Work Text:
—ты сам суррогат цвета белого, когда твоя реальность подделана—
— Комикс?
В голосе Великого и Ужасного Александра Шепча звучит презрительное сомнение, он как будто бы оценивает предложение с точки зрения очередного глупейшего подката в своей жизни, с претензией на уникальность и интеллигентность. Виталий смотрит беззащитно раскрытыми глазами, не спрятанными за стёклами очков, взлохмаченные волосы открывают округлые раковины ушей. Саша почему-то некстати думает, что ему бы пошли круглые каффы с дурацкими камнями вроде агата или яшмы.
— Да, комикс, по мотивам Ваших приключений. Я давно уже ищу такого человека, с которого можно будет слепить очень фактурного, почти карикатурного персонажа, — трогательно краснея лепечет Виталий. Саше это нравится. Саше это льстит, — если хотите, можем обсудить проект в любое удобное для Вас время.
— Хорошо, но у меня есть условие, — Саша быстро пробегается пальцами по жилету, расстёгивая пуговицы, а потом расстёгивает ещё пару пуговиц у самого ворота рубашки, как будто пытаясь отследить реакцию собеседника, — обсуждать будем на твоей территории, а не на моей.
Виталий ожидаемо ведётся: смотрит на оголённую шею с тонкой кожей, смотрит на острые ключицы в вырезе рубашки, смотрит так, как смотрит бездомный голодный пёс, ещё чуть-чуть и заскулит, припадая на брюхо.
Саша ненавидит собак.
У него уже есть один дурной пёс, за которым вечно приходится убирать дерьмо: искать ему пару, перетягивать внимание на себя, подбирать одежду, чтобы не выглядел как чмо, вовремя затыкать рот, чтобы крикливые блогеры и журналисты не уцепились за несоответствия в его интервью.
Это бесит.
— Ох, хорошо, как скажете, Александр-сан, — он наклоняется в типичном японском полупоклоне (*) вежливости, и Саше это тоже льстит, — тогда я Вам напишу, когда буду готов к тому, чтобы Вас принять и не ударить в грязь лицом.
Саша кивает снисходительно, крепче сжимает трость в руке и удаляется, привычно держа гордую прямую осанку. Спину ему жжёт умоляющий и восхищённый взгляд.
****
Виталий приглашает его на встречу спустя неделю. Адрес не в черте города и Саше приходится немного поменять своё расписание, чтобы выделить весь день на эту встречу. Все сообщение Виталия перенасыщено традиционными японскими вежливыми формулами, и Саше приходится немного поломать голову, чтобы добраться до сути.
Виталий обещает, что Сашу ждёт «настоящий японский приём, сравнимый с приёмом величайших персон в Императорском дворце» (**), и Саша подбирает свой наилучший наряд, чтобы как следует насладиться этим представлением для него одного. В целом, Виталий у Саши вызывает снисходительную насмешку, он так явно фанатеет по нему, что выбить самые выгодные условия от этой сделки в свою пользу будет легче лёгкого.
Такси довозит его до места назначения спустя два часа, и Виталий уже ждёт его около небольшого, огороженного зелёным забором, домика. Саша бы оскорбился, но в этом, судя по всему, частном посёлке, насколько хватает обзора глазам, у всех домов типовые зелёные заборы из одинаково нарезанных секций профнастила. Виталий подаёт ему руку, чтобы помочь выбраться из машины, а потом открывает калитку.
Из слякотной московской осени, Саша будто бы попадает в другой мир.
Деревья мягко роняют багряно-жёлтые листья на подстриженный ровный газон, мягко шуршит под туфлями песок, который скорее всего ровняли не машинкой, а по-старинке вручную и граблями, дверь в дом приоткрыта и оттуда доносится горьковатый смолистый запах благовоний. Саша вовремя успевает поймать челюсть и не выказать своего удивления, хотя видение совершенно необычно. Вдоль дорожки, аккуратно выложенной по краям гладкими речными галечными камнями, установлены небольшие статуи.
Статуи японских демонов О́ни.
С красной, чёрной, голубой фарфоровой кожей; со смеющимися, плачущими, оскаленными в бешенстве масками; выпуклые обрисованные глаза будто бы следят за Сашей всё то время, что он идёт вслед за Виталием к дому. Он пропускает Сашу вперёд, запах благовоний становится сильнее, почти нестерпимым, и немного начинает ломить виски.
— Не переживайте, Александр, сейчас это всё пройдёт, — Виталий смущённо улыбается, торопливо увлекая его за собой в следующую комнату, где уже накрыт длинный стол на двоих, — простите, немного перестарался.
Саша милостиво и снисходительно молчит, снимая пиджак. Фигуры демонов О́ни присутствуют даже в этой столовой: по две у каждой из двух дверей. Здесь они выше, чем во дворе, внушительнее, на каких-то из них даже повязаны настоящие тигровые шкуры, а около внушительных бёдер приставлены настоящие деревянные палицы с шипами.
От этого вида по телу пробегает дрожь лёгкого возбуждения.
Из динамиков доносится негромкая восточная музыка, Саша даже может разобрать в нотах печальные выдохи флейты, журчание воды в бамбуковых трубках, которые с характерным стуком ударяются о камни, отпугивая робких животных в лесах, звонкие переливы «музыки ветра». Виталий наливает ему первую стопку чего-то горячего, кисловатого и горького, что почти сразу же делает тело лёгким, почти невесомым.
Чем больше они разговаривают, тем больше Саша пьёт, не в силах остановиться. Он даже не может сказать, что это действительно алкоголь, ведь он пьётся как вода и почти никаких признаков опьянения, Саша в себе не чувствует. Еда тает на языке, но Саша не смог бы ответить, что именно он ест, даже если бы к его виску приставили револьвер. Неторопливый говор Виталия ведёт его сквозь разговор, как уставшего заплутавшего путника сквозь сумрачный лес.
И может быть Саше кажется, но чем темнее становится за окном, тем сильнее горят глаза демонов, тем фактурнее становятся любовно вылепленные черты их тел: от узких скул и взбешённо раздутых ноздрей до мощных мускулистых ног и бёдер. Саша облизывает губы, расстёгивая пуговицы на рубашке, этим движением неизменно привлекая внимание близоруких глаз Виталия.
— А эти твои… икаи… — Саша с трудом формулирует вопрос слегка заплетающимся языком, — они точно существуют?
— Ёкаи, — мягко поправляет Виталий, закатывая рукава широкого то ли кимоно, то ли рубахи, — да, конечно. Они могут быть совершенно невинными, как например, демон-зонтик, а могут быть грозными, непобедимыми врагами. Демоны О́ни тоже ёкаи, например.
Саша замечает на столе около тарелки Виталия небольшую открытую коробочку, расписанную какими-то узорами. «Интересно, как давно она открыта?», лениво думает Саша, собираясь подниматься из-за стола.
— Она не закрывалась с того момента, как ты написал, что выезжаешь, — голос Виталия неожиданно раздаётся у самого уха Саши, а широкие горячие ладони ложатся ему на плечи, — и о́ни очень голодны, знаешь ли.
Саша замирает, когда ладони мягко, но неотвратимо сжимаются на его горле.
Страшно не то, что его здесь задушат.
Страшно то, что Виталий, по-прежнему расслабленный, с трогательно расфокусированными без очков глазами, все ещё сидит напротив него.
Пересохший язык скользит по губам, пока горячие шершавые пальцы по-прежнему продолжают сдавливать ему горло. Саша не может вскинуть руки, попытаться освободиться и защититься, ему не хватает сил, он чувствует себе бабочкой, опутанной плотными паучьими сетями. Где-то в мозгу, захваченном адреналином, раздаётся мягкий укоризненный голос: «А может не стоило так сильно „пудрить нос“ с самого утра?». Голос почему-то принадлежит Виталию.
Пальцы разжимаются на горле и в следующий момент Сашу, как пушинку, вздёргивают в воздух.
На постаментах у дверях нет ни одной фигуры о́ни, только оставленные палицы и сброшенные тигровые шкуры. Зато морды, с острыми оскалами клыков и тускло блестящими золотом рогами, оказываются очень близко к сашиному лицу. Саша чувствует горячее дыхание, отдающее серой на губах; впивающиеся до боли грубые пальцы на своём теле; слышит треск разрываемой на нём одежды, глухой стук бесполезных амулетов, падающих на пол.
Один из демонов, ухмыляясь, показательно растаптывает их в пыль у Саши на глазах.
Его крутят будто игрушку, пустую куклу, рассматривая со всех сторон. Его укладывают на стол, лишённый льняной скатерти и приборов, и под лопатками только гладкое и холодное дерево. Прямо над его лицом — мягкое, чуть оплывшее лицо Виталия, который скучающе водит пальцами по узорам на коробочке.
— За что? — хрипит Саша, пытаясь хоть как-то извернуться, но его удерживают сильными руками, распинают по этому столу в неприкрытой бесстыдной наготе его тела. — Что я тебе сделал?
— Мне? Ничего, — Виталий выглядит удивлённым, подпирая лицо рукой, — я же предупреждал: о́ни очень голодны.
Как будто это что-то объясняет.
Саша жмурится и голос в голове шепчет: «Это не я. Это не со мной. Это всего лишь сон.»
— Снилось ли Чжоу, что он — бабочка…
— Или это бабочке снилось, что она — Чжоу?
— И кто из них на самом деле спал?
— И спал ли кто-нибудь из них на самом деле?
Четыре разных голоса: от грубого и хриплого до высокого и мелодичного, раздаются попеременно, будто это всё какой-то иммерсивный спектакль, постановка, сценка на театральных подмостках. Виталий молчит, по-прежнему рассеянно поглаживая пальцами коробочку, и теперь он кажется дальше, чем был раньше. Возможно у Саши плывёт зрение от непроизвольно выделившихся слез, возможно он попал в какую-то ловушку, внутри ловушки, поэтому он снова зажмуривается, пытаясь вспомнить хоть одну защитную формулу.
Чьи-то зубы впиваются в его ноги и руки, а раздвоенные языки слизывают выступившую кровь, кто-то терзает его губы и шею, шершавая горячая ладонь ложится на его член плашмя, прижимая ко впалому животу. Это не похоже на секс в человеческом понимании, да и навряд ли демонам он нужен, скорее они пируют его кровью и эмоциями: страхом, возбуждением, растерянностью, адреналином. Низкие горловые вибрирующие стоны Саши глушатся издевательскими пародиями на поцелуи.
— Не уничтожать, — негромко говорит Виталий, когда от слишком сильного сжатия пальцев демонов что-то хрустит в сашином теле.
Это до отвращения унизительно и до омерзительной постыдности возбуждающе.
Хватку немного ослабляют, но лишь затем, чтобы поднять его со стола, и зажать между двух каменных тел. Его руки грубо закидывают на чьи-то плечи, Саша инстинктивно сцепляет пальцы в замок, чтобы не упасть, слезы катятся из глаз и испаряются с едва слышным шипением, испаряясь с тела демона. Музыка становится громче, заглушая его крики и стоны, спина и зад горят от шлепков и укусов.
Саше кажется, что ещё чуть-чуть и в его теле не останется ни капли крови.
Возбуждение болезненно, все волоски на теле стоят дыбом, член скользкий от смазки и спермы трётся о каменный живот демона, и Саша не может вспомнить, когда он успел кончить ранее. О́ни похожи друг на друга, даже оскалы на лицах не сильно отличаются. Одинаковые раскалённые каменные тела, грубые жёсткие шершавые пальцы, звериное рычание, агрессивные укусы, удары, издевательские шлепки.
— Достаточно. Унесите его.
Голос у Виталия тоже не меняется — негромкий, мягкий, повелительный. Демоны тут же теряют к Саше интерес, один из них забрасывает почти бесчувственное тело на плечо, и куда-то тащит, а потом сбрасывает на что-то мягкое и упругое.
Вслед за этим приходит спасительная темнота.
****
Саша просыпается от того, что капли дождя стучат в стекло.
В памяти какой-то хаотичный провал, он не может вспомнить где он и что он, тяжесть широкого одеяла слишком уютна на его обнажённом теле. Во рту сухо, как в пустыне, голова побаливает, как после пьянки, под щекой — незнакомая твёрдая подушка. Глаза открываются с трудом, ресницы склеены будто он всю ночь провёл что-то оплакивая.
— Проснулись, Александр-сан?
Виталий мягко улыбается ему, глаз не разглядеть за бликующими стёклами очков, в руках у него поднос, кажется, с кофе.
Саша вспоминает всё.
— Я вчера. что… — губы его не слушаются, вместо обвинений и криков вырываются только сиплые, полузадушенные слова, — как… почему?
— Мы вчера немного перепили, — Виталий ставит поднос с кофе на тумбочку у кровати, — и Вы решили остаться у меня на ночь. Я вас проводил до спальни и ушёл к себе. Почему Вы обнажены, уж простите, не знаю, когда мы расходились вся одежда и амулеты были на Вас.
Саша инстинктивно прижимает ладонь к шее, но все его цепочки на месте, да и браслеты и кольца на руках тоже. Приснилось? Привиделось? Что это вообще было?
— А твои… ёкаи, они могут…?
— М, что именно? — Виталий выглядит озадаченным, поправляет очки, его нелепые руки тонут в широких рукавах какой-то странной рубахи.
— Насылать мороки? Видения?
— О, ещё как, — Виталий улыбается радостно, — они вообще те ещё шалуны. Если они видят, что у человека есть чувство юмора, они запросто могут ему «приснить» что-нибудь эдакое, чтобы испытать его. Правда, у них своеобразное понимание веселья…
Саша выдыхает, опираясь на подушки. Значит, всего лишь морок. Типичная восточная мистика. Саша пьёт кофе и болтает с Виталием о выпуске комикса, ему даже нравится этот искренний фанатский восторг, который он вызывает у Терлецкого. Дождь за окном льёт как из ведра, бросает крупные пригорошни града в стекла, и Саша решает задержаться ещё на одну ночь.
Виталий рассказывает ему японские мифы, связанные с демонами о́ни, включает песни, выстроенные на этих мифах, показывает старые гравюры и изображения (на некоторых Саша с постыдным внутренним содроганием узнает /тех/, из своего видения). Саша с большим удовольствием флиртует с Виталием, заставляя его смущённо краснеть и неловко теребить рукава рубахи. Виталий торопливо извиняется, выскакивая из его спальни, бормоча что-то о том, что он должен «подготовиться к ужину», оставляя свою узорчатую коробочку раскрытой на подоконнике.
Саше нравится думать, что вечером он затащит Виталия в свою постель.
Саша не замечает, что из коробочки вьётся тонкий ароматный дым, отдающий серой и смолой.
—найдут насквозь прошитого в районе живота в конце лета паршивого—
____________________
(*) В Японии по тому, чем глубже и ниже поклон, определяют отношение к тому, кому кланяются. Полупоклон = я тебе кланяюсь лишь потому, что так принято, но никакого уважения это обычно не выказывает.
(**) Император в Японии — фигура номинальная, у него нет реальной власти, и его приёмы не более, чем пускание пыли в глаза.