Chapter Text
woodz — drowning
В последнее время Хисын почему-то все чаще вспоминал сказанные ему когда-то слова дядюшки Чаниля:
— Ты уже никогда не будешь счастливее, чем сейчас, Хидуни. Чем взрослее ты будешь становиться, тем несчастнее, потому что такова жизнь.
Это было лет двенадцать назад, когда Хисын только закончил школу и собирался поступать в университет. Тем летом он устроился работать кассиром в местный продуктовый магазинчик, который держал добрый, но любивший подвыпить мужчина — дядюшка Чаниль. В конце рабочего дня, когда двери магазина закрывались, он откупоривал бутылку чего-нибудь покрепче, напивался и принимался за душевные разговоры, пока Хисын пересчитывал выручку за день и приводил в порядок прилавки. Дядюшка Чаниль сокрушался о разном: о разводе, воспитании детей, политике, налогах, современных нравах молодежи… Хисын делал вид, что слушает его, время от времени мычал что-то утвердительное и старался не сбиться со счета, ловко перебирая купюры.
Иногда, конечно, слух его мог выцепить из невнятного лепета дядюшки Чаниля что-то конкретное. Например, что жена от него ушла к лучшему другу, что он сам до сих пор не забыл свою школьную любовь или что вот, он никогда больше не будет счастлив.
Хисын тогда не воспринял эти его слова всерьез, как и все остальные. При всем уважении, подумал он, но дядюшка Чаниль — портрет типичного представителя неудачников. То, что у него в жизни не склеилось, не значит, что и у Хисына будет так же. Он был другим — у него было много амбиций, энергии и желания вырваться на свободу.
В семнадцать лет Хисын точно знал чего хотел: стать всемирно известным певцом, писать песни, колесить по всему миру с концертами и наслаждаться жизнью. Это была не просто глупая подростковая мечта, а самая настоящая цель. И Хисын делал все возможное, чтобы достичь ее: учил ноты, писал тексты будущих песен в потрепанный кожаный блокнот, работал в магазине, чтобы накопить на домашнюю студию звукозаписи, и изучал, как устроена индустрия. На его пути была лишь одна преграда — родители, требовавшие получить высшее образование и диплом. После долгих споров, ругани, побегов и домашних арестов, они все же пришли к соглашению: Хисын поступает в университет на финансиста, получает диплом, а потом может делать все, что хочет.
Он видел по глазам родителей, что те в него не верят, но ему было все равно. Главной целью Хисына было не стать таким же, как они. Больше всего на свете он боялся оказаться однажды частью безликой серой массы — работать на скучной офисной работе, жить от выходных до выходных и возвращаться домой в серые панели.
Хисын не помнил точно, когда его заветная мечта стала чем-то недостижимым и глупым, а сам он начал стремиться к тому, чего когда-то боялся больше всего на свете. Возможно, на первом курсе, когда научился высчитывать вероятности и понял, каковы его шансы реально добиться успеха. Или после третьего — когда взял перерыв и ушел в армию, потому что не справлялся с давлением, погоней за средним баллом и конкуренцией. А может и во время написания выпускной работы на последнем курсе, когда тревога и страх перед неизведанным будущим стали настолько сильными, что не давали нормально спать, дышать и есть.
Как бы то ни было, в конечном итоге он оказался именно там, где боялся. Семнадцатилетний Хисын наверняка презирал бы его, но тридцатилетнему Хисыну было плевать. Он не собирался стыдиться того, что в мире, полном войн, насилия и пандемий, все его амбиции сводились к тому, чтобы не умереть с голоду, закрыть ежемесячную плату за аренду и добиться повышения на работе. Может, он и не колесил по всему миру с турами, не предавался беспорядочным связям и не красовался на первых строчках чартов Billboard, но зато у него была достойная зарплата, медицинская страховка и какая-никакая уверенность в завтрашнем дне. Так жили все, и у него весьма неплохо получалось.
Вот только слова дядюшки Чаниля почему-то вспоминались все чаще. И приобретали все больше смысла.
— …меня не слушает вообще. Хисын-хён, прием!
Хисын пришел в себя и сразу же наткнулся на вопросительный взгляд янтарных глаз. Перед его столом стоял Ким Сону, склонившись над документами и тыча пальцем куда-то. Волосы его были чуть растрепаны, рукава розовой рубашки закатаны, а узел шелкового платка на шее расслаблен. За его спиной, облокотившись бедром на стол и сложив руки на груди, стояла Шин Рюджин, облаченная в черный брючный костюм.
Хисын моргнул, ощущая сухость в глазах, и вдруг осознал, что… только что чуть не уснул прямо посреди разговора. Тяжело сглотнув, он прочистил горло и произнес нарочито бодрым тоном:
— Прости, что ты сказал?
Возмущенное выражение лица Сону сменилось на обеспокоенное.
— Вы сегодня спали вообще?
— Да, — соврал Хисын.
Сону окинул красноречивым взглядом три пустых стаканчика из-под кофе на его столе, многозначительно переглянулся с Рюджин, но ничего не сказал. Хисын тоже никак не отреагировал, привыкший к таким взглядам. Он знал, что это было не со зла, а потому что они действительно переживали за него.
Сону и Рюджин были ведущими бухгалтерами компании и теми, с кем Хисын виделся чаще, чем с собственной семьей — еще даже задолго до того, как их назначили на один проект. Несмотря на то, что все трое были абсолютно разными, сработались они довольно хорошо.
Ким Сону обладал эмоциональным характером, изысканным чувством стиля и виртуозными навыками в Excel. Он вспыхивал от каждого звонка подрядчика, строчил гневные письма непонятливым коллегам и ругался на технику, когда та не хотела работать. При этом Сону лучше всех ориентировался в отчетах, помнил наизусть всех контрагентов и всегда выкладывался на полную, пусть и сопровождалось все это его отборной руганью. Однако несмотря на его вспыльчивость и ворчливость, никто в компании на самом деле не боялся Сону. То ли дело было в миловидной внешности, то ли в том, что глубоко внутри он был удивительно добрым и чутким человеком, но его все любили.
Шин Рюджин же, напротив, многих откровенно пугала. Она любила носить брючные костюмы, владела искусством затыкать человека одним взглядом и разговаривала со всеми так, будто делала им огромное одолжение. В компании ходила легенда, что однажды Рюджин довела одного из подрядчиков до слез. Хисын был там и знает, что она по сути ничего такого и не сделала — даже голос ни разу не повысила, — просто тот парнишка был совсем еще молод и неопытен, а речь шла об ущербе на огромную сумму, но ясность вносить не спешил. В конце концов, эти слухи шли на пользу финансовому отделу.
При этом к людям, которые ей нравились, Рюджин относилась с терпением и теплом. Она таскала Сону таблетки для желудка, когда у него на нервной почве обострялся гастрит, вытаскивала Хисына на свежий воздух, если тот слишком зарабатывался, и регулярно подкармливала сладостями Хван Йеджи из HR-отдела.
Хисын всегда считал, что ему повезло с коллегами.
— Я говорил, что нам пришел счет от ENIS на сто миллионов вон, — терпеливо повторил Сону, наконец смахивая с лица сочувствующее выражение.
— От кого? — нахмурился Хисын. Он действительно практически не спал сегодня ночью, так что все происходящее вокруг доходило до него с запозданием.
— EN Inspection Services? — пояснил Сону как нечто очевидное, изящно вскинув бровь. — Наши консультанты? По проекту iLand?
Хисын устало провел ладонью по лицу, ощущая, как начавшая отрастать щетина царапнула по подушечкам пальцев:
— Да, черт, прости. Я еще не до конца вник во все после возвращения. За что такая сумма? Проект ведь еще даже не начался.
— Первый платеж за мобилизацию и запуск, — отозвалась Рюджин, беря со стола толстую папку и кладя ее на перед Хисыном. — Счет принес Рики, ничего толком не объяснил. Только сказал, что они ссылаются на условия договора.
Хисын открыл папку, достал договор и пробежался по нему глазами, сразу переходя к нужному ему пункту.
— Ничего не пойму, — нахмурился он. — Где спецификация, разбивка или хотя бы разграничительная ведомость? Мы же должны понимать, за что платим.
— Вот именно! — возмущенно подтвердил Сону. — Я не проведу это в таком виде! Мне куда расходы сажать? Завтра ведь в первую очередь будут с нас спрашивать.
— Что за бред… — пробормотал Хисын, ощущая поступающее раздражение. — А сам Рики хоть что-то объяснил?
— Да он уже достал. Торопит нас, чтобы мы быстрее провели оплату и скинули ему подтверждение, — с тяжелым вздохом ответила Рюджин.
Хисын вновь потер лицо, листая договор. Когда он наконец нашел общую стоимость, то его глаза против воли расширились. Как это прошло мимо него? Как он мог одобрить такие суммы?
— Чонвон у себя? — спросил Хисын у Сону, вскинув голову.
Тот непонимающе нахмурился и ответил:
— Да. Только вернулся со встречи.
Хисын молча кивнул ему, схватил со стола договор и, громко хлопнув дверью, вышел из своего кабинета. Однако, придя в себя, вернулся обратно к растерянным Сону и Рюджин.
— Пока я буду у Чонвона, сходите к юристу, поднимите оригинал договора и протоколы всех совещаний. Может, где-то были согласованы дополнительные условия или приложения, которые нам не предоставили.
Дождавшись их ответа, он вышел коридор и пересек этаж по направлению к кабинету технического менеджера проекта. Занеся руку над дверью, он коротко постучал — лишь для формальности — и тут же ворвался в внутрь.
Ян Чонвон сидел за столом, склонившись над чертежами, и даже не поднял на него взгляда.
— Добрый день, Хисын, — отозвался он спокойно, делая какие-то пометки на планшете. — Что-то случилось?
Хисын подошел к его столу и положил перед ним документ прямо поверх каких-то бумаг.
— Пришел счет от ENIS.
Чонвон наконец оторвался от чертежа, спустил очки на нос и с готовностью кивнул:
— Да, это первый платеж.
— Тут нет нормального пояснения. За что именно мы платим?
— За мобилизацию и запуск проекта. Послушайте, это стандартная практика в международных компаниях.
— То, что они международная компания, еще не значит, что мы должны загонять им деньги по первому зову. У меня бухгалтера отказываются проводить оплату, и они правы.
— Хисын, я еще раз повторяю, это стандартная практика. — Голос Чонвона стал тверже. — ENIS заводят команду, выходят на площадку. Если мы не выполним свои обязательства по договору и не оплатим, то проект встанет. А вы и без меня прекрасно знаете, сколько стоит один день простоя на таком проекте. И платить за это будет Belift Construction, то есть мы.
Хисын нетерпеливо потер лицо, смахивая с него остатки сонливости, и прошелся по кабинету. Остановившись у макета их проекта — огромного жилого квартала iLand — он сложил руки на груди и произнес:
— В первую очередь, я вообще не понимаю, зачем все это. Мы уже заводим отдельную компанию под инженерные системы, потом привлекаем TEEZ Architects для концепции и архитектуры, хотя у нас есть собственный архитектурный отдел. А теперь еще подписываем договор с ENIS, несмотря на то, что у Belift есть свой технический надзор и внутренний контроль качества. Объясни мне, зачем мы дублируем функции и раздуваем бюджет?
— Не сравнивайте внутренний технадзор с международной инспекционной компанией. Проект iLand — это госзаказ, причем крупный, там жесткие требования к независимому контролю. Если мы облажаемся, то нам прилетит не только от холдинга, но и сверху.
Голос Чонвона звучал так, будто он объяснял что-то непонятливому ребенку. Хисына это бесило.
Ян Чонвон вообще постоянно вызывал у него то раздражение, то уважение — хотя бы потому, что в свои двадцать шесть он уже занимал должность, для которой считался слишком молоды. Многие по ошибке считали, что он был очередным ребенком чеболей, которому родители купили высокую должность в компании, но правда была в том, что Чонвон происходил из вполне себе обычной семьи. Просто он был тем, кого принято называть «вундеркиндами».
Он окончил KAIST в девятнадцать лет, успел поработать за границей, каким-то образом разбирался одновременно в проектировании, инженерии и управлении проектами, а еще обладал совершенно нечеловеческой работоспособностью. Хисын был почти уверен, что Чонвон вообще не спит.
Внешне он до сих пор был похож на подростка и выглядел до смешного безобидно, из-за чего никто поначалу не воспринимал его всерьез — до тех пор, пока он не доказывал обратное, демонстрируя железную хватку, упрямство и твердость характера. За годы работы с Чонвоном Хисын уяснил, что тот почти всегда оказывался прав. Это тоже бесило, но отступать он не собирался.
— Значит, надо сокращать архитектурный отдел и технадзор, — отбил Хисын, не отрывая взгляда от макета, где в миниатюре раскинулись улицы будущего жилого кластера. — Эти цифры — просто катастрофа. Почему со мной никто не согласовал?
На какие-то пару секунд в кабинете повисла неловкая тишина. Чонвон молчал, и Хисын, не выдержав, обернулся, чтобы увидеть, что его лицо вдруг смягчилось, а линия губ мягко сжалась.
— Процесс согласования проходил в апреле, к соглашению пришли в мае, — сказал Чонвон спокойнее, принимаясь машинально вертеть стилус в пальцах.
Хисын ощутил, как к горлу подступила тошнота.
— Черт, — выдохнул он раздраженно.
— Это было самое выгодное предложение, — произнес Чонвон. — Генеральный директор сам лично все согласовал.
Заметив отчаяние на лице Хисына, он добавил осторожнее:
— Послушайте, если вы еще не готовы… Может, будет лучше, если вы сниметесь с проекта?
— Прекрати.
— Никто не будет осуждать вас.
— Я в порядке, Чонвон! — не выдержал Хисын. Голос его взлетел, эхом отскакивая от серых стен кабинета. — Что не в порядке — так это наш бюджет. Если так и будет продолжаться, то мы понесем убытки.
— Слушайте, ваше дело — цифры, мое — стройка, — спокойно ответил Чонвон, разводя руками. Тон его голоса давал понять, что разговор был закончен. — Мне нечего вам больше сказать, я такой же исполнитель. Хотите разобраться с этим — идите к руководству. Но ENIS мы должны заплатить.
К руководителю финансового отдела Хисын пошел скорее больше из принципа, чем из соображений того, что это действительно что-то изменит. Ким Сокджин сделал вид, что внимательно его выслушал, покивал головой и промычал что-то утвердительное с периодичностью в пару секунд. А когда Хисын, наконец, замолчал, он вдруг склонил голову набок, прищурился и выдал:
— Что-то ты совсем дерьмово выглядишь.
Хисын обреченно прикрыл глаза.
— Вы вообще слушали меня?
— Конечно, — отмахнулся Сокджин.
— И что?
— Да ничего. Не парься ты так, разберемся. Нет ничего, чего нельзя было бы исправить с помощью хорошего допика.
Хисын сглотнул подступившее к горлу раздражение и процедил сквозь зубы, стараясь, чтобы его голос звучал максимально нейтрально:
— Я финансовый контролер проекта, это моя работа — париться.
Откинувшись в глубоком кресле, Сокджин легонько прокрутился в нем, сложил руки на груди и бросил на Хисына внимательный взгляд.
— Слушай, ты ведь не из своего кармана бабки им загоняешь. То, что мы не можем провести платеж без основания — это фигня. Попросим юристов выпустить дополнительное соглашение, подвяжем все на него и проведем как аванс с последующей детализацией услуг.
Хисын откинулся на своем стуле и чуть ослабил галстук, чувствуя, как стало жарко. То ли от температуры воздуха, то ли от его негодования.
— И что, будем делать так каждый раз, когда они выставят нам необоснованный счет?
— Нет, только сегодня, а завтра я переговорю с Ким Намджуном. Соберем юристов и представителей ENIS, пересмотрим договор.
План Сокджина звучал сомнительно, но Хисын слишком устал, чтобы понять, что именно его смущало. Нервно подергивая ногой и пощелкивая костяшками пальцев, он пытался сформулировать хоть одно возражение, когда Сокджин кисло нахмурился и предложил:
— Иди домой, Хисын, отдохни. Я официально даю тебе отгул на два дня. Только не пропадай совсем, будь на связи, мало ли что. С остальным мы разберемся.
Хисын выпрямился на месте и посмотрел на него с возмущением.
— Вы меня отстраняете?
— Господи, да нет же, — снова скривился Сокджин. — На тебя правда больно смотреть. Иди отдохни, пока есть возможность. Когда проект стартанет, ты будешь жить здесь.
— Мне не нужно особое отношение.
— Это не особое отношение. Тебе сейчас надо прийти в себя. В таком состоянии ты будешь принимать плохие решения, а мне этого не нужно.
Хисын физически почувствовал, как у него поникли плечи. И Сокджин, и Чонвон были правы — он был не в том состоянии, чтобы трезво мыслить и руководить финансами целого проекта. Предложение уехать домой и отоспаться начало звучать все более и более заманчиво, впрочем, Хисын не был уверен, сможет ли уснуть. Тем не менее, понимая, что смысла спорить нет, он поднялся с места, поблагодарил Сокджина с поклоном и вышел из его кабинета.
Заверив Сону и Рюджин, что все в порядке, и они могут проводить платеж, он поставил автоответ на почту, предупредил Йеджи, выкурил одну сигарету с ребятами из службы безопасности и спустился на парковку.
Прохлада и сырость парковки немного остудили его разгоряченную кожу и привели в чувство, но тусклый, мигающий свет флуоресцентных ламп усилил ощущение дереализации. Хисын подошел к машине, но застыл перед ней с ключами в вытянутой руке, словив свое отражение в лобовом стекле. Разумно ли было в таком состоянии садиться за руль?
Голова его была слишком тяжелая, в виски въедалась тупая боль. Возможно, он был действительно не в своем уме, но ему казалось, что ничего страшного не случится. Был разгар рабочего дня, движение на дорогах должно было быть спокойным. Да и жил он не так далеко — за пятнадцать минут пути ничего не случится. Он уже десять лет как водил и был способен доехать до дома хоть с закрытыми глазами.
Убедив себя, что все в порядке, Хисын сел в машину, завел двигатель и выехал с парковки.
Яркий свет полуденного солнца слепил, но в то же время приводил в чувства. Останавливаясь на светофоре, Хисын вновь прокручивал в голове то, что произошло на работе, и пришел к выводу, что, возможно, он действительно слишком бурно отреагировал. Сокджин правильно сказал, он ведь платит не из своего кармана, и то, как был составлен договор — не его забота. Это всего лишь работа, которая не стоит его нервов. Хисын всегда это понимал, но не мог ничего поделать. Этот проект — единственное, благодаря чему он все еще держался на плаву после смерти Юнсо.
Так уж вышло, что проект iLand и болезнь его младшего брата вошли в его жизнь в один момент и развивались параллельно.
Все началось в ноябре прошлого года, когда государство объявило крупный тендер на EPC-контракт по перестройке района. Belift Construction почти сразу приняли решение участвовать в проекте, привлекая своих давних партнеров из SKZ Engineering Solutions для работы над инженерными системами и подземной частью комплекса. Примерно в то же время Юнсо вдруг диагностировали онкологию. Оглядываясь назад, Хисын понимал, что это было не «вдруг» — симптомы мучили его еще за полгода до этого, когда он вдруг начал жаловаться на боли в животе. Мама тогда отправила его в больницу, но там ему сказали, что это гастрит, и лишь назначили омепразол по утрам.
Когда спустя некоторое время Юнсо начали беспокоить боли в спине, никто из них не связал это с предыдущими жалобами. Буквально за несколько дней до этого они с Хисыном помогали родителям установить дома новый холодильник, так что он был уверен, что просто потянул спину. Несмотря на наставления мамы, идти в больницу Юнсо отказался, и ограничился грелками и обезболивающей мазью. Вот только боли не прекращались, а лишь с каждым днем становились все сильнее. Когда к ним добавились резкая потеря веса и слабость, Хисын, невзирая на протесты брата, силой затащил его в частную клинику, где после долгих и изматывающих обследований им озвучили неутешительный диагноз — рак поджелудочной железы с метастазами в позвоночнике.
Пока в Belift запускали первичную оценку проекта, считали масштаб и риски, Хисын искал альтернативные варианты лечения. Он связывался с клиниками в Германии и Америке, писал в отделы международных программ и изучал экспериментальные протоколы, но все было впустую. Формально возможности существовали, но на практике ничего не выходило: требовалось время на согласование, которого у них не было, и огромные деньги.
Когда их компанию все же допустили к тендеру, врачи официально заявили, что опухоль неоперабельная и назначили химиотерапию.
Декабрь прошел в двух параллельных реальностях. В одной Хисын закрывал финансовый год и участвовал в подготовке тендерного предложения — сводил бюджеты, пересчитывал расходы, закладывал резервы, — а в другой возил брата на химиотерапию, читал инструкции к препаратам, закупался противорвотными и ферментами.
В офисе тогда стоял настоящий хаос, отдел коммерции работал сверхурочно: Чхве Субин ругался с HR-отделом из-за подбора на проект, Кан Тэхён был погребен под коммерческими предложениями, а Хюнин Кай практически жил у принтера, распечатывая бесконечные версии презентаций с правками.
Дома тоже было неспокойно: мама постоянно плакала, отец начал пить, лишь Юнсо продолжал держаться бодро, несмотря на то, что после каждой химиотерапии его рвало, а сил оставалось все меньше.
В один день после больницы он попросил отвезти его в барбершоп, чтобы побриться налысо. На растерянный взгляд Хисына он с легкомысленной улыбкой ответил, что ему просто надоело собирать по всему дому выпадающие волосы, и вообще, хён, не переживай, зато теперь я буду похож на героев «Форсажа».
Вернувшись домой, Хисын проплакал весь вечер.
В феврале, когда они выиграли тендер, боли Юнсо стали настолько сильными, что пришлось выписывать опиоидные обезболивающие. Метастазы в позвоночнике тоже давали о себе знать, и в какой-то момент Юнсо уже не мог стоять на ногах.
В это же время руководство начало формировать проектную команду, и Сокджин предложил Хисыну повышение до финансового контролера проекта. Первым порывом было отказаться — у него и без того хватало проблем, а участие в проекте, тем более таком крупном, требовало полной отдачи, — но потом Сокджин назвал цифры. Услышав их, Хисын перевел взгляд на экран компьютера, где была открыта корзина с инвалидным креслом, противопролежневым матрасом и необходимыми медикаментами, которые не покрывались страховкой. Итоговая сумма выходила внушительной. Немного подумав, Хисын согласился.
В день подписания контракта руководство устроило небольшой корпоратив, и он даже остался, чтобы собственными глазами увидеть, с каким облегчением напивается отдел коммерции. Хисын как раз принимал поздравления с повышением, когда ему вдруг позвонила мама и, захлебываясь слезами, сказала, что Юнсо пытался сам дойти до туалета, но упал, а она не могла его поднять. Спешно извинившись перед коллегами, Хисын покинул корпоратив, а на следующий день окончательно переехал к родителям.
В марте было принято решение подписать договор с архитектурным бюро TEEZ Architects, которое еще на этапе тендера разрабатывало для Belift концепцию проекта и мастер-план района. Руководство решило ввести их в проект официально: на том этапе к iLand уже было приковано слишком много внимания, и они боялись, что их внутренний архитектурный отдел не справится с поставленными задачами. Хисын помнит, как пытался возражать — его совершенно не устраивали цифры и объем полномочий, который им собирались отдать, — но это ни к чему не привело.
К тому моменту его внимание уже было рассеяно. Все его мысли были заняты решением врачей остановить химиотерапию, потому что на этой стадии от нее было больше вреда, чем пользы, и организм не выдерживал. У Хисына, может, и не было медицинского образования, но он и без него понимал, что это означало. Юнсо признали безнадежным пациентом, и все, что им оставалось, — это лишь облегчить его последние дни.
Апрель был похож на ночной кошмар. Узнав о ситуации, Сокджин и Ким Намджун, руководитель проекта, позволили Хисыну большую часть времени работать из дома. Работать, правда, почти не удавалось — состояние Юнсо было критическим. Боль стала постоянной, метастазы распространились в легкие, появилась одышка. Хисын делал ему массаж для профилактики пролежней, менял пеленки, обтирал влажной губкой и давал подышать кислородом. Иногда его подменяла мама, и тогда ему удавалось подключиться к рабочим созвонам. Однако подключаться приходилось из кофейни по соседству, потому что дома постоянно раздавались болезненные крики Юнсо.
Хисын помнит, что как раз на этих созвонах поднималось обсуждение привлечения независимого надзора и звучало имя ENIS среди прочих вариантов. Но вспомнить, что именно тогда обсуждалось, и как это в итоге прошло мимо него, не получалось.
Юнсо умер в мае. Пока Хисын занимался организацией похорон, Belift подписывал договор с ENIS — об этом ему между делом обмолвились Сону и Рюджин, когда пришли выразить соболезнования. Сокджин, заехавший позже, сказал, что Хисын может взять отпуск до августа — до официального старта проекта. Однако Хисын отказался, заявив, что вернется к работе сразу после того, как разберется со всеми оставшимися формальностями. Нужно было оформить свидетельство о смерти Юнсо, закрыть его банковские счета, уведомить страховую и разобраться с личными вещами.
Последним шагом оставалось решить, что делать с оставшимися медикаментами и медицинским оборудованием: противопролежневым матрасом, инвалидным креслом и кислородным концентратором. Лекарства мама решила пожертвовать местному хоспису, а матрас, кресло и концентратор Хисын разместил в приложении маркетплейса за символическую сумму, добавив в описание «почти новые».
Впрочем, больше он туда не заходил. Строка уведомлений на телефоне показывала, что ему приходили сообщения от покупателей, но Хисын не мог заставить себя открыть их и прочесть. Оборудование до сих пор стояло в их бывшей детской комнате, откуда Юнсо съехал после девятнадцати, но куда вернулся обратно, когда больше не мог ухаживать за собой сам. Какое-то время до оборудования никому особо не было дела, но в последние дни мама все чаще напоминала ему о том, что с этим нужно что-то делать.
Хисын как раз думал о том, что стоит воспользоваться отгулом и наконец решить этот вопрос, когда в его сознание ворвался истеричный сигнал клаксона. Резко распахнув глаза, он увидел, как дорожная разметка уходит в сторону, а в поле зрения стремительно всплывают край дороги, тротуар и стойка светофора. Хисын не успел осознать ничего, кроме того, что, по всей видимости, на секунду отключился за рулем, и что ему срочно нужно выровнять машину, иначе…
Додумать он не успел. Раздался чудовищный скрежет металла, тело резко дернуло вперед, в лицо пришелся удар, а голову пронзило болью. Боль не отпускала его даже в тот момент, когда сознание окончательно погасло.
***
Хисын открыл глаза и тут же поморщится от ослепительно-белого света, режущего по зрачкам.
— Ну ты даешь, хён, — раздался насмешливый голос Юнсо со стороны. — Это надо же умудриться сломать ногу в двадцать пять лет! У тебя же кости полгода будут срастаться!
— Эй, засранец, ты всего на три года младше, — промычал Хисын, пытаясь принять удобную позу на больничной койке. Однако тяжелый гипс, сковывающий ногу, не дал ему сделать это нормально.
Голова остро пульсировала — видимо, он приложился о что-то, когда падал. В ногу тоже отдавала тупая боль, пробиваясь даже сквозь анестезию.
Устав наблюдать за нелепыми попытками старшего брата устроиться поудобнее, Юнсо поднялся с места и помог ему облокотиться на изголовье койки, подсовывая под спину подушку. На нем все еще была растянутая баскетбольная джерси и слегка потертые Джорданы.
— Я вообще не пойму, как ты умудрился так упасть, что сломал ногу, — продолжал Юнсо, подкладывая еще одну подушку под гипс. — Еще и на ровном месте!
Хисын поморщился от боли и потянулся вперед, чтобы отвесить шлепок по козырьку его бейсболки.
— Просто кое-кто криво подает.
— У меня идеальные подачи, это ты не умеешь оценивать ситуацию. К тому же, я кричал тебе.
— Ты крикнул уже после того, как я прыгнул.
Юнсо возмущенно открыл рот, намереваясь ответить, как вдруг из коридора донеслось взволнованное эхо знакомого голоса.
— Серьезно, ты позвонил маме? — прошипел Хисын, откидывая голову на спинку койки. — Она же нас убьет!
Юнсо что-то сказал, но почему-то вместо его голоса Хисын услышал чужой, женский.
— Господин Ли… Господин Ли, вы меня слышите? С кем из ваших близких мы можем связаться?
Хисын ничего не понимал. Его глаза ведь только что были открыты — он видел Юнсо и взволнованное лицо мамы, влетающей в палату. Так почему они снова были закрыты? И почему боль стала сильнее?
Приложив немало усилий, ему все же удалось разомкнуть веки. Зрение размылось, но он смог различить очертания фигуры, нависшей над ним.
— Господин Ли! — голос звучал глухо, будто ему в уши набралась вода. — У вас есть кто-то, кому мы можем позвонить?
Хисын облизал губы, чувствуя металлический привкус на языке, и с трудом произнес:
— Мой брат… В экстренных контактах… В телефоне…
Слова выходили с трудом, продираясь через сухое горло, как наждачная бумага. В отдаленной части сознания вспыхнуло беспокойство за телефон: он ведь цел? Хисын не понимал, почему ему так плохо, если он просто сломал ногу. И не понимал, куда делся Юнсо — только что ведь был рядом.
— Хён, я тут!
Голос брата пронесся эхом от пустых стен больничного коридора. Хисын вгляделся в темную фигуру, оттененную светом из окна, прежде чем узнал в ней Юнсо. Перехватив поудобнее папку с больничными выписками, он направился к нему.
— Ты почему здесь, а не в процедурной? — укоризненно спросил Хисын, обеспокоенно оглядывая брата.
Тот в целом выглядел неплохо, если не считать бледного цвета лица. Из руки его тянулась трубка системы, соединенная с флаконом химиопрепарата на переносном штативе, а лицо было скрыто за медицинской маской.
Юнсо резво пожал плечами, отчего трубка дернулась.
— Ты же меня знаешь, я не люблю подолгу сидеть на одном месте. К тому же там так депрессивно.
Отчего-то восприняв это на свой счет, Хисын попытался натянуть на лицо искреннюю улыбку. Бегло оценив уровень раствора во флаконе, он кивнул Юнсо:
— Ладно, пошли пройдемся.
Пока они гуляли вдоль больничных коридоров, Юнсо зачитывал вслух заголовки развешанных на стенах профилактических плакатов, а Хисын взял себе мерзкий американо из автомата. Пару раз с ними здоровались уже знакомые медсестры, и одна из них даже сделала им замечание, чтобы не уходили далеко от процедурной. Они дошли до педиатрического отделения, когда Юнсо вдруг подал голос:
— Хён, пообещай мне, что если я умру, то ты не позволишь маме шариться в моем телефоне и ноуте.
Хисын ощутил, как от позвоночника к затылку подкрался липкий ужас. Привкус горечи кофе стал особенно терпким на языке.
— Не говори так, — резко ответил он. — Ты не умрешь.
За доли секунды на лице Юнсо отразилась растерянность, тут же сменившаяся на насмешливую улыбку.
— Боже, да я шучу. Черный юмор, хён. Айгу, я и забыл, какой ты зануда.
— Не шути так.
— Почему нет? Между прочим, по статистике, люди, которые сохраняют чувство юмора, лучше переносят лечение.
Хисын пару секунд смотрел на него, пытаясь успокоиться.
— Ты только что это придумал, — сказал он наконец, выдавливая слабую усмешку.
— А вот и нет, — невозмутимо ответил Юнсо. — Мне это рассказала медсестра Ча.
Хисын вздохнул, признавая поражение:
— Ну раз медсестра Ча говорит… Кстати, ты голоден? На обратном пути можем заехать за твоей любимой острой курочкой.
По лицу Юнсо пробежала тень — едва уловимая, но Хисын успел ее перехватить. Он всегда так реагировал в детстве, когда мама заставляла их есть овощи на пару или суп из морской капусты. Юнсо было плохо от одной лишь мысли о еде.
Тем не менее он с энтузиазмом кивнул и ответил:
— Только если платишь ты!
Хисын проглотил липкий комок, вставший поперек горла, и подхватил его игру:
— Айщ, засранец, когда ты в последний раз платил сам?
Юнсо рассмеялся, но он почему-то так и не услышал его смеха.
Пробуждение наступило с резким рывком в груди, похожим на испуг. Хисын ощутил его даже с закрытыми глазами. Под веками пульсировала боль, окрашенная в яркие цвета, в ушах стоял противный писк, а нос улавливал знакомый запах, от которого почему-то тошнило.
Хисын попытался собрать сознание в кучу и за что-нибудь зацепиться. Первая мысль — совсем мимолетная — что у него было похмелье. Он открыл глаза, щурясь от слишком яркого света, и тут же зажмурил их обратно, ощутив новый приступ боли. Хотелось уснуть обратно и больше не двигаться.
Сколько сейчас времени? Какой день недели? Так и не найдя ответа в своей памяти, Хисын почувствовал, как его накрыла волна паники. Он же не проспал работу? Не забыл забрать Юнсо с химии? А вдруг тому стало плохо и он звал его, но Хисын просто не услышал? Где мама?
Не обращая внимания на боль и слабость, Хисын сделал усилие и попытался встать с кровати, как вдруг услышал чужой женский голос:
— Господин Ли! Тише, не вставайте так резко!
Как только к глазам рывками вернулась способность видеть, Хисын осознал, что он был в больнице. Рядом с ним стояла взволнованная медсестра, а его койку ограждала ширма. Тело по-прежнему ощущалось так, будто было сделано из стали. В голове была путаница из образов, звуков и обрывков воспоминаний, но Хисын никак не мог собрать их воедино. Он ничего не понимал.
В какой-то момент ему вдруг показалось, что он в больнице из-за перелома, который получил во время баскетбольного матча, а все, что случилось позже — просто страшный кошмар, приснившийся под обезболивающими.
Однако ощущение это длилось не долго. Реальность навалилась на Хисына душераздирающим осознанием — это был не сон. Ногу он сломал пять лет назад, а Юнсо действительно умер.
Это чувство было ему знакомо. С тех пор, как прошли похороны, Хисыну постоянно снились сны, где Юнсо был жив: либо он и не умирал вовсе, либо воскресал из мертвых, а все вокруг просто принимали это как должное. Хисын просыпался от этих снов с мокрыми глазами и первые пару секунд верил в них, молясь о том, чтобы все так и оставалось… Но стоило окончательно прийти в себя, как на грудь снова обрушивалась тяжелая реальность, выдавливая воздух и сминая внутренности. И Хисыну каждый раз казалось, будто он вновь и вновь проживает момент смерти Юнсо. Его хриплое, прерывистое дыхание, слабая хватка сухих рук, испуганный взгляд отчаянных глаз…
— Господин Ли, — окликнул его голос.
Хисын сморгнул видение и обратил свой взгляд к медсестре, застывшей у его кровати с обеспокоенным выражением лица.
— Как вы себя чувствуете? Вы помните, что случилось?
Прикрыв глаза, Хисын попытался сосредоточиться. Он вспомнил спор с Чонвоном и разговор с Сокджином, вспомнил прохладу парковки и бьющее в глаза солнце… Вспомнил визг тормозов, гул сигналов и вспышку боли… Хисына тут же бросило в холодный пот.
— Была авария… — пробормотал он, чувствуя, как голос предательски сорвался. — Кто-нибудь пострадал?
— Нет, не переживайте, — тут же поспешила заверить его медсестра. — Кроме вас пострадавших нет, вы врезались в светофор.
Хисын ощутил вспышку облегчения, но совсем короткую: голову тут же наводнили мысли о том, что случилось с машиной, выставят ли ему обвинения и насколько были серьезны его травмы.
Словно угадав ход его мыслей, медсестра продолжила:
— У вас сотрясение мозга, растяжение руки и незначительные ушибы. Сейчас подойдет врач и все подробно объяснит. Также мы связались с вашим экстренным контактом — он уже едет сюда.
От того, с какой резкостью Хисын повернулся к ней, голову прострелило болью.
— Кто? — выдохнул он испуганно.
— Ваш брат, — спокойно пояснила медсестра. — Его номер был указан как экстренный контакт в вашей медкарте на телефоне.
Хисын упрямо покачал головой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота:
— Этого… Этого не может быть… — Слова давались с трудом, под языком скапливалась слюна. — Он не может приехать.
— Почему? — с легким недоумением переспросила медсестра, подходя к штативу и прокручивая колесико системы. Только тогда Хисын заметил иглу в своей вене и прозрачную трубку, уходящую наверх. — Он, конечно, испугался, но сказал, что уже едет.
Хисын посмотрел на нее, нахмурившись, не в силах связать услышанное с реальностью.
— Это невозможно, — повторил он упрямо. — Мой брат умер.
Взгляд медсестры стал обеспокоенным, тонкие брови сошлись у переносицы. Вид у нее был растерянный, и Хисын вдруг совсем некстати заметил, что она была еще совсем молодой.
— Господин Ли, иногда после сотрясения может быть такое, что воспоминания путаются. Вам сейчас лучше не перенапрягаться. Я позову врача, он вам все объяснит.
Ее тон — такой, будто она разговаривала с маленьким ребенком, — и понимающий взгляд лишь раздражали Хисына.
— Вы думаете, я совсем сошел с ума? Мой брат умер на моих руках, я сам его хоронил! Как, по вашему, такие воспоминания можно перепутать?
Медсестра испуганно распахнула глаза и сделала шаг назад. Хисыну тут же стало стыдно. Он не узнавал себя — раньше с ним такого не случалось, но после смерти Юнсо все внутри него словно было пропитано ядовитой злобой и яростью.
Хисын уже хотел извиниться, как вдруг из-за ширмы показался врач.
— Что тут происходит?
Это был высокий, чуть полноватый мужчина средних лет с проседью в темных волосах. Остановившись у изножья больничной койки, он перевел взгляд с Хисына на медсестру.
— Пациент пришел в сознание, — ответила она все еще немного нервно. — Показатели в порядке, но наблюдается легкая дезориентация.
Врач нахмурился и подошел ближе. Хисын пристально наблюдал за ним, улавливая скрытое напряжение в жестких чертах лица и внимательный, оценивающий взгляд.
— Добрый день, мистер Ли, — сказал врач, принимая из рук медсестры планшет с записями. — Меня зовут доктор Со, я врач приемного отделения. В чем именно проявляется дезориентация?
Что-то заставило Хисына соврать. Он не понимал, что именно — возможно, страх, что его сочтут неадекватным и начнут переубеждать. А может, дело было в сидящей глубоко внутри глупой, почти детской надежде — той самой, что каждый раз возвращалась после снов, в которых Юнсо был жив. Хисын и сам толком не понимал. У него, вообще-то, было сотрясение мозга, окей? Мысли путались, голова все еще гудела, но в итоге он все равно сказал:
— Прошу прощения, я действительно ошибся. Мне… мне снился сон, вот я и не сразу понял… Вы сказали, мой брат едет, верно?
Взгляд медсестры тут же смягчился, обрастая сочувствием.
— Да, верно, не переживайте.
Лицо врача же по-прежнему оставалось беспристрастным, но у Хисына возникло ощущение, что тот ему не поверил. Однако доктор Со лишь кивнул:
— Такое бывает при сотрясении, особенно после сильного стресса. Скажите, пожалуйста, вы ориентируетесь во времени? Какой сегодня день и год?
Хисын безошибочно ответил. Врач кивнул чему-то своему, сделал пометку в планшете, объяснил его состояние и провел короткий осмотр: попросил следить взглядом за движением пальца, проверил реакцию зрачков на свет, задал простые вопросы на память и координацию, аккуратно прощупал голову и плечо. Хисын слушал его вполуха и механически выполнял указания, однако мысли его были заняты совсем другим.
Он, может, и повредил себе голову, но это не значило, что он перестал мыслить трезво.
После смерти Юнсо они с родителями методично разобрали все, что от него осталось: собрали вещи, закрыли счета, расторгли договор аренды его квартиры. Хисын делал все на автомате, не останавливаясь и не давая себе возможности расклеиться. Единственное, что он себе позволил — это сохранить телефон Юнсо и спрятать его в ящике своего стола.
Хисын так ни разу его не разблокировал, по-прежнему уважая приватность брата, лишь включил авиарежим, чтобы не беспокоили уведомления. Изредка он доставал его из ящика, зажигал экран блокировки и смотрел на заставку, где стояла их детская фотография. Номер Юнсо из своего телефона он тоже не удалял — рука просто не поднималась. Он по-прежнему оставался в списке контактов и значился единственным экстренным. Временами Хисын заходил в их чат в KakaoTalk, перечитывал сообщения и переслушивал голосовые. Иногда ему до зуда в пальцах хотелось что-то написать или позвонить, но Хисын каждый раз останавливался, понимая, что это уж совсем глупо.
Поэтому, если бы медсестра позвонила Юнсо, она не смогла бы до него дозвониться. Телефон лежал выключенным в ящике его стола. Значит, этому было только два объяснения: либо она не туда попала, либо оператор деактивировал номер и перепродал его другому абоненту.
Ни один из этих вариантов не казался убедительным. Со смерти Юнсо прошло не так много времени, чтобы отключать его номер, к тому же, Хисын периодически пополнял его счет по привычке.
Ничего не сходилось. Кто поднял трубку ехал сейчас в больницу? Если медсестра ошиблась номером, то почему человек, который ответил, не уточнил ничего и просто согласился приехать? Что за бред?
Мысли путались, цепляясь одна за другую и сбивая с толку. Может, он все еще был без сознания, и это был просто сон?
Юнсо ведь не мог… Он не мог быть жив. Хисын слишком хорошо помнил, как тот издал свой последний вздох, помнит, как охладела его кожа, и помнит…
— Хён!
В поток лихорадочных мыслей ворвался звонкий, испуганный голос. Хисын вздрогнул и резко обернулся на него, игнорируя вспышку боли в висках. Едва успевшая возникнуть — глупая, глупая — надежда тут же осыпалась, когда он увидел застывшего у ширмы незнакомого парня. Он был невысоким, но коренастым, лицо его побледнело, а дыхание сбилось, словно он пробежал марафон. Его взгляд метался перед собой, зацепился за капельницу и скользнул по лицу Хисына. Так ни на чем и не задерживаясь, парень непонимающе огляделся за спину, прежде чем обратился к врачу и медсестре:
— Мой брат… — сбивчиво пробормотал он между глубокими вздохами, проведя дрожащей ладонью по взмокшему лицу. — Он попал в аварию… В регистратуре сказали, что он в здесь…
Медсестра и врач обменялись озадаченным взглядом. Хисын тем временем почувствовал, как в голове начала складываться какая-то мысль, но ухватить ее все никак не получалось.
— Мой брат… Он… Он в порядке? Где он? — спросил парень, когда молчание затянулось.
Медсестра перевела растерянный взгляд на Хисына:
— Это не ваш брат? — произнесла она неуверенно.
Хисыну вдруг захотелось рассмеяться от абсурдности происходящего, но смех застрял где-то внутри. Незнакомец нахмурился.
— Что? Нет! — Голос его постепенно выровнялся, будто он начал приходить в себя. — Моего брата зовут Шим Джэхён, он поступал к вам?
— Я… я… — принялась бормотать медсестра, переводя сконфуженный взгляд с Хисына на парня.
Заметив ее замешательство, врач тяжело вздохнул:
— Медсестра Мун, к нам сегодня поступали другие пациенты после ДТП, помимо господина Ли?
— Н-нет, — ответила медсестра Мун. — Но, наверное, надо уточнить в регистратуре…
Пока она пыталась сообразить, что делать дальше, Хисын нашел на прикроватной тумбочке свой телефон и, проигнорировав покрывающие экран трещины, набрал номер Юнсо. Спустя пару секунд в палате раздался звонкий рингтон. Парень, все еще стоящий у порога, спешно достал из кармана джинсов телефон и растерянно посмотрел на экран. Прежде чем он успел принять звонок, Хисын подал голос:
— Это я вам звоню.
Парень поднял голову и впервые посмотрел ему прямо в глаза.
На вид ему было где-то между восемнадцатью и тридцатью — сложно было сказать, то ли он был еще подростком, то ли уже взрослым мужчиной. Черные волосы его, доходящие до плеч, немного растрепались, большие темные глаза беспокойно изучали лицо Хисына. Одет он был в мешковатые джинсы, «Конверсы» и толстовку от GAP.
— Я ничего не пойму, — наконец проговорил он. — Откуда у вас мой номер? Кто вы?
Хисын на секунду прикрыл глаза, пытаясь справиться с головной болью. К горлу иррационального подступило раздражение и что-то еще. Нет, не разочарование. Хисын абсолютно точно не был разочарован. У него с самого начала не было никаких надежд, он ни во что не верил…
Но почему же сейчас было так гадко?
— А у вас откуда этот номер? Как давно?
— Где-то две недели, — ответил парень. Хмурая линия его бровей постепенно расслабилась, на лице проступило осознание. — Он… Он принадлежал вашему брату?
Хисын все еще не до конца понимал, как номер Юнсо могли так быстро отключить и передать другому, однако все факты были на лицо. Поэтому он ответил «Да» — но чуть реже, чем планировал.
— Ох! — воскликнула медсестра, словно только сейчас окончательно осознавая происходящее.
— Так значит, произошла ошибка? — спросил парень осторожно, склоняя голову набок. В голосе его отчетливо проступала надежда. — С моим братом все в порядке?
«Почему бы тебе не позвонить ему и не спросить? Он ведь наверняка жив», — хотелось съязвить Хисыну, но он промолчал, хмуро уставившись куда-то в пол.
— Ох, да, прошу прощения! — вновь воскликнула медсестра, поклоняясь. — Это моя ошибка, я звонила вам… Просто… Там номер, сохранен, и я подумала… Я ведь не знала! Простите, господин!
Краем глаза Хисын заметил, как на бледном лице парня отразилось вселенское облегчение и как он обессиленно откинулся на стену, будто ноги его больше не держали. Почему-то это раздражало.
— Бросьте, это не ваша вина, — прервал Хисын поток бессвязной речи медсестры. — Возникло недопонимание.
Это было действительно абсурдно. Нелепое стечение обстоятельств и совпадений привело их к ситуации, над которой в другое время можно было бы и посмеяться, но не сейчас. Поверх еще свежих ран все это — смущение медсестры, облегчение незнакомого парня — ощущалось как жестокая насмешка над ним. Хисын понимал, что никто не виноват, и от этого было лишь хуже. Ему было некого винить и не на кого направить весь этот гнев, что разрывал его грудную клетку.
— Похоже, произошло недоразумение, — подал голос врач, переводя внимательный взгляд с медсестры на парня.
Тот выпрямился, неловко провел рукой по волосам и кивнул:
— Понял… Спасибо. И, простите за беспокойство.
Он слегка поклонился и скрылся обратно за ширмой, напоследок бросив на Хисына короткий, неловкий взгляд, в котором сквозило что-то непонятное.
Стоило звуку его шагов удалиться, как в палате стало заметно тише, чем раньше. Врач принялся просматривать записи на планшете, а медсестра какое-то время стояла, опустив взгляд, прежде чем осторожно поднять его и посмотреть на Хисына.
— Еще раз прошу прощения за путаницу, — сказала она негромко. — У вас есть кто-то еще, кому мы можем позвонить? Желательно, чтобы вас кто-то сопроводил домой — в таком состоянии лучше не оставаться одному.
Хисын тяжело вздохнул. У него было не так уж и много вариантов.
Беспокоить маму не хотелось — она до сих пор тяжело переживала смерть Юнсо, практически не выходила из дома и постоянно плакала. Хисын не представлял, как она отреагирует, если он скажет ей, что попал в аварию.
Отец тоже справлялся со скорбью своим способом, так что он сейчас либо отсыпался с похмелья, либо напивался со своими приятелями в местном кабаке. Звонить ему не было смысла.
Оставался только Бомгю. От него, конечно, придется выслушать кучу неуместных шуток, нравоучений и советов обратиться к психологу или съездить в отпуск, но выбирать особо не приходилось. Не то чтобы у Хисына было много друзей за пределами работы.
Поэтому на слова медсестры он лишь утвердительно кивнул и произнес:
— Я сам позвоню, не переживайте. Когда меня выпишут?
— Ваше состояние стабильное, — подал голос врач, не поднимая взгляда от планшета. — По результатами первичного смотра серьезных повреждений нет, но при сотрясении важно наблюдение. Мы направим вас на КТ и повторные анализы, после чего, если все будет в норме, вы получите рекомендации и сможете поехать домой.
Хисын кивнул, полностью удовлетворенный ответом.
— Пока постарайтесь отдохнуть, — сказала медсестра, регулируя скорость системы. — Как придет время отправиться на КТ, я зайду за вами.
Они с врачом вышли вместе, плотно задвинув ширму.
Хисын прикрыл глаза и попытался провалиться обратно в сон, лишь бы ни о чем не думать.