевидные по меркам Тридцать пятого побочные эффекты, которых мужчина, судя по его округлившимся глазам, не ожидал. За время паузы Тридцать пятый удержался от желания поправить одеяло — бессмысленный жест, горло всё равно будет саднить ещё добрых несколько дней. — Я не прошу, я настаиваю, — упрямо поправил его Делец уже с привычной на устах полуулыбкой.
— Голосовые связки воспалены, — буднично продолжил Тридцать пятый, переводя тему, — необходимая мера в связи с проведением экстренной операции, — в голосе послышался упрёк из-за бездействия Дельца в прошлом. — Я мог бы посоветовать тебе воздержаться от излишних разговоров и напряжения, но ты, как мы уже знаем, предпочитаешь игнорировать мои советы.
Делец криво усмехнулся и сплюнул в лоток. Тело от напряжения тут же свело судорогой — пальцы, когда Тридцать пятый забирал ёмкость и выдавал новую, разжались не сразу.
— Я предупреждал.
— Ты предупреждал, — прошептал Делец, вынужденный смириться со своим положением.
Шёпот давался ему куда легче физически — во всяком случае, горло стало меньшей из проблем, — но ему стало куда труднее эмоционально. Выглядеть как живой труп и находиться в пропитанных санитарией местах ему никогда не нравилось, особенно вынужденно. И даже под... Таким внимательным надзором. А в связи с последними событиями — у него появились насущные вопросы, требующие их решения. Но Тридцать пятый не тот, с кем он собирается обсуждать их.
Делец не успел пожаловаться на самочувствие, как Дотторе — для него все сегменты являлись Дотторе — взял его руку и перевернул, обнажая катетер.
— Обезболивающее вскоре подействует, — пояснил Дотторе впрыскивая лекарство внутрь. Прохлада растекалась по венам вместе с воспоминаниями — сколько раз Дотторе уже оперировал его?.. И сколько раз конкретно этот сегмент находился рядом?
— Решил задержать поставку?.. — иронизировал Делец, пока боль разъедала его изнутри. Наркоз прошёл, а обезболивающее явно должно было быть введено раньше, когда он ещё метался между забвением и явью, но Дотторе почему-то не спешил. Что за нелепая попытка наказать его? За что?
— А ты решил задержать лечение? Думал, само пройдёт? — возвращал ему в той же манере Дотторе. — Двенадцать часов, Панталоне, — в голосе прорезался очередной упрёк. Как только слова сорвались с губ — по телу прошла мелкая судорога. Те двенадцать часов были как в тумане. Работа, эксперименты... и Панталоне. — Когда ты перестанешь относиться к своим органам как к расходному материалу?
— Мне всегда было интересно, — проигнорировав его, начал Делец, — откуда ты берёшь материал? Когда я выйду отсюда мне хотелось бы знать, что я могу кого-то не досчитаться.
— Кого это? Думаешь, у меня есть для тебя лишние сегменты? — фыркнул он и закончив с уколом снова выпрямился.
— А их... твои органы вообще совместимы со мной?
— А ты предпочитаешь думать, чтобы это было так?
— А для тебя это важно?
— С чего бы? — бросил он очевидно желая закончить этот разговор как можно скорее.
— Ты...
Делец выдержал паузу. Он уже сделал вывод даже из этого бессмысленного обмена вопросами. Дотторе... нервничал. Дотторе был напряжён.
— Ты ведь понимаешь, что когда не даёшь ответов, то вынуждаешь собеседника додумывать их самому? — Он тонко улыбнулся и прикрыл веки. — Остерегайся выводов, которые будут сделаны без твоего участия.
Палата погрузилась в тишину. Секунды шли и Делец уже было подумал, что Дотторе ушёл, но вдруг холодные пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Неожиданная проверка пульса именно сейчас, когда сердце пропустило удар в ответ на внезапное действие Дотторе.
Веки дрогнули, но Делец не открыл глаз, чем вызвал ещё одну затянувшуюся паузу. Затем — шёпот Дотторе раздался где-то над ухом:
— Ты настолько мне доверяешь, что даже не смотришь на меня?
— В пределах разумного.
— И где же этот предел? — наклонился он ниже и дыхание опалило вновь дрогнувшие веки.
— Разве пациенту не требуется отдых?
Дотторе хмыкнул, как-то беззаботно и весело, или Дельцу это только причудилось.
— Когда ты не даёшь ответов — я делаю собственные выводы, — вернул ему Дотторе его же слова.
Хватка на запястье ослабла, пальцы задержались на запястье ещё на долю секунды, прежде чем присутствие доктора перестало быть физически ощутимым.
— Насчёт яда... — Дотторе выдержал ещё одну паузу, — я лично займусь копией.
Лично. Делец покатал это слово на языке, но вслух ответил простым:
— Благодарю за сотрудничество, Зандик.
Это был первый и последний раз, когда Тридцать пятый дежурил в его палате.
Поначалу за ним приглядывали Восемнадцатый и Двадцать пятый. Один постоянно замыкался в себе, поглядывая на его шов, второй молча выполнял свою работу. Когда же состояние стабилизировалось — Восьмой сменил их.
Мальчик обрабатывал его швы с ничего не выражающим лицом — кажется, думал Делец, сегмент просто пытается соответствовать своему окружению, то ли не догадываясь, то ли предпочтя подавить в себе эти знания, что дети в его возрасте должны вести себя иначе, и должны интересоваться совсем другими вещами.
Хотя возраст — странная штука. Восьмому досталось мышление восьмилетнего Зандика вместе с его детской внешностью, но с тех пор прошло около трёх веков и за детской внешностью ныне сформировался зрелый ум. Пускай и неизменно любопытный и простой, в отличии от взрослых сегментов.
— Я принёс тебе очки, — начал мальчик. Он промокнул ватку зелёнкой и приложил её ко шву.
Губы мужчины дёрнулись и плотно сжались, пальцы шевельнулись и медленно заскребли по одеялу — не из-за прикосновения, причина была куда проще. Восьмой не стал комментировать.
— Я заметил, спасибо, — с вежливой полуулыбкой ответил Делец. Голос к тому дню уже пришёл в норму, чему он был безмерно благодарен.
— Тогда почему ты их не носишь? — упрекнул его мальчик и закусив кончик языка вдруг надавил на рану.
Делец шикнул и всё же дёрнулся. Улыбка стала немного нервной. Мелкий проказник... Восьмой, довольный результатом, робко заулыбался — он явно отвык показывать эмоции, но сейчас неожиданно для самого себя, дал им волю. Впрочем, он довольно быстро вернул на лицо привычную бесстрастную маску.
— Не могу сосредоточиться, — секундой позже сказал Делец. — Могу я попросить тебя принести ещё и...
Он осёкся — дверь с шумом захлопнулась, но Делец не смог списать это на простой сквозняк, поскольку окна были закрыты.
— Нет, — тут же остановил его мальчик. Восьмой оглянулся на дверь, но быстро вернул внимание на Дельца. — Снова он.
Он. Тридцать пятый, кажется, был слишком занят, чтобы провести хотя бы пять минут в компании коллеги, но вместе с тем не мог оставить Дельца одного, пусть тот и не был одним.
Пальцы снова дрогнули, на затылке проступила очередная капля пота.
— Может... хотя бы одну?.. — невинно, но с давлением на последнее слово попросил Делец у ребёнка.
Мальчик хмыкнул. Закончив обрабатывать шов, он соскочил со стула — ножки со стуком коснулись пола и мальчик неспешно зашагал на выход. Делец уже было подумал, что тот не вернётся, но спустя пару минут мальчик уже стоял у кровати и протягивал мужчине одну сигару.
Одну. Сигару. Толстая и плотная, с сужающимися концами, из так называемых "особенных" и "дорогих", пусть Делец уже давно и не считался с деньгами. Мальчик явно сходил в его комнату — у всех сегментов был ключ от его комнаты на случай проверки самочувствия, — обнаружил на столе первую попавшуюся и вернулся. Головка уже была срезана, а сигара готова — Делец даже не успел закурить её в тот вечер.
Мужчина, конечно, взял её, покрутил в пальцах, но ни спичек, ни зажигалки не обнаружил, а Пиро Глазом Бога он, к своему сожалению, не владел. Уголки губ дёрнулись в намёке на нервную улыбку.
— Я же сказал — нет, — пояснил мальчик уже записывая что-то в свой блокнот. На губах снова проступил намёк на насмешливую ухмылку, но и ту мальчик быстро подавил, так и не дав ей расцвести.
— Ладно, твоя взяла, — беззлобно усмехнулся Делец и привычным жестом сжал сигару в пальцах. Странно, но немного помогает.
Запах — вот и всё что у него будет до тех пор, пока он сам не встанет на ноги и не дойдёт до своей комнаты. Зависимость, от которой он ни за что не отказался бы, сейчас мучила его. Но на то она и зависимость, ведь в другие моменты она несла в себе облегчение и утешение.
Посреди ночи, когда швы снова невыносимо зачесались, Делец раздражённо распахнул веки и со свистом выдохнул. В палате стояла мягкая окутывающая его полутьма — свет исходил только из приоткрытой двери. Мужчина пошарил рукой по койке.
Под пальцы попалась сигара. И маленький коробок.
Делец озадаченно моргнул, взял его и поднёс ближе — зрение его не подвело, в руках у него действительно оказался спичечный коробок. Восьмой? Нет, вряд ли. Восемнадцатый или Двадцать пятый? Тоже. Тридцать пятый...
Делец усмехнулся, потряс и открыл его, поскольку тот показался казначею чрезмерно лёгким. Внутри обнаружилась одна несчастная половинка спички — и хорошо, что половинка оказалась с головкой.
— Ты издеваешься... — не удержался он от комментария, находя действия Тридцать пятого по-своему изощрёнными.
Сигара оказалась зажата меж губ: лёгкие втянули сухой запах табака и Делец замер. Ноющая боль всё ещё отдавала в правую сторону, но стиснув сигарету в губах он поднял обе руки — кожа неприятно, но терпимо натянулась.
Чирк.
Делец сделал затяжной вдох — дым просочился в лёгкие, задержался в них и вышел со следующим выдохом. Он подавил первый приступ кашля — он знал, что табак был крепким, он привык к нему, но сейчас дым казался ему чрезмерно терпким и тяжёлым. Он выдержал паузу и сделал ещё несколько затяжек — шум в голове приутих, уступая место плавающим мыслям. Трёхсотлетний стаж и перенесённые в прошлом операции, когда Тридцать пятый так же помогал ему не сойти с ума от ломки, говорили ему, что этого должно хватить. Он в последний раз посмотрел на сигару и с улыбкой потушил её о бортик койки.
В другой день к нему наведался Шестьдесят пятый. Его вороний от маски клюв двигался вслед за хозяином, пока сам хозяин выжидающе ходил из стороны в сторону. Делец вышел из прилегающей к палате душевой в полурастёгнутом халате, явно не ожидая гостей или очередного надсмотрщика, ведь, вроде как, он уже достаточно самостоятельный.
Шестьдесят пятый остановился — его налитые красным "вороньи" зрачки были направлены на пациента.
— Мило, — вдруг бросил Шестьдесят пятый.
Мило? Делец осмотрел себя, насколько это было сейчас возможно, и заметил на коже зелёные листики. А если точнее — то зелёные листики, нарисованные зелёнкой. Восьмой — понял Делец и с полуулыбкой покачал головой. Всё-таки у мальца были детские повадки которые никуда не делись даже спустя века. Мило, действительно.
Шестьдесят пятый же зашёл по простой причине — проведать. Так было поначалу, пока разговор не зашёл о другом сегменте. Они сидели друг напротив друга за небольшим столиком, где Шестьдесят пятый начал первым:
— Тридцать пятый... Ты ничего не замечал за ним, — он качнул головой и клюв качнулся следом, — в последнее время?
— Например... — стал предполагать Делец. Внутренне он напрягся, но внешне с беззаботной улыбкой продолжил: — Тридцать пятый всегда был своеобразным, даже по вашим меркам. Я уже давно перестал искать логику в его поступках. Безумные идеи, безумные эксперименты — скучно не бывает, верно?
Делец слышал его свистящее сквозь маску дыхание — и сейчас оно замерло, словно Шестьдесят пятый анализировал его слова на скрытую ложь.
— Верно, он всегда отличался от нас, — согласился наконец Шестьдесят пятый.
Делец медленно выдохнул и пригубил чашку с чаем — не сразу, но он сделал глоток и снова поднял мягкий, сочащийся ответным подозрением взгляд на собеседника.
— Мы никогда не ставим под сомнения решения остальных, — продолжил Шестьдесят пятый, — однако мы должны учитывать, что нет ничего неизменного. Решения, принятые Зандиком, могут иметь разный вес для каждого из нас. Я надеюсь, ты это понимаешь, поскольку за века ты был свидетелем многих интриг и неверных решений — чужих и... своих. Поэтому я настаиваю, — он подался ближе и тон его стал тяжелее, — чтобы ты пересмотрел своё мнение и дал мне ещё один ответ.
Пальцы Дельца дрогнули — он замер с чашкой возле губ. Его только что отчитали, как какого-то нашкодившего мальчишку? Право, это было... необычно. И довольно унизительно. Видимо, Тридцать пятый бросил на себя немало подозрений, и не только в присутствии Дельца.
— Я всё же склонен придерживаться своего первоначального мнения, — ответил Делец и сделал ещё один, на этот раз уверенный глоток чая.
— ...иррационально цепляться за прошлое, — уже глуше произнёс Шестьдесят пятый, отвернувшись от него, — оно несёт в себе неизменные устои, которые могут привести нас всех к гибели.
Гибель. Делец впервые слышит если не страх перед смертью, то хотя бы сомнения в голосе Дотторе — хотя бы одного из них. Сегменты всегда показывали исключительный профессионализм и неизменную веру в проект.
Делец покатал эту мысль на языке и решил озвучить её.
— Но проект, касающийся меня, вы склонны поддерживать и в будущем. Что это, если не дань уважения старым традициям Зандика? — осторожно подметил Делец, чувствуя, как пот снова проступает на затылке. Ломка, пусть он и привык сдерживаться, не давала о себе забыть. Он не курил уже несколько дней.
Шестьдесят пятый выдержал паузу, наконец повернулся к нему и ответил:
— Проект ещё не завершён. Я предпочитаю следовать изначальному плану, поскольку верю, что в конечном итоге он сможет принести достойные плоды.
Шестьдесят пятый показательно приосанился — Делец же воспринял это как ещё один намёк на сомнения. В чём именно? В проекте или в его участниках?
— Консервативность, ну конечно, — не удержался Делец от усмешки. — Ты сам себе противоречишь. Впрочем, не мне судить, верно?
Шестьдесят пятый не стал ему отвечать. Он молча встал, так или иначе удовлетворённый разговором, пожелал скорейшего выздоровления и удалился.
Делец поставил чашку на стол — губы сжались в плотную линию, а взгляд метнулся напротив — никого нет, и всё же перед глазами стояла маска Тридцать пятого, его чрезмерное спокойствие и рассеянная улыбка. И сказанные тем утром слова:
"Эксперимент претерпит незначительные изменения..."
***
Когда Делец, спустя две недели, наконец-то смог вернуться в свою комнату и немного освоиться, Дотторе уже стучал в дверь и не дождавшись ответа открыл её. Почему Дотторе? Потому что его бурчащий под нос голос Делец расслышал ещё до того, как тот оказался на пороге.
— Здесь все отчёты за последние несколько недель, — запустив пальцы в синюю копну волос, пробормотал Восемнадцатый. Он повёл носом, втянул тяжёлый табачный запах и презрительно фыркнул. Делец снова не следует их советам.
Выглядел же сам Восемнадцатый, как молодая версия Зандика, пусть Делец никогда и не видел оригинал, своего... спасителя в этом возрасте. Ещё не окрепшие плечи и уже сгорбленная спина. Восемнадцатый, заметив на себе чужой взгляд, хмыкнул и приосанился.
"И почему я вообще на посыльных у этого самовлюблённого предвестника?" — не понимал сам Восемнадцатый.
— Отчёты?
— Даже те, которые ты мог упустить из виду.
— Мог упустить из виду? — усмехнулся Делец, передразнивая его. Молодая версия Зандика на это лишь скривила губы в ответной ухмылке. То ли он был уставшим, то ли просто не желал сейчас вступать в спор, но колкого ответа не последовало.
Стоя спиной к Восемнадцатому и общаясь с ним через отражение, Делец рассматривал себя в зеркале — не застёгнутая рубашка обнажала влажную после душа кожу и следы их вмешательства. Швы уже сняли, но кожа всё ещё стягивалась, образуя уродливый рельеф тянущийся по дуге снизу-сверху.
Восемнадцатый незаинтересованно смотрел ему в спину, ожидая, когда Делец наконец соизволит обратить на него внимание.
— Что-нибудь новенькое? — вопрос, кинутый как-то невзначай, был адресован не самочувствию Дельца, а его внешним изменениям. — Это я зашивал, — гордость вдруг прорезалась в его голосе, хотя гордиться, казалось бы, было нечем.
— Почему вокруг шрама какие-то кривые завитки? Оперировал тоже ты?
Дотторе обиженно фыркнул.
— Двадцать пятый. В основном. И это не "кривые завитки", — Восемнадцатый кинул стопку бумаг на стол и освободив руки скрестил их на груди.
Делец присмотрелся снова, но чего бы ни хотел на нём изобразить Восемнадцатый — вышло у него это из рук вон плохо. Кажется, свежий розоватый шрам теперь напоминал ветвь, а от неё расходились листья? Бутоны?..
— Я могу выдвинуть свою гипотезу? — бросил Делец, обернувшись.
— Зачем спрашивать? Делай что хочешь, — пожал док плечами.
— Творчество. Ты пытался выразить себя через... меня? — смаковал он каждое слово, пока по коже пробегали мурашки от собственного же предположения. Дотторе отвёл взгляд и Делец не смог удержаться от нервного смешка. Это было ужасающе восхитительно: сегмент, возжелавший самоутвердиться не только за счёт науки! — Не знал, что Зандика вообще интересовали подобные творческие направ...
Дотторе кашлянул и поспешил его остановить:
— Если не нравится — могу заменить.
Делец замер. Он совершенно не был готов к подобным разговорам, и к тому, что Дотторе вдруг обидится, так что мужчине пришлось импровизировать. Восемнадцатый всегда отличался особо буйным нравом, но творчество?.. Пусть и довольно... необычное?
— Что заменить? Кожу? Снова? Но тогда все твои труды, — он показательно обвёл рукой шрам с намёком на творчество, — и труды остальных сегментов, — обвёл он старые, — пойдут прахом. Пока что я предпочту остаться с той кожей, которую ты мне пересадил... сколько там? Век назад где-то? — похлопал он себя по плечу.
— Сто тридцать девять лет назад, — поправил его Дотторе уже с деловитым видом. — А Сто тридцать восемь лет назад ты...
— Сказал "спасибо", — вспомнил Делец закончив мягче, чем планировал.
Странное это чувство — благородность. Её было в избытке, правда, вот только не на каждое действие Дотторе он хотел бы говорить о ней. Восемнадцатый же в прошлом отличился, восстановив его иммунную систему и избавив чувствительную кожу от раздражения. Это было совсем не обязательно, и это было примером странного отношения выходящего за рамки простой помощи.
Теперь ещё и эта "ветвь".
В комнате повисло неловкое молчание.
— В общем, — махнул Дотторе рукой. Он осмотрел беглым взглядом стол с документами и чашкой чая, а, может, и с чем покрепче, развернулся и уже скрылся за дверью, бросив напоследок скомканное: — будь осторожнее...
— С чем? С чаем?
Ответа не последовало. Дверь захлопнулась и Дотторе ретировался так же быстро, как пришёл.
Чай, да. Делец помнил тот подозрительный привкус, который он отнёс к новому сорту. Казалось бы, что за всю свою долгую жизнь — а это триста пятьдесят девять лет — он перепробовал каждый сорт чая в Тейвате, и перепробовал не один раз, но в то утро он был "приятно" удивлён. Что интересно Зандик навестил его тогда же. Нелогично, но этот человек никогда и не отличался привычной для всех логикой.
Делец ощутил озноб и странный копошащийся где-то внутри разума возбуждённый интерес. Он сдавленно усмехнулся и занялся своими делами. Он хотел было расспросить Восемнадцатого про Тридцать пятого и что там насчёт копии яда, но решил подавить эти мысли и дать себе время подумать.
Тридцать пятый, Тридцать пятый... Самый хладнокровный и самый эгоистичный. И самый напоминающий Зандика. Делец по многолетней привычке потёр кольцо и слабо улыбнулся.
Когда же Делец, на протяжении следующих недель, сталкивался с Тридцать пятым в коридорах или в столовой, Тридцать пятый заверял его, что ещё не готово, что у него не было времени, и вообще: "Сейчас есть дела куда поважнее какого-то там яда". Впрочем, говоря последнее, он замолкал и о чём-то раздумывал, но делиться с Панталоне своими мыслями не решался.
Через два месяца Делец снова позвал Восемнадцатого, аргументируя это тем, что кое-каких бумаг он не досчитался.
— Ты что, только сейчас их разобрал? — скептично отметил Дотторе, остановившись перед его столом.
Делец неспешно поправил очки, поднял взгляд и привычно улыбнулся. Дотторе прищурился, предвещая очередной неловкий разговор. С Панталоне было не так, как с сегментами, как-то... мягче, что ли? Мужчина при случае пытался провоцировать его, но делал он это не так раздражающе.
— Нет. Вообще-то, я разобрал их в тот же день. Всё в порядке, — улыбка стала чуточку нахальнее.
Дотторе начал закипать.
— Тогда в чём проблема?! Зачем было...
Слова застряли в горле, потому что Делец как ни в чём не бывало расстёгивал верхние пуговицы. Дотторе стал напоминать вздувшийся перезрелый фрукт — возмущение и интерес смешались во что-то ему неясное.
— Зачем было... что? — продолжил за него Делец. — Звать тебя?
— ...мы не в операционной, — отметил Дотторе, хлопнув руками по столу. Он навис над ним и занял доминирующую позицию. Взгляд то и дело пытался опуститься, но он силой воли сдерживал себя от проявления излишнего любопытства.
— Нет, не в операционной, — повторил Делец тише и расстегнул ещё несколько пуговиц.
Дотторе не стал его останавливать, но и с места не сдвинулся, возвышаясь над предвестником.
Половинки рубашки разошлись и свет упал на бледную кожу. За тканью уже прослеживались следы его "творчества" — розоватые рубцы и нетипичные для шва узоры.
— Ну? Показывай полностью, раз начал, — не выдержал Дотторе.
Делец усмехнулся и, остановившись, с ленцой подпёр щёку рукой.
— Зачем? Разве ты не хотел от них избавиться?
— Тц, я хотел от них избавиться, потому что тебе они не понравились! — в голосе против воли прорезалась старая обида. Дотторе тут же опустил плечи и зло зыркнул на него.
— Я не говорил этого.
— Но ты подразумевал.
— Твои выводы — твои собственные проблемы.
Дотторе нахмурился. Он медленно выпрямился, обошёл стол и остановился сбоку от кресла.
— Показывай. Мне нужно знать, если появились осложнения.
— Осложнения. Конечно, — с иронией согласился Делец.
Он так же медленно отодвинулся от стола, развернулся к Дотторе, зацепил край рубашки и отвёл в сторону.
Дотторе замер.
Делец не встал с кресла, но приосанился, благодаря чему "ветвь" теперь лежала на коже так, словно кто-то просто поместил её туда. Маленькие бутоны расцвели розовым, и в сравнении с основным продолговатым шрамом-ветвью напоминали цветки сакуры.
Дотторе наклонился — он невесомо коснулся линии шрама, завороженный своим творением.
— ...никаких признаков заражения и... прекрати так улыбаться, — Дотторе оторвал взгляд от своего творения, встретился взглядом с Дельцом снова нахмурился. — Если это всё — я пошёл.
— Спасибо, — бросил Делец прежде, чем Дотторе снова скрылся за дверью.
"Спасибо, что не оставляешь шрамы уродливыми", — подумал он уже про себя.
Он откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и устало выдохнул. Тридцать пятый, кажется, предпочёл заняться его вопросом лет этак ещё через сто. Но кто знает, что ждёт их завтра? Они не бессмертны, хотя могли бы быть. Зандик мог бы быть, если бы не правила этого мира.
Он вскинул руку — там, на столе среди бумаг, лежал портсигар с символичным изображением горизонтальной восьмёрки. Бесконечность. Ирония, думал Делец тогда, когда Зандик сделал ему подарок. Ирония, думает он сейчас, когда не нащупывает портсигар на месте.
— Дотторе, — с ленцой начал он, не открывая глаз, — верни.
— ...который из?
— Зандик, — он криво усмехнулся и наконец приоткрыл один глаз. — Будь добр, верни что взял. Спасибо.
Тридцать пятый стоял в шаге от стола и рассматривал портсигар в свете тусклой лампы.
— Мы все "Зандик", — холодный расчётливый тон резонировал с агрессивной речью Восемнадцатого.
— Но так я называю только тебя, если ты вдруг не заметил.
— Я должен быть польщён?
— Должен быть? — он снова прикрыл веки. — Только если имя "Зандик" для тебя что-то значит.
Зандик оставил его слова без ответа.
— Давно ты стал принимать гостей полуголым?
— Ах да, ты ведь у нас человек строгих нравов, — Делец улыбнулся уголком губ. — А я тут, понимаешь ли, дискредитирую тебя своим внешним видом. Прости великодушно.
Зандик фыркнул и небрежно кинул портсигар на стол — тот стукнулся, прокатился по документам, — кажется, одно из заявлений принадлежало Сандронне, — и чуть было не съехал с края, но Делец, приоткрыв всего один глаз, успел подхватить его.
— Обратная психология не сработает со мной, Панталоне.
Делец не ответил, лишь сдавленно усмехнулся. Он не стал одеваться — обнажённая грудь вздымалась в такт его дыханию, и вдруг — замерла. Мужчина чиркнул спичкой и закурил. Дым заструился тонкими изогнутыми линиями.
Губы Зандика дрогнули в желании прокомментировать, но он лишь сложил руки за спиной и отвернулся.
— К слову о гостях, — Делец повертел тонкую сигарету в пальцах — такие он курил, чтобы занять чем-то мысли, но не избавиться от них полностью, — я разве ждал тебя?
— ...Нет. Но его зачем-то да. Зачем? — Зандик резко развернулся, и хотя под маской взгляд оставался нечитаемым, было видно, как напряглась линия челюсти. — Это нелогично. Ты уже здоров.
— Здоров, — протянул Делец смакуя это слово. — Я выгляжу здоровым?
Мужчина обнажил ещё несколько участков кожи — на свет попал старый шрам от пулевого ранения в плечо, тот, которым занимался в прошлом ещё настоящий Зандик. Восемнадцатый же, когда пересаживал кожу на плечах, мог избавить Дельца и от этого воспоминания, но Делец остановил его тихим "оставь". Ниже — шрам после пересадки лёгких. Ещё ниже — продольный шрам от полосной операции, тоже дело рук настоящего Зандика. Тогда, мучаясь от кровотечения в брюшную полость, Феофан ещё не знал, что станет его постоянным клиентом и проектом всей жизни.
Кто-то мог бы посчитать его тело красивым или уродливым, Делец же считал своё тело чем-то вроде книги учёта.
Нынешний Зандик неспешно подошёл ближе и наклонился, рассматривая каждый шрам и делая выводы.
— Да, Панталоне, ты выглядишь здоровым, — раздражение засквозило в его голосе, но он быстро сомкнул губы в тонкую линию и замолчал.
Делец выдержал паузу, сделал ещё одну затяжку и выдохнул дым в сторону — Зандик не отпрянул, а, как показалось мужчине, наоборот подался ближе.
— Спасибо, — смягчив тон, решил сказать Делец, чем вызвал у собеседника удивлённое хмыканье. — За это, — кивнул он на сигарету. — Всего одна спичка, и та сломанная. Тебе доставляло удовольствие представлять, как я буду цепляться за неё, холить и лелеять, пока закуриваю? — молчание затянулось и Делец, усмехнувшись, продолжил: — Или как я буду холить и лелеять тебя, за...
— Меня? — перебил Зандик и отобрал у него сигарету. Он не сделал затяжку, не потушил, лишь с интересом рассматривал тонкий предмет, казалось, впервые за всё время их знакомства. — Глупость.
— Что именно?
— Твоя зависимость. Ты вообще представляешь, в каком состоянии сейчас твои "новые" пересаженные лёгкие? — перешёл он в нападение. — Напомню, что искусственные ты не захотел. Или тебе всё равно? Конечно, я ведь всегда могу провести ещё одну операцию, оставить ещё один шрам, чтобы...
Зандик осёкся. Делец, воспользовавшись этим моментом, вскинул руку и почти вернул сигарету, но Зандик в последний момент увёл собственную руку в сторону. Сигарета стала вне зоны досягаемости, а расстояние между их лицами сократилось — Зандик упрямо стоял на месте.
— Видишь? Вот она. Твоя зависимость, — повторил Зандик и опёрся свободной рукой в подлокотник кресла.
Делец оценил это вторжение в личное пространство, находя его как минимум наглым, но не сдвинулся с места. Зандик вёл себя чрезмерно эмоционально. Сигарета? Серьёзно? Разве он когда-нибудь в самом деле переживал насчёт его зависимости?
Делец приподнялся, и их дыхания наконец смешались.
— А твоя? В чём выражается твоя зависимость?.. — шёпот, тягучий, почти нежный, за которым скрывалось желание докопаться до сути, лился из уст Дельца.
— У меня её нет, — ровно ответил Зандик, но когда губы его дрогнули, он увереннее закончил: — Ни у кого из меня её нет.
— Конечно. Восьмой вовсе не хочет почувствовать себя простым ребёнком, а Восемнадцатый не...
— Это не зависимость, это стремление, причём личностное — оно не имеет отношения ко мне. У меня нет зависимостей, — повторил он, с расстановкой чеканя каждое слово.
Сигарета в его руке тлела, пепел сыпался на документы. Делец же смотрел в место, где угадывались глаза Зандика и размышлял, как к нему подобраться. Он мог бы привести множество аргументов опровергающих чужие слова, но действительно ли он должен был произнести их вслух?
— Зачем ты дал мне ту спичку? — издалека начал Делец. Он положил руки на подлокотники встречая под ладонью пальцы Зандика.
Зандик наклонил голову, изучая сей новый жест, затем вернул внимание на Дельца.
— За тем, чтобы ты не сделал себе хуже, никотиновый наркоман, — сухо, но с оттенком странной заботы ответил Зандик. — К тому же, ты не стал выкуривать её полностью — поздравляю тебя.
— А почему ты так раздражён? Из-за сигареты? Или... это я стал поводом для твоего плохого настроения?
— Прекрати задавать подобные вопросы, — осадил его Зандик. Он медленно выпрямился, потушил сигарету и отправил ту в мусорку.
Делец проследил за ним взглядом, за тем, как Зандик в привычном жесте сложил руки за спиной и как прядь волос заскользила по маске. Сколь многое за ней скрывается?
— А что с копией яда? — подперев рукой щёку наконец спросил Делец.
— ...Не было времени изучить его.
— И когда появится? Неужели нескольких месяцев оказалось недостаточно?
— Феофан, — неожиданно перешёл он на настоящее имя. Тон его изменился и стал нести в себе угрозу. — Ты можешь наконец заткнуться? Хоть на одну минуту?
Улыбка Дельца дрогнула, но настрой только укрепился. Наконец-то в поведении Зандика стали проявляться запрятанные под слоем ледяного цинизма трещины. Делец медленно втянул пропитанный табаком воздух и с присущей ему мягкостью в голосе продолжил:
— Зандик, как ты оцениваешь своё состояние?
Делец расслышал предательский судорожный вдох — вопрос явно застал доктора врасплох.
— Что это? Попытка поиграть в психолога? Или ты предлагаешь мне исповедаться?
— В психолога? — усмехнулся Делец. — Скорее уж тогда в психиатра, судя по твоей мании величия. Исповедаться? Право, "грехов" у тебя не счесть, но кого они интересуют? Впрочем, я и за манию величия тебя, как ты знаешь, не осуждаю, а лишь поддерживаю, — Зандик напрягся, приосанился, но оставил его слова без ответа. Делец, поднявшись с кресла, кинул как что-то незначительное уже шёпотом: — Тогда зачем ты пришёл? Чего ты ищешь?
Он поправил пуговицу на рукаве, ожидая ответа, но ответа не последовало. Тогда он вздохнул и уже стал поправлять ворот рубашки, чтобы застегнуть пуговицы, но Зандик резко перехватил его.
Пальцы сомкнулись на запястье — Зандик невольно считал удары. Под подушечками бился пульс Дельца — частый, сбитый. Феофан испугался его, но не выразил протеста.
— Нет уж, оставь как есть, — как-то скомканно пробормотал Зандик. Кажется, он и сам от себя не ожидал такого порыва и теперь был вынужден импровизировать. — А твои жесты? Что они значат? — хватка усилилась.
Вслед за этой давящей болью зрачки Дельца расширились, выдавая его реакцию, но Зандик на этом не остановился, напирая на него снова и снова. Это были холодные, копящиеся десятилетиями злость и агрессия: на себя, на Панталоне, на сегменты. Что-то рушилось, что-то было не так. Что-то уже давно пошло не так, но что — он так и не смог найти для себя ответа.
— Мои жесты — не более чем... — Делец впервые замялся. Во рту пересохло.
Сказать, что это стало его хобби? Что в его действиях нет и не было никакого подтекста? Что это... что? Но что если Зандик злится сейчас, потому что стал испытывать незнакомые для него чувства?.. Делец как-то криво ухмыльнулся — что за абсурд. Они не из тех, кто станет испытывать подобную простым людям привязанность, но вместе с тем за последнее время действия Зандика всё чаще выходили за рамки простой проверки пульса.
Зандик фыркнул и, не дождавшись ответа, потянул руку Дельца на себя. Мужчина не стал сопротивляться. Зандик опустил взгляд: на пальце располагалось одно кольцо, простое, серебряное и совсем не подходящее статусу казначея, но оно было символом их союза. Союза того Зандика и Феофана. Этот жест не был романтическим — на такое Зандик был попросту не способен и больше напоминал договор. Но точно ли Зандик не был на такое способен?.. Не был способен проявлять к кому-то... симпатию? Или он давил её на корню так же, как давит он, Тридцать пятый?
Зандик испуганно замер, переваривая новое для себя открытие.
Симпатия. Вот, значит, что это?..
По спине ворохом пробежали мурашки, он даже ощутил, как волосы встали дыбом. Он держал пальцы Дельца в своих, касался кольца и не мог поверить в то, что он вообще допустил эту мысль.
Зандик вдруг понял, что весь мир остался где-то за дверью. Время всегда становилось вязким, словно болото, когда в поле его зрения оказывался этот объект?..
— Ты прекрасно знаешь, что молчание может сказать больше любых слов, — перешёл Зандик на полушёпот. Он обращался к Дельцу, но невольно стал изучать собственное поведение, понимая, что при большом желании эти слова можно было отнести... и к нему.
Хватит. Он бредит! Это не симпатия, он не способен на неё: она иррациональна, она мешает исследованиям, она заставляет чувствовать себя нуждающимся, а Зандик ненавидел чувствовать себя нуждающимся.
Он старался удержать рвущиеся изнутри порывы совершить ещё какую-нибудь глупость. Но вместе с тем он не мог сейчас просто взять и отступить, не мог перестать удерживать Дельца рядом, и тогда он неспешно отвёл чужую руку подальше от себя, в сторону — рубашка предательски распахнулась и вновь обнажила бледную кожу.
Мысли, мысли, мысли... Сколько же их промелькнуло за это мгновение? Он столько раз касался его, оперировал, изучал, диагностировал — он знает его тело наизусть. Он знает его пульс, знает, что глаза Феофана чувствительны к свету, знает столько всего, и вместе с тем не знает, как Феофан будет реагировать, прикоснись он к нему вне операционной.
Крепкая мужская грудь вздымалась в такт размеренному дыханию — Делец не боялся его, хотя мог бы: у него была очень и очень веская причина никогда больше не подпускать к себе его, Тридцать пятого, а, может, заодно и остальных сегментов тоже. Но Делец стоял перед ним со своей дурацкой полуулыбкой, позволял творить с собой что угодно, совершенно не сопротивляясь и только и делал что ждал, когда же Зандик сорвётся.
Но он не сорвётся, нет, он контролирует себя. Он всегда контролирует себя и свои действия, просто некоторые из этих действий оказывались... спонтанными.
Зандик, силясь, холодно продолжил:
— Панталоне, я уже давно расцениваю твои действия как провокационные.
Невидимые стрелки часов только что сдвинулись с места.
"Мои, ну конечно же, — насмешливо подумал Делец, — а то, что ты сейчас делаешь своими пальцами и как держишь, совсем не выглядит как провокация. Только остальным сегментам этого не говори."
— И какие же? — с невинной полуулыбкой спросил он вместо этого.
— Все.
— Все? — Делец не сдержал смешка.
Зандик поджал губы. В будущем он наверняка возненавидит себя за этот разговор, но он хотел разобраться во всём раз и навсегда.
— Да, все, Феофан. Всё, что ты делаешь: моргаешь, дышишь, решаешь оставить рубашку распахнутой — хотя ты не мог не знать, что я зайду к тебе! — от его нападок Делец почувствовал растерянность.
Он правда не ждал у себя Тридцать пятого, ещё и сразу после Восемнадцатого, но Тридцать пятый сейчас говорил так, словно это было само собой разумеющееся. Мол, почему бы ему и не зайти просто так?.. Просто выпить чашечку чаю и поговорить по душам? Может, Зандик даже сыграл бы на фортепиано. Если бы оно у него было, конечно же. Делец вспомнил, как сидя в кабинете в свои семьдесят два года в первый и в последний раз насладился музыкой, льющейся из-под пальцев того Зандика.
Он как-то грустно улыбнулся и ответил внезапным:
— Если ты дашь мне повод — я стану ждать тебя просто так. На чашечку чая. Желательно... с заваркой из моей коллекции.
Зандик растерянно отпрянул, но не разжал хватки.
Зандик есть Зандик, да?.. Когда-то в далёком прошлом Делец действительно не возражал и шёл навстречу редкому желанию оригинального Зандика зайти на чашечку чая.
Этот же Зандик сделал глубокий вдох и продолжил:
— Феофан, ты ведь ни разу не... — звуки скомкались в неясные им двоим слова, хотя неозвученная мысль уже давно висела в воздухе — Зандик занервничал сильнее: он метался между возможностью сказать всё как есть или заткнуться. Он ведёт себя подозрительно, он знает это, но Делец тоже. Почему он ничего не говорит? Почему не обвиняет? Он ведь знает, догадывается, или... нет. Уже давно догадался, в тот же день, иначе бы не попросил копию яда, чтобы посмотреть на его, Тридцать пятого, реакцию.
Когда Делец смотрел на Зандика, ему стало его почти жаль, но в жалости Зандик никогда не нуждался и, как следствие, только ненавидел это чувство.
— Ни разу не?.. — тише подталкивал его Делец.
— Ни разу не спросил меня прямо. За все эти... месяцы.
Пульс предательски участился, пальцы рывками уходили дальше по запястью, до самого локтя, то комкая ткань рубашки, то возвращаясь на кольцо. Он явно не справлялся с собой и своими эмоциями, дёргался, сжимал и разжимал чужие пальцы, кисть руки, ощупывая косточки, желая зацепиться за что-нибудь физическое, — и наверняка стыдил себя за проявление такой слабости. Делец молча слушал его, хотя не должен был. Он не должен был, он не...
Время снова предательски остановилось.
Он сделал это. Он, Тридцать пятый, действительно чуть не убил его, того, кто продолжает стоять перед ним и беззаботно улыбаться. Нет... нет. Он бы не позволил! Он бы вытащил его, не дал умереть! В этом и был план! План?.. Что за нелепый план? А-ах... точно. Всё дело в страхе.
Но всё же почему? Почему Феофан ведёт себя так, словно ничего не было? Словно он, Тридцать пятый, не сошёл с ума от этого отвратительного щемящего в груди чувства, не дающего ему покоя на протяжении долгих-долгих десятилетий? Почему всё происходит так, словно Феофан его понимает? Но ведь на самом деле он не понимает! Он ни черта не понимает! Он просто бесстрашный идиот, если, догадываясь о правде, продолжает делать вид, что ничего не было!
Вместо этого Панталоне обходит эту тему стороной... Это полный дурдом!
— Ты не задавался этим вопросом?.. — сдавленно, совладая с собой и с яростью, продолжил Зандик. Он не даст выхода своим эмоция, точно не злости. Он уже навредил Феофану один раз, повторения он не хочет. — Не хочешь спросить меня? Почему? Теперь ты боишься... Меня?.. Нет, ты не боишься. Почему?.. — вопросы, скомканные — они заплетались о собственный язык — сыпались и сыпались, но ответов не находилось.
Но всё-таки дыхание Дельца сбилось. Слова, сказанные с таким отчаянием и пропитанные злобой нашли двойной отклик внутри казначея. Да, он боялся, чертовски сильно боялся, и не только того, в чём этот человек был повинен и чем ещё мог быть опасен, но и того, что этот разговор мог никогда не состояться.
— Ты... — Делец не стал договаривать, решив, что скажи он сейчас диагноз — и Зандик начнёт отпираться. Все признаки были налицо: пусть извращённые, пусть ужасающие по меркам любого здравомыслящего человека, но они были.
Делец сглотнул, слюна прокатилась по сухому горлу, и кадык, отвечая, нервно дёрнулся, выдавая его внутреннее напряжение. Зандик, замерев на секунду, тут же отреагировал: он резко отпустил его и сделал несколько шагов назад. Руки уже опустились и он почти завёл их за спину, но в последний момент Делец вернул ему жест: перехватил запястья и поднял те на уровень груди.
— Ты убегаешь, — упрекнул его Делец, пока Зандик боролся с желанием стряхнуть его с себя или позволить мужчине говорить.
— Это не побег, это стратегическое отступление!.. — глупые оправдания, он знал это, а потому внутренне испытал благодарность — Феофан быстро прервал его.
— Ты хочешь убежать от себя, Зандик, — с нажимом продолжил он, сжимая его пальцы в своих. Он пытается заглянуть в глаза Зандика, но маска мешает. — Убежать от всего, что тебе кажется иррациональным. И ты знаешь это.
Губы Зандика дрогнули в попытке придумать очередное оправдание.
Оправдание. Точно.
Он горько усмехнулся. Он пытается оправдаться перед ним и перед собой в том, чего не совершал. В этом просто нет никакого смысла! Яд, да, он повинен только в нём — как бы сам Зандик не пытался заверить себя, что это просто совпадение, что Панталоне отравил кто-то ещё, а сами они тем утром обсудили дела за чашкой чая и всё — нет... не всё. Даже сознание играло с ним злую шутку, пытаясь подменить воспоминание, сделать так, что он не держал филигранный флакон над его чашкой, что не думал в тот момент — как же больно каждый раз видеть следы других сегментов на его проекте. Следы на его теле, которое сам Феофан показывает всем просто потому что. Потому что захотел, потому что может, потому что дразнит или чёрт бы его знает почему ещё! Зандик не знал, и Зандика это неимоверно бесило и отвлекало на протяжении всех десятилетий.
Это его проект, только его, но...
Он отравил его, потому что боялся быть всего лишь одним из множества тех, кто носит имя Дотторе. Только он должен иметь власть над ним, только он должен проводить операции на нём, только он должен оставлять следы. Только всё это...
Отвратительно... Отвратительно! Как же это мерзко! Как эгоистично и как неразумно! Он же Зандик — и они — тоже Зандик. Так в чём проблема? Что за неожиданная попытка обрести собственную личность?
Зандик напрягся: он издал отчаянный протестующий стон, похожий на безумный смешок, дёрнул руками и попятился. Делец, не растерявшись, усилил хватку — мужчина напирал на него, сплетался своими пальцами с его и не давал вывернуться до тех пор, пока спина доктора не стукнулась о стену. Затем — он прижал руки Зандика по обеим сторонам от его головы, запирая доктора между собой и плоской поверхностью.
Зандик озлобленно зашипел. Пальцы сжались в кулаки. Он не пустит их в ход, это было бы абсурдом. Он не хочет навредить ему, и в то же время всё, что делает и говорит Феофан вызывает в груди и в сознании отвратительный отклик.
— Не уходи после всего, что между нами было, — остановил его Делец своим наигранно ласковым голоском. Он играл своей не сходящей с лица улыбкой и своими прищуренными поверх очков глазками.
Наигранный, конечно. Всё, что между ними происходит — напоминает пародию на какую-то бессмысленную игру, правил которой он либо не знает, либо они были настолько абсурдными, что и не стоили его внимания.
Игра. Игра! ИГРА!
Зандик глухо, заливисто рассмеялся — было в этом хохоте что-то ненормальное, отчего Делец, впервые увидев его таким, напрягся и замер. Но не отпустил.
Зандик вдруг понял, что все возможные решения этого балагана заканчивались полным провалом. Делец поглаживал его большими пальцами по ладоням, что бы... что? Успокоить? Он не нуждался в этом. Он нуждался лишь в одном вопросе, который Феофан не решался задать, пока он, Зандик, не решался признаться первым. Потому что признание — первый шаг к тому, что он нестабилен. Что его нужно изолировать от объекта, может, и вовсе избавиться. Но он, Тридцать пятый, не потерпит этого — он будет бороться, потому что это его проект, не их. Но ему нельзя... он опасен.
Это был какой-то замкнутый круг.
— Между нами ничего не было! — сорвался он наконец, дёрнув руками, но Делец тут же прижал его обратно. Костяшки пальцев стукнулись о стену, вызвав у Зандика ещё один протестующий звук. Боль принесла странное ощущение, сравнимое с удовольствием от хорошо проделанной работы, почти удовольствие. — Ничего и никогда не было и не будет! Это провокация, Феофан!
Ничего не было — но он помнил каждый шрам, каждую операцию, на которых он вводил и выводил Феофана из наркоза. И помнил, как каждый раз Феофан говорил "спасибо" не ему, а другим сегментам.
Зандик, оскалившись, снова попытался вырваться. Он не был слабаком, но сейчас чувствовал себя не сильнее своего Восьмого сегмента.
— Все твои действия, все эти взгляды, жесты — ты делаешь это специально!
Он идиот. Он такой безнадёжный идиот, что у него самого появляется желание провести на себе шоковую терапию, лоботомию или вырвать этот бесполезный ноющий орган из груди, только бы он перестал чувствовать себя таким эмоциональным куском мяса.
— Ты закончил? — только и спросил Феофан.
Зандик растерялся и вместе с тем растерял все мысли. Феофан дал ему выговориться, но стало ли ему от этого легче? Нет. Всё стало только запутаннее, все только!..
Он почувствовал на губах своих чужое дыхание — влажное, густое, и с этим извечным оттенком табака, который Зандик неосознанно стал ассоциировать только с одним человеком. Любой табак, но этот особенно. Он шёл от тонких сигарет, которые Феофан любил выкуривать просто чтобы расслабиться, просто... в его присутствии.
— Что ты делаешь? — Зандик не хотел этого, но голос предательски опустился до шёпота.
— Хочу избавить тебя от... — он на секунду замолчал, раздумывая, как лучше сформулировать мысль, как не сойти с ума самому и наконец с полуулыбкой прошептал: — Избавить от бремени, которое тянуть в одиночку становится слишком сложно. Даже для тебя. Ты позволишь? Или так и будешь орать на весь штаб, чтобы остальные сегменты узнали о твоей... индивидуальности?
"Нет... да. Нет. Ни в коем случае! Ты хочешь... что? Помочь?.." — Зандик метался между множеством мыслей, потому что он знал, что задумал Феофан, и знал, что это слишком опасный путь, что он не для них. Что он для кого-нибудь попроще, кто не...
Понимая, что ответа от Зандика казначей не дождётся, Делец первым сократил расстояние.
Зандик не отпрянул. Сердце пропустило удар, но он остался на месте.
Тогда Делец подался ещё немного ближе и невесомо коснулся его губ своими.
Отчаяние и невыносимая потребность в дурацкой близости, в желании оказаться нужным, оказаться единственным — боролись со здравым смыслом. Они должны остановиться. Они не понимают, что творят! Зандик, издав этот плачевный стон, похожий на писк умирающей птицы, сам не понимал, как можно одновременно травить этого человека и так отчаянно целовать его. А ведь он никогда никого не целовал. Никогда никого не обнимал, и всё же сейчас он тянул к нему руки и Феофан позволил, отпустил и дал Зандику неумело прижаться в ответ. Он был настолько оторван от этой части мира, что, впервые познав вкус такой близости, с трудом разорвал поцелуй.
Произошедшее требовало анализа. Вкус табака. Вкус Феофана. Он провёл языком по собственным дрожащим губам — осторожно, медленно, с одного края до другого, желая не то запечатлеть этот момент в памяти, не то навсегда выжечь в будущем.
— Ты всё ещё хочешь вести дискуссии? — в слащавой манере спросил Феофан.
Он дразнил, он совершенно точно дразнил его, наклонив голову и наблюдая за тем, как всегда сдержанный Тридцать пятый не знает, что говорить после такой "помощи".
Зандик смял рубашку на плечах Дельца, у самого ворота, а затем дёрнул оба края на себя, заставив Феофана со стоном налечь на него и задохнуться. Но даже тогда этот идиот не испугался. Да что с ним было не так?!
— Восемнадцатый изменил или, быть может, намеренно сломал что-то в твоих мозгах, когда лечил гиперчувствительность после пересадки кожи?.. — бормотал Зандик цепляясь за любые события, которые могли бы дать ему ответ — почему Делец не только не боится его, но и в ответ прижимает к себе, смотрит поверх съехавших очков и обхватывает ладонями его талию?
Очередная иррациональность в поведении Феофана — ведь он, Тридцать пятый, имеет в кариотипе Y хромосому, а не ещё одну X. И если заглядывать в будущее — а Дотторе всегда анализировал события наперёд, даже столь абсурдные, — знал, что подобная связь не сулила никакой выгоды. Социальный статус посредством союза? Но Феофан уже имеет такой статус, о котором когда-то он не мог даже и подумать. Потомство? Невозможно. Да и потребность общества в новых существах столь отвратительна, а процесс грязен, что Зандик предпочёл бы себя клонировать. Или его, Феофана... да, пожалуй, его тоже можно — допустил он эту мысль, и она не показалась ему мерзкой.
Феофан, к счастью или нет, но не узнал о его молчаливых рассуждениях и наконец спросил:
— Ты правда хочешь говорить сейчас о других? Зандик, я стою перед тобой как... коллега. Как друг? У тебя когда-нибудь были друзья, Зандик?
— Нет, у меня не было друзей, — поспешно ответил Зандик, почувствовав странное смущение от собственной прямоты. Зачем нужны друзья и игра в эмоциональную привязанность? Куда эффективнее иметь подчинённых. Феофан бы ещё спросил про первую любовь, девушку или нет ли у него невесты с кольцом. Это же просто нонсенс.
Зандик сам себя решил оборвать на этих мыслях и поспешил впиться в чужие губы кусачим поцелуем. Было необходимо заткнуть себя и его.
Поцелуй. Конечно же, он знал название этого жеста, но у него никогда не было практики. Поначалу — в ход шли только зубы, но анализируя то, как отвечает ему Феофан, Зандик всё больше отдавал предпочтение губам. Сминать, чувствовать текстуру, изредка и дразня проводить самым кончиком языка меж губ... И вот — этот дурацкий стон исходит теперь не только от него, Зандика, но и от Феофана. Маленькая победа заиграла в его сознании новыми красками. Это оказалось неожиданно приятно, дофамин ударил в голову и он с новым энтузиазмом полез в его рот языком.
Но тогда же Феофан просунул колено меж чужих ног и сорвал с губ Зандика предательский стон. Он снова растерялся, а Феофан, не прекращая целовать его и перехватив инициативу, прошептал:
— Ты знаешь, что ты сейчас возбуждён?
Да, чёрт побери! Он прекрасно осознавал сей плачевный факт, и он знал, что оказался в таком состоянии посредством... Чрезмерно близкого общения с Феофаном.
Он за секунду пришёл к выводу, что отрицательный ответ повлечёт за собой дополнительную неловкость. А этой неловкости ему хватало с лихвой — Феофан зажимал его, шептал на ухо, надавливал и дразнил коленом, вынуждая Зандика тереться об него в ответ. Физиология, чистая и бессмысленная.
— Я, по-твоему, совсем идиот? Конечно же, я знаю, — странная гордость прорезалась в колких словах Зандика.
— И как мы будем решать эту проблему? — Делец вдруг обхватил губами мочку уха и стал поигрывать языком с серёжкой.
Зандик снова не смог сдержать звука, перешедшего в горловой стон. Вопрос, сказанный в такой обыденной манере, благодаря тону нёс дразнящий характер, но тут ещё и физиология, вся эта близость, и эти штаны!.. Как же мешают штаны!
Рука Зандика втиснулась меж их телами — пальцы нащупали край рубашки, ремень, и наконец нервным движением пряжку. Он замер, а затем под хмыканье Феофана Зандик отстегнул застёжку. До чего же громко... До чего неловко!.. Почему так неловко? Это всего лишь тело — мясо, кости, сухожилия и обнаженная кожа, — всего лишь физиология, потребность, которую он, к своему великому сожалению, так и не смог пресечь на корню.
— Что? — проворчал он и уже приготовился оправдываться. Ответ был до ужаса прост, но лицо его почему-то пылало и реагировало так, будто он никак не мог защитить диссертацию в той чёртовой академии. Словно в него снова не верили.
— Ничего. Я молчу, — проурчал тот на ухо, развеивая неприятные, вложенные Зандиком воспоминания.
По коже его пробежали мурашки.
— Молчишь ты, ну конечно... Снимать напряжение, сосредотачивая мысли на... — он осёкся, потому что Феофан снова смотрел на него. И не просто смотрел, а плавным движением поднял очки на макушку и прищурился.
Слишком близко. Зандик видел собственное отражение в зрачках цвета сирени так чётко, словно смотрел в зеркало. Зандик, растерявшись, рассеянно отвернулся.
— М-м-м?.. — подначивал Делец. Пальцы сильнее впились в талию.
— И... Ещё это безобидно, и... не требует затрат ресурсов. — Безобидно? Зачем он ляпнул это? Он тут же обозлился на себя, вернул внимание на глаза напротив и увереннее поспешил добавить: — Хотя первое меня не волнует. Кого вообще это волнует?
Делец не прерывал его: как и всегда он молча поддерживал. Хотя наблюдать за тем, как Зандик, казалось, впервые смущается, но упрямо приспускает штаны — потребовало от Феофана особой выдержки. Не рассмеяться, не переходить черту, не совершать резких телодвижений и, наконец, не дать себе испытать ужас перед тем, кто решил внести те чудовищные изменения в их эксперимент... Поведение Зандика только подтверждало все наложенные на него подозрения.
Конечно же, страх перед возможностями этого человека никуда не делся, но Делец решил для себя, что лучше уж он будет видеть Зандика таким, чем тот снова сорвётся. Так, ему казалось, будет безопаснее.
Делец нервно усмехнулся своим нелепым мыслям и вновь поцеловал Зандика, аккуратно вплетая пальцы в синие волосы и запрокидывая его голову. Зандик, застонав, с особым отчаянием ответил, и Делец уступил доктору, отдавая ему инициативу. Всё-таки было что-то восхитительно извращённое в том, что он, Делец, мог испытывать страх перед ним, но вместе с тем сжимать мужчину в объятиях, дышать с ним одним воздухом и быть единственным, чьё внимание Зандик на протяжении веков молчаливо требовал от него.
Рука прошлась по ремешкам на груди Зандика, обхватила и дёрнула за один из них. Дыхание выбило из лёгких обоих мужчин, но Зандик не дал ему оборвать поцелуй, и, отзеркалив жест Феофана, сжал его волосы у самых корней.
— Стой здесь, — тяжело выдохнул Зандик. Он медленно провёл языком от щеки до губ и с влажным стоном проскользнул внутрь.
Зандик чувствовал ответное возбуждение, осязаемое даже сквозь штаны казначея и трущееся о его обнажённую плоть. Он целовал, отвлекался, тянул время, но впервые не знал, как проанализировать реакцию. Феофану что, действительно нравится, как они жмутся у стены? Додумать ему не дала рука — та скользнула по талии, обвела живот и прошла ниже. Не задевая члена и пальцев Зандика, она коснулась яичек.
Реакция последовала незамедлительно — дыхание Зандика сбилось, пальцы на собственном члене дрогнули и он выдавил из себя каплю смазки. Ничтожный, томящийся всё это время вклад. И как тут снимать напряжение?.. В другой обстановке и без свидетелей, в одиночестве, всё было проще, лучше, свободнее. Ещё и эти лисьи глаза Феофана, беспрерывно смотрящие на него и анализирующие в ответ.
— Разве ты не предлагал свою помощь? — как-то зло бросил Зандик и прервал поцелуй.
Он рвано облизнулся. Отчаяние. Только что он откусил от него такой кусок, что оно застряло костью в горле.
— И какую помощь ты от меня ждёшь? — спросил Феофан, недолго перебирая в пальцах его плоть. Он хотел было отвести руку, но Зандик тут же вцепился в неё.
— Это манипуляции, — обвинил его Зандик, — ты хочешь, чтобы я... Что?
— Ничего, я лишь хочу знать, какие границы переходить... пока не стоит, — многообещающе прошептал он и выудил из штанов хрустальный флакончик. — И хотя я мог бы показать тебе кое-что из своей, скажем, прошлой жизни, но давай повременим с этим. Ты же любишь неразгаданные загадки?..
— "Люблю" — не совсем подходящее слово. Допускаю, — оскорблённо поправил его учёный. Делец не сдержал улыбки. Зандик есть Зандик... — Иногда за ними кроется какой-нибудь смысл. А смысла в наших трениях у стены я пока не нашёл.
Делец, замерев с приоткрытым флаконом, озадаченно моргнул. Кажется, несмотря на всё происходящее, Зандик так и не разобрался в своих потребностях. Не говоря уже о чувствах. Преобладало лишь одно желание — получить внимание Дельца здесь и сейчас, а затем до конца жизни не вспоминать больше об этом инциденте. Феофан уже догадывался, какие мысли крутятся у этого самого эгоистичного сегмента.
— Хорошо, — согласился Делец и губами прикусил колпачок флакона. Игриво наклонив голову он прошептал: — Допустим, я попробую загадать тебе одну загадку — что будет, если эксперимент претерпит небольшие изменения?
Слова. Те самые слова, которые Зандик сказал ему перед тем как...
Рассудок помутился. Мир покачнулся и он мёртвой хваткой вцепился в Феофана, но тот не издал и звука, лишь молча принял его вес на себя. Несмотря на всё происходящее Делец без лишних слов упрекает его и не даёт забыть о важном. И вместе с тем открывает зубами флакон и выжидающе смотрит на Зандика, словно ничего и не было.
Зандик вдруг почувствовал, как на плечи его снова возложили тяжкий груз, который он сбрасывал с себя и снова погружал на протяжении последних месяцев.
— Так как? Ты не против? — дразнящие, наводящие лишь на одну мысль вопросы... Как же Зандик устал от них. Как же Делец снова начал его бесить. Опять эта игра в шаткое взаимное доверие, которое он же и нарушил. Ещё и эта перчатка, которую Феофан решил снять зубами, отчего сердце Зандика пропустило удар. Палец за пальцем, не сводя взгляда с учёного... Это было чертовски возбуждающе.
— Это не загадка, — наконец проворчал Зандик, отлипая от него, — это банальнейший вопрос, сокрытый под!.. — он резко замолчал, почувствовав прикосновение прохладных пальцев — те покружили над головкой, едва коснулись её, но не обхватили и снова оставили без внимания. Зандик тяжело выдохнул. Пот заструился по затылку. Последующие слова дались ему с большим трудом. — Это банальнейший вопрос, сокрытый под обвинение. Ты ведь знаешь, чёрт бы тебя побрал!.. Знаешь и не даёшь мне услышать этого!
Перчатка полетела в сторону и шлёпнулась на пол.
— Услышать? Не дождёшься, — впервые от интонации Дельца повеяло холодом. Зандик напрягся. — Ты думаешь, я хочу отомстить? Но, Зандик, я спрашиваю тебя, а не ставлю перед фактом. Ты же видишь разницу? — он повёл носом по скуле и Зандик не сразу, но отодвинулся. Происходящее снова начало вызывать в нём двоякие чувства. — Давай, Зандик, выдумай уже и дай мне какой-нибудь ответ.
— Выдумай?! — оскорбился он, но эти слова помогли ему прийти в себя. — Я должен проанализировать, должен понять, что скрывается за каждым из ответов. Что если ты пытаешься отвлечь моё внимание? Что если всё это лишь!..
— А что если это просто способ наказать тебя, но на другом языке?
— Наказать... Тогда это всё равно, что и месть. Ты просто перефразиро... м-м-м... — большой палец неожиданно надавил на головку, заставил колебаться, — перефразировал её.
Злость, страх и отчаянное желание продлить близость сплетались между собой, и Зандик не понимал, чему он должен отдавать предпочтение. Внизу тянуло, пульсировало и требовало его внимания, пока сверху мозг отчаянно пытался придумать ответ. И пока Делец приглушал его возбуждение словами — действиями же он его и усиливал.
Отчаяние снова стрельнуло где-то в глубинах сознания. Он может, он справится с этим.
— Хорошо, — тише, но не теряя твёрдости в голосе, согласился Зандик. — Хорошо. Я готов.
Делец на мгновение замер — Зандик, казалось, уже смирился со своей участью быть виновным. Он даже был готов принять любое наказание, каким бы оно ни было. И это не тот Зандик, который бросал на Дельца колкие взгляды — этот Зандик был на грани слома.
— Знаешь, — протянул Делец, демонстративно выливая на пальцы пахучее масло, — эксперимент претерпит ещё кое-какие изменения. Согласись — спонтанные действия иногда приводят к неожиданным последствиям, — с привычной сладкой полуулыбкой закончил он.
Зандик не успел ответить, как Феофан приблизился, вжался губами в шею, и вместе с тем обхватил возбуждённый орган. Боль пронзила его и вырвала из мыслей.
Чёрт!.. Этот сукин сын только что укусил его!
Протяжный, сдавленный стон сорвался с его губ и эхом разошёлся по всему кабинету. Он ощутил стыд, схватил Феофана за волосы и попытался оттянуть, но вместо этого ощутил, как зубы мужчины вонзились глубже. Он, что, собирался перегрызть сонную артерию?.. Нет-нет, он же не достанет!.. Тогда... Яремную вену? Повреди он её и Зандик умрёт за минуту, и тогда...
И тогда Делец выдернул его из мыслей, скользнув ладонью по всей длине члена. Раз, два — и вошёл в ритм. Зандик неожиданно для себя издал череду судорожных стонов — боль и удовольствие сплелись между собой, даря новое, неизвестное ему чувство. Кажется, у обычных людей оно звалось удовольствием. Но страх перед смертью, которого он не должен испытывать, маячил прямо перед его сознанием.
Делец не останавливался. Он всё давил, давил и давил, и в какой-то момент Зандику показалось, что зубы пробили сопротивление тонкой кожи. Потому что Делец провёл по ране языком и снова вонзился в неё. Так, должно быть, он упивался его страданиями.
— М-м-м!.. Фео!.. — он стонал, отчаянно кричал его имя! Потому что... что? Зачем? Какой-то глупый порыв хотя бы в последние секунды присвоить? Отпечатать его имя на искусанных до крови губах?
Феофан вдруг навалился на него, вжался пахом в бедро и влажно выдохнул.
Зандик задрожал. Он, если бы мог, зажмурился, кончая в его кулак, но вместо этого перед глазами сверху донизу замерцали помехи.
Он цеплялся за него, судорожно дышал, ощущал пульсирующую в шее боль и чувствовал, как обмякает тело. Феофан придерживал его, не давал сползти на пол, прижимал к себе и, кажется, что-то нашёптывал...
Зрение подключилось и вместе с ним вернулась возможность здраво мыслить. Хотя, если хорошенько подумать — то едва ли эти два события были между собой связаны.
Он всё ещё жив. Всё ещё дышит, хотя уже не так отчаянно, всё ещё держится за Феофана в ответ и всё ещё слышит его голос — и, наконец, разбирает его.
— ...Зандик. Эй, Зандик, давай, поднимайся. Ты же сам начнёшь упрекать меня, если швы разойдутся.
Он держит его, точно. Прикладывает силы, напрягает мышцы пресса, только бы Зандик не почувствовал себя мешком отходов.
Зандик кашлянул, выпрямился и... и, удостоверившись, что крови нет, как-то растерянно положил пальцы на подбородок. Он анализировал, как понял Делец, даже сейчас, после всего случившегося, он предпринимал довольно забавные попытки вернуть себе подорванный авторитет.
— Ты не убил меня, хотя мог это сделать, — в лоб кинул Зандик.
Делец опешил и не смог удержаться от нервного смешка.
— Убить? Ты серьёзно, Зандик? Пока я тебя... — он разжал хватку и спустя мгновение усилил — пульсация вдарила в ладонь и Делец расслышал ещё один заглушенный в руку полустон. Впрочем, Зандик шикнул на него, шлёпнул по руке, и Делец, уже откровенно смеясь, убрал руку. — Ты всерьёз думал об этом?
— Да, Феофан. Ты мог убить меня! Отомстить! Разве ты не этого добивался?! — ворчал он. По какой-то причине он опустился, поднял свалившиеся штаны и наспех натянул на себя. Лицо обдавало жаром, хотя температура в комнате не менялась.
Он полностью выпрямился и встретился с ещё одним вопиющим зрелищем — Феофан слизывал с пальца его семя, предназначения у которого попросту не было — репродуктивная функция у сегментов отсутствовала. К тому же... оральный способ совершенно не подходил для размножения. И вообще — Феофан и сам был мужчиной.
Зандик, судя по выражению лица, переживал очередной мыслительный процесс длинною в вечность, и тогда Феофан нашёл способ как привлечь к себе его внимание.
— Хм? — только и спросил Феофан. Наклонив голову, он провёл языком по ещё одной капле — намеренно медленно, сделав остановку прямо перед ней, и слизал её, не поморщившись.
Зандик хмыкнул и оставил его жест без комментария. Иррациональность снова пробивала стенки — остатки — здравой логики. Его собственные пальцы не слушались, но он продолжал застёгивать ремень и обвинять мужчину в том, чего тот, кажется, и не совершал. И даже не планировал. Или это был ещё один способ отвлечь его внимание.
— У тебя же были возможности! Много возможностей. Ты мог взять оружие, — кивнул он на стол, где покоился кинжал для писем, — мог перегрызть яремную вену — серьёзно, я бы умер за минуту. Я бы, наверное, даже принял это, потому что знаю, что опасен. Или...
— Стой-стой, — прервал его Феофан и выдохнул, давая время и Зандику переварить случившееся. Он не пытался прикоснуться к доктору — напротив, неспешным шагом прошёл до стола, — конечно же, не забыв поднять перчатку, — затем взял бумаги, стряхнул с них пепел вместе с документом в мусорку и... сел в кресло.
Зандик остался на месте. Он не переминался с ноги на ногу, не прекращал смотреть на казначея, но, судя по сжимающимся и разжимающимся кулакам, — он чувствовал растерянность.
— И что это? — не выдержал Зандик и наконец сократил расстояние, хлопнув ладонями по столу.
— Ты же любишь всё анализировать. Вот и проанализируй, — с привычной полуулыбкой ответил Делец. Очки вернулись на переносицу вместе с самодовольством мужчины.
Зандик наблюдал как Феофан берёт портсигар, как открывает его, как выуживает сигарету и закуривает её с таким видом, словно последнего часа и вовсе не было.
Не было. Отлично. Панталоне предпочёл сделать вид, что ничего не было.
— Эффективнее было бы избавиться от него, — вдруг бросил Зандик и как-то странно наклонил голову в сторону кинжала. — Ты мог бы мне помочь, Панталоне. И заодно получил бы в своё распоряжение ценный... Кхм, в узких кругах ценный — материал.
Затем он посмотрел вниз, намекая на то, что требовало "избавления".
Делец подавился дымом и на всякий случай убрал кинжал в нижний ящик стола. Зандика это, конечно, не остановит, но Делец хотя бы сможет воспрепятствовать, прежде чем этот безумец попытается воплотить свой эгоистичный план в жизнь.
— Зандик, — мягко начал Делец, но замешательство всё же пробивалось через каждое слово, — почему ты уверен, что я захочу так поступить? И зачем мне... — видя, как Зандик цокает, резко разворачивается и уже уходит, он вдогонку спросил: — Прошу, скажи: вот зачем мне понадобился бы ещё один мужской орган? Пришил бы к своему? Положил в карман как талисман? Будь добр, сохрани его при себе. НА себе, Зандик!
Зандик, бурча что-то под нос, рассеянно пожал плечами и вышел. Произошедшее требовало серьёзной аналитики, даже если они с Феофаном больше никогда об этом не обмолвятся.
Делец, оставшись наедине с собой, сложил руки на столе и вдруг устало уронил на них голову. Доигрался. Вроде бы и обвинить не в чем, и в то же время сейчас, анализируя свои слова и действия, он вдруг понял, что неосознанно... флиртовал с ним. И с ним, и, быть может, ещё с ним... и-и-и вот с ним-то он точно флиртовал. Он просто привык к ним, к тому, что они всегда рядом и зачастую мог говорить и делать всё, что вздумается, невзирая на последствия.
Он сдавленно усмехнулся. Хорошо, новый эксперимент, как Зандик того и хотел. Новая вводная — симпатия и тяга к новым открытиям. Интересно, поймёт ли его вообще Зандик?.. Засос он явно интерпретировал по-своему. И если же Зандик не поймёт его, или решит оставить всё как есть, то...