Chapter Text
Грантер карабкался по отвесной деревянной лестнице, на которой никогда бы не разминулись два человека, потому что в настоящем парижском жилье никогда не бывало лифтов. В настоящем парижском жилье доски ступенек держались на честном слове, а на стенах бесконечных пролетов симпатичные журнальные вывески соседствовали с вандалискими надписями. Одну из них Грантер оставил своей рукой — вывел маркером позерское carpe the fucking diem и никогда никому об этом не рассказывал, но взглядом во время подъема всегда находил.
В настоящих парижских квартирах жили настоящие парижские французы. Грантер, строго говоря, был одним из них, но его всегда куда больше занимала идентичность потерянных в мире путешественников, у которых нет своего дома, а есть только идея о нем. А вот тот, ради кого Эр преодолевал уже четвертый пролет, был настоящим французом — пил café allongé (Грантер тоже, но без таких с удовольствием закатанных глаз), носил пальто в любой сезон (ему шло, Эр всегда был за кожу), хранил на полке томик Руссо (Грантер пожимал плечами — может, однажды понадобится растопка для несуществующего камина), верил в либерте, эгалите и хомосексуалите.
Грантер добрался до двери почти не запыхавшись или польстив себе, что не запыхался, и постучал, потому что Анжольрасу не нравился звук собственного дверного звонка, а Эру не нравилось расстраивать Анжольраса. За дверью ничего не грохнуло и даже не зашуршало, но спустя несколько мгновений она со щелчком открылась, и хозяин квартиры отступил от проема, позволяя гостю войти.
Грантер мазнул губами по щеке встречающего и не глядя повесил куртку на освобожденный для нее крючок при входе — он знал эту квартиру местами даже лучше, чем ее хозяина. Но ощущать себя гостем в чужой мансарде он так и не перестал, несмотря на то, что бывал здесь больше раз, чем мог посчитать. Светлое пространство в сколько-то квадратных метров всегда оставалось только пространством Анжольраса, где у Грантера была зубная щётка и пижамная футболка, но не было права обсуждать цвет постельного белья или форму вилок. Эр не жаловался.
— Еще читаешь? — Эр окинул взглядом стол, заваленный книгами. Он находился в состоянии интеллектуального хаоса примерно всегда (в этом месте книг просто было больше, чем полок), но если горы литературы были увенчаны открытыми томами и работающим ноутбуком, значит, ими недавно пользовались по назначению.
— Скоро экзамены, — морщинка между бровями на секунду разгладилась в ответ на лучезарную улыбку Грантера, но Анжо все равно опустился обратно за рабочий стол вместо объятий мужчины.
— Ты же их принимаешь, а не сдаешь.
— Поэтому мне стоило бы знать предмет лучше, чем мои студенты.
Грантер проглотил замечание, что скоро Анжольрас будет знать конституционное право лучше, чем министр юстиции Жавер, а тот, между прочим, превосходил в этом даже господа Бога. Вместо этого он махнул в сторону кухни
— Пока ты заканчиваешь, сделаю ужин?
Анжо хмыкнул что-то невнятное, обозначавшее одновременно «буду благодарен», «где стоит посуда — ты знаешь», «какие-нибудь продукты в холодильнике точно найдутся». Эр никогда не был великой домохозяйкой, но и Анжольрас никогда не предъявлял высоких требований к еде, так что будущий ужин можно считать обреченным на успех.
— Как ты думаешь, если бы Руссо встретился с Гоббсом, какой аргумент стал бы решающим в их споре? — голос Анжо легко перекричал подающие признаки кипения воду.
— На кулаках или дуэльных пистолетах? — Эр не видел, но догадывался, что мужчина в соседней комнате устало улыбается в ответ на глупую шутку и записывает в открытый перед ним документ мысль, к которой он еще 5 минут назад пришел без помощи Грантера.
— Ты бы не сдал мой предмет, — пасте оставалось вариться неполных пять минут, когда Анжо наконец зашел на кухню. Он без раздумий определил ладони Грантеру на талию и нос в его изгиб шеи, мерно дыша. Эр охотно все это ему подставил.
— А ты не можешь сделать построение цилиндра.
— Или не хочу, — Анжольрас с выдохом отстранился, позволяя Грантеру избавиться от воды и разложить макароны с соусом в тарелки.
Если быть совсем честным, у Эра имелось мнение и по поводу Руссо, и по поводу Гоббса, и по поводу их потенциального спора. Но такова была сделка, или интрижка, или их почти что отношения: Анжольрас поддразнивает мужчину тем, что тот совсем не разбирается в философии и праве, а Грантер в ответ напоминает ему, что помимо книжек можно разбираться в реальном мире или хотя бы в искусстве. Их уже год планируемая экскурсия по Лувру брезжит где-то на границе сознания, но Эр не позволяет разочарованию просочиться в мысли и садится напротив Анжольраса, прокручивая в пальцах вилку.
У Анжо в последние месяцы много дел — куда больше, чем у временами безработного, а временами безответственного Грантера. Он писал свою докторскую диссертацию, вел все пары, до которых мог дотянуться, стажировался в ООН («В ооновской структуре, а не в ООН, Грантер»), консультировал студентов внеурочно (и Эр точно знал, что за этим не кроется никаких эвфемизмов, потому что у Анжольраса определенно не было времени больше, чем на одну интрижку, и мужчина гордился тем, что этот статус был за ним). Эта часть Анжольраса, которая уже в 27 носила очки для чтения и морщила нос при виде очевидно списанных студенческих эссе, вызывала в Грантере такую волну восхищения, что та сметала на своем пути любую неудовлетворенность количеством проведенного вместе времени.
Анжольрас, сидящий напротив, неторопливо накручивал пасту на вилку, не до конца вынырнув из своих академических мыслей. Торопливость вообще не имела с ним ничего общего. Анжо бывал скорее настойчивым или целеустремленным, но слишком суетливым или поспешным — никогда. Эту ношу Грантер в полном объеме брал на себя.
Отправляя в рот последнюю порцию макарон, он потянулся и нашел пальцами правой ноги чужой подъем стопы. У Анжольраса всегда были холодные ноги, слишком гладкие для мужчины, такой правильной формы, словно их вырезали из мрамора. Это, впрочем, было справедливо для него всего. Пальцы Эра поджались, но остались на месте.
Еще год назад Грантер не мог похвастаться таким терпением и, господи ее прости, внутренней выдержкой и в ситуациях куда более невинных. Не то чтобы сейчас он научился смотреть на Анжо без всегда догоняющего придыхания, но теперь в собственном вожделении было нечто большее — обещание, что все случится, возможно, даже не разбив ему сердце. И поэтому Грантер осмеливался дразнить их обоих, поглаживая ногу мужчины своей, пока тот не торопится расправиться с пастой. Во взгляде Анжольраса ничего не изменилось, только его идеально симметричные губы изогнулись в почти незаметной улыбке. Грантер бы съел его на десерт и ни крошки не оставил.
Аполлоновская нога выскользнула из-под пальцев Грантера, когда Анжо встал, чтобы убрать в раковину грязные тарелки. Наверное, любой непредвзятый человек, увидев Анжольраса, не назвал бы его грациозным. Секрет пламенного магнетизма крылся в чем-то другом — в том, как каждое действие он совершал, ничуть не сомневаясь в его направлении или успехе. Грантер иногда завидовал ему, но куда больше завидовал самому себе, поднимаясь со стула и обнимая Анжо за талию, зарываясь носом в его шею, на пробу касаясь нежной кожи под воротником свитера губами.
Иногда Анжольрас сдавался без боя — редко, но охотно позволяя Грантеру решать, выбирая между кроватью, столом и полом. Спиной и животом. Открытыми и закрытыми глазами. Смазкой без вкуса и с клубникой. Снятой и надетой рубашкой. Включенным и выключенным светом. Языком и пальцами. Но чаще Анжо оказывался себе на уме, позволяя Эру в общем-то что угодно, кроме возможности оставить за собой последнее слово. Грантер до конца не знал, как нравится ему больше. У него было одно предпочтение: Анжольрас.
Который прямо сейчас подставлял шею под поцелуи, запрокинув голову и упираясь руками в столешницу. Грантер и без этого приглашения не собирался останавливаться, прикусывая светлую кожу ровно настолько, чтобы не осталось следов, и зализывая поверх. Он обводил кончиком языка ямку над ключицей и целовал ее же, а потом перемещался губами к впадинке за ухом и уделял особое внимание мочке с маленьким шрамом от когда-то стоявшей в ней серёжки.
Анжо дышал все сбивчивее, и его губы не покидала все та же хитрая улыбка:
— Давай уже.
Что там Эр говорил про дополнительные приглашения? Они все еще не требовались.
По всем художественным законам, в типичной французской мансарде Анжольраса роль спального места должен был исполнять брошенный на пол матрас, но в действительности у него была кровать уверенного демократик-сайз (никакой монархии в государстве и в спальне). Эр брал от этого гениального изобретения все — например, возможность стянуть с Анжо выстиранные домашние штаны в клеточку вместе с трусами и, усадив его на край, опуститься перед мужчиной на колени. Он чередовал поцелуи и укусы бледной кожи на бедрах, чувствуя, как собственное возбуждение между ног охотно отзывается на каждый сдавленный стон над его головой. Эр любил ощущать руки Анжольраса на себе, но зачастую возможность трахать его казалась даже привлекательнее — голову дурманило осознание, что за каждым хрипом и вскриком стоят собственные движения. Не слишком легко заставить издавать такие звуки римскую статую.
Грантер был внимательным натурщиком во всем, что касалось Анжольраса, и доподлинно знал, как двигать языком вдоль его члена, чтобы крики становились одновременно развязнее и требовательнее. Грантер был прилежным в своих эскизах — и он сминал в ладонях каждый сантиметр ягодиц Анжо, в сотый раз изучая то, что и так хорошо знал. Чужие пальцы в волосах вызывали желание запустить руку в боксеры и довести себя до оргазма вместе с Анжольрасом, потому что терпеть это всё было решительно невозможно, решительно необходимо, решительно.
Пальцы тянут за волосы — и весь низ грантеровского живота сводит от удовольствия. Он подчиняется безмолвным указаниям: отводит голову, выпускает член изо рта и послушно забирается на кровать. Анжо везде — своими бедрами на бёдрах Грантера, пальцами на его плечах и языком в его рту. Когда Анжольрас целует его так, Эр чувствует мурашки вдоль всего позвоночника, свидетельствующие о том, что Анжо действительно его любит. Грантеру в Анжольрасе сомневаться вообще не приходилось: он не скрытничал и не умел врать. Все Анжольрасовы мысли находили путь к его лицу даже раньше, чем ко рту, а за словом в его карман Эр бы точно не полез — в штанах Анжо всегда находилось что-то полюбопытнее.
Эр под напором Анжольраса — все пошлые художественные метафоры разом. Он плавящееся на солнце мороженое, он извивающийся на всех сковородках мира уж, он свет жизни и огонь чресел, у него от каждого движения пальцев закатываются глаза, а этих движений очень и очень много.
У Эра из связи с реальностью остается только плечо Анжо, за которое он цепляется до синяков (синяков не останется), и его член, по которому ладонь двигается в том же ритме, в котором бёдра Грантера толкаются в чужой кулак. Он кончает первым — это не правило, но происходит так часто, что могло бы им стать. Но руки и ноги наливаются посткоитальной тяжестью только тогда, когда на него с коротким вскриком всем своим весом опускается Анжольрас. Они оба липкие от пота и не только от него, но Эр лишь варварски вытирает ладони об простыню перед тем, как накрутить на палец светлую кудряшку и поцеловать ее обладателя в висок.
Повисшая в мансарде тишина пахнет готовкой, закатным солнцем, сексом и домом.
— Курить? — через какое-то время спрашивает Анжо, который никогда не курит, но всегда вылезает на крышу вместе с Эром, потому что у него нет тяги к табаку, но есть к ритуальности. Эр бормочет в ответ нечто настолько невнятное, что считать это можно как угодно. Анжольрас, разумеется, считывает как «да», просто потому что не привык слышать «нет».
Чтобы вылезти на возомнившую себя ар-нуво крышу анжольрасовского дома, нужно воспользоваться видавшей виды стремянкой, приставленной к окну-двери в коридоре. Третья снизу ступенька не внушает доверия, поэтому мужчины ее всегда пропускают. На крыше их встречает почти севшее солнце и безветренный воздух. Через улицу виднеются уже вовсю зеленеющие деревья Люксембургского сада, но Эру больше нравится наблюдать за броуновским движением машин. Он щелкнул трехцентовой зажигалкой, купленной в магазине на углу по пути сюда, и затянулся сигаретой, с улыбчивым прищуром глядя на Анжольраса. Тот облокотился на каменный бортик, являющийся единственной преградой между крышей и улицей, и засмотрелся куда-то вдаль. Светлые кудри на затылке все еще напоминали металлическую щеточку для мытья посуды, несмотря на попытки обладателя прочесать их пальцами. Эр был готов предложить свои услуги — но не раньше, чем он убедится, что второго раунда, который растреплет анжольрасовские волосы ещё сильнее, не планируется.
— На завтра большие планы? — Эр больше смотрел на пламенеющий кончик сигареты, чем вдыхал дым. Он понятия не имел, чем Анжольрас собирается заниматься после приема экзаменов, да и сколько этот прием продлится, тоже было загадкой. Засидится допоздна, закрывая ведомости? Вернется домой и завалиться спать? Пойдет в бар с друзьями? Пригласит Эра на поздний бокал вина?
Анжольрас не прятал Грантера от своих друзей, Анжольрас диверсифицировал, так что виделись они преимущественно наедине. Грантер не умел считать, но был примерно на 96,3% уверен, что друзья Анжольраса про его существование знают. Его мужчина не то чтобы не умел врать, но обычно просто не видел в этом необходимости, и Эр подозревал, что романтическая часть жизни в несуществующем списке исключений не числилась. Напрямую он никогда не спрашивал.
Что касалось собственных друзей Эра, в отличие от Анжольраса, который не хотел преподносить своим студентам на блюдечке повод для сплетен, Грантер не имел ничего против укусов в видных местах. Эпонина была уверена, что он спит с женатиком, и потому так усиленно шифруется, а Жеан, кажется, предполагал, что у Эра и вовсе больше одного любовника. Одним словом, правда была в том, что мужчина не спешил их переубеждать и знакомить их с Анжольрасом.
Была и еще одна правда: Грантер с трудом мог представить Анжольраса в любой другой сфере своей жизни, кроме этой светлой мансарды (где они обычно встречались, если в ближайших планах был секс) и уютной кофейни в соседнем районе (в которую заглядывали, если секс мог и подождать планов более отдаленных). Ни в их пятничные посиделки с Эпониной и парочкой бывших однокурсников, ни в периодические встречи с Жеаном то на очередной ретроспективе, то выставке ужасно неизвестного художника в парижских подвалах, Анжольрас совсем не вписывался. Он вообще казался явлением, человеком и событием, не очень-то подходящим для рутинной жизни Грантера, поэтому существовал отдельно. Как что-то особенное, сакральное и не слишком уж реальное. Если бы Эр однажды проснулся и услышал, что все это время никакого Анжольраса не существовало и он просто его придумал, то не стал бы сомневаться, что все так. Дружба с Жеаном плохо на него влияла — теперь Эр даже в собственных мыслях подсел на поэтическую патетику.
— Приходи, — Анжольрас усмехнулся, даже ради приличия не сделав вид, что он не понимает, к чему задан вопрос. — Но лучше позже. Можешь остаться на ночь.
— Принято, капитан. Красное? Белое? — Эр сделал последнюю затяжку и поспешил потушить догоревшую до фильтра сигарету. Окурок отправился в стоявшую здесь же кофейную банку, а следующая сигарета из пачки — в рот.
Анжо медленно привлек мужчину к себе проводя носом вдоль слегка отросшей щетины — утром Грантер поленился побриться. Он вытащил ещё не подоженную сигарету из его губ и убрал за ухо. Эр поцеловал его первым.
— Игристое. Оно самое праздничное.
Грантер ни черта не разбирался в вине ни по одному параметру, всегда выбирая напитки, которые приводят к опьянению куда более эффективно, но он согласно промычал в губы Анжо, потому что одного поцелуя всегда оказывалось мало.
К сигарете Грантер вернулся далеко не сразу. Солнце село за горизонт, и улицы вечернего Парижа вспыхнули теплым светом фонарей.