Work Text:
«Любой высший йокай, достигший совершеннолетия, обязан оставить, как минимум, четверых потомков: двоих - от человеческой особи (из человеческого общества забирать ханье запрещено) и двоих - от йокая, идентичного по силе и виду. Это зовется Долгом»
Шестая Заповедь Сусаноо Высшим йокаям
«Принцы освобождены от Долга. Иметь потомков от человеческих особей им строго запрещено»
Седьмая Заповедь Сусаноо Высшим йокаям
(введена во время Восьмого Исхода )
***
Пятый полигон горел закатом. Растекался рыжими отсветами, заполняясь сумерками. Они наползали медленно. Не так, как в Наре, когда темнота падала быстро и неумолимо, будто светильник задували, а неспешно крали очертания окружающего пространства. Ебрахию всегда нравилось наблюдать за этим процессом. И хотя считалось, что ками чувствуют себя неуютно в пограничное время суток из-за особенностей восприятия, Футодама-но микото мог оспорить это утверждение. Он находил в созерцании выцветающего дня странное умиротворение, а сам процесс настраивал его на философский лад, успокаивал и прочищал мозги едва ли не лучше, чем крепкая продолжительная медитация. Эдгар, Наставник меча, вряд ли бы такой особенности удивился. Несмотря на свою ортодоксальность он все же признавал, что все ками разные, а значит, и достижение Цуки-но кокоро – обретение спокойствия, подобного свету луны - для каждого индивидуально. Рассматривание сумерек – тоже путь, который хоть и выглядел странно, но ничего такого сверх не имел.
Чем сильнее наползала темнота, тем более спокойным и созерцательным становился Ебрахий. Его отрешенность влияла даже на тело, превращая повседневную суетливость в каменность его родителя, Цукиеми-но микото. В такие моменты Футодаму переставали волновать и посторонние звуки, если, конечно, они не таили в себе угрозу или не принадлежали тому, на кого был направлен его Бизен. Ебрахий не пошевелился, когда послышался шелест в кустах, а сумеречные беспокойные тени брызнули в разные стороны, голося на разный манер. Он так и остался диковинной статуей самому себе. Статуей, причудливо устроившейся на одной из веток деревьев.
Собака-ханье, шестилапое и многохвостое чудище с продолговатым телом, выбралась из кустов. На миг она замерла, подняла острую морду к небу, принюхиваясь, а затем еле слышно заворчала и двинулась в сторону дерева, на котором застыл Ебрахий. Она взобралась вверх по стволу, как змея – по спирали, неслышно скребя опасными когтями по жесткой коре, и, оказавшись на уровне с Ебрахием, двинулась в его сторону. Мокрый нос ткнулся ему в спину, прямиком между лопаток, послышалось фырканье, а потом Футодама почувствовал, что его тело начинает обвивать кольцами это длинное и гибкое создание. Он чуть распрямился, привычно подхватил за передние лапы и утянул вверх, чтобы устроить морду на своем плече. Собака снова довольно заворчала, когда он коснулся рукой ее лобастой головы и провел пальцами по нежной шерсти за ушами.
- Не отвлекай, - пробурчал Футодама, когда собака боднула его, чтобы он не останавливался, и снова застыл. Он смотрел на росчерк заката на чистом небе, чуть прищурился, почувствовав спутник. Путь проследить удалось без труда. И хотя эта информация Ебрахию была совершенно ни к чему, он все же отметил точку, куда спутник наводился, чтобы сразу же сосредоточиться на чем-то ином.
Тень неподалеку удивленно вскрикнула и донесла журчащий голос Отомо Хидехико из темноты.
- Ну и где эта вредная псина? Надо, наверное, ее вкусняшек лишить, чтобы не думала больше сбегать в темноту…
«Вредная псина», конечно, тень слышала и поняла, о чем речь, поэтому коротко тявкнула с плеча Ебрахия, обозначая свое присутствие. Вкусняшек лишиться она не хотела, но и отказать себе в удовольствии обвиться вокруг Футодамы тоже не могла. Ебрахий отлично знал, отчего его любят эти полукровки – наполовину собаки, наполовину низшие Ину.
На миг сумерки поплыли, и Ебрахий оказался в своих воспоминаниях. Там был летний день, спелая трава по пояс, и он, резвящийся с парой собак-ханье на поле. Собаки были быстрые, они нападали стремительно, ворча недовольно, когда понимали, что жертву поймать так просто не получается. Ками был стремителен, иногда пугал ультразвуком, который их уши не очень жаловали, и выкручивался виртуозно. Но их было двое, они умели работать в паре, а ками не ускользал от них на полном серьезе. Оттого они вскоре зажали его в тиски, оплели своими гибкими телами, уронили на траву и принялись вылизывать лицо. Ками барахтался, смеялся, пытался прикрыться рукой, но ни разу не выпустил когти.
- Как мило эти твари его любят… - послышался тягучий, точно патока, голос Хорхе. – Они, верно, воображают, что он – леденец. Не беда, что ками, зато вкусный.
- Я наблюдаю эту картину уже не в первый раз, - Ебрахий застывает, перестает дурачиться, когда слышит голос родителя. Он всегда говорит с одинаковой интонацией, но если знать Цукиеми-но микото лучше, как Ебрахий или как тот же Хорхе, станет ясно, что происходящее его забавляет.
- М-да? И кто обычно побеждает? Могу поставить свой меч против дохлого йокая, что не Ебрахий.
- Не стоит, здесь не соревнования. Им просто нравится проводить время вместе…
Ебрахий отвлекается от разговора. Собаки снова пришли в движение, и теперь льнут к нему, выпрашивая ласку. Отказать им трудно, поэтому Футодама увлекается почесыванием и не слышит, что мелет куратор. Он обладает по-настоящему ужасающим талантом говорить ни о чем, а потом, когда все расслабляются, перестают слушать, начинает задавать вопросы. Не всегда удобные вопросы.
- …он так отдыхает, - ветер вместе шелестом травы доносит обрывок разговора Цукиеми. – Я не считаю это чем-то неправильным.
- Разумеется, чем бы дитя не тешилось, - язвит в ответ Хорхе. – Но какой нормальный ками будет отдыхать в компании ханье? Впрочем, разве мне говорить о нормальности…
- Так случается. При определенных обстоятельствах.
Хорхе молчит некоторое время, будто ожидая продолжения. Будто Цукиеми сподобится разъяснить, хотя весь Поднебесный знает, что он не станет. Его разговорчивость сейчас, уже достижение, ну а то, что изъясняется не совсем распространенными предложениями, так ничего удивительного нет – манера у него такая.
Ебрахий решает, что на сегодня хватит. Он отталкивает от себя собак и поднимается на ноги. Его одежда в беспорядке и немного запачкана, кое-где его умудрились обслюнявить или оставить зеленые разводы. На белой форме Синсэн Аши они смотрятся особенно колоритно. Волосы у Футодамы всклокочены, в них трава. Коса растрепана. На лице, кажется, грязь – он на славу порезвился с собаками. Они бегут за ним, вывалив из зубастых пастей розовые языки. Ханье выглядят очень довольными собой и Ебрахием. Хорхе же кривится, окидывая его взглядом, складывает руки на груди, сердито звенит шпильками в высокой прическе. Собаки порыкивают на него, а Ебрахий прикидывает, куда доберется быстрее – до комнаты Данте, где недавно он заныкал запасную форму или до склада, где он сможет украсть новый комплект.
- Горе… - сокрушенно выдыхает Хорхе и поворачивается к Цукиеми. – Ну а ты что смотришь, будто не твой отпрыск весь измазался.
- Следить за его внешним видом – не моя забота, - парирует тот.
Иногда Ебрахию кажется, что Цукиеми страдает какой-то изощренной формой мазохизма, и злить Хорхе ему нравится. Правда в том, что Цукиеми стар настолько, что ему нет дела до того, какие эмоции вызовут его слова.
- Значит, я плохой куратор, да? – Хорхе, конечно, заводится, упирает руки в бока и угрожающе надвигается на большую каменную глыбу, которая стара, как мир. В миру эта глыба носит имя Бог Счета Лун. – И я виноват, что не пошел оттаскивать твоего отпрыска от слюнявых псин? Ты это хочешь сказать?
- Ты хороший куратор, - вдруг возражает Цукиеми. – Именно поэтому ты разрешаешь Ебрахию сбрасывать напряжение так, как ему легче. Его человеческая мать – ханье. Она родилась от союза женщины и принца Йокаев Ину. Ты ведь понимаешь, что такое наследие не так просто смыть даже моей кровью?
На миг Ебрахию кажется, что Хорхе теряет воздух. Он пытается вздохнуть, но его легкие сковал один большой спазм. Тонкая рука с золотыми ногтями лежит на белом горле, а в глазах плещется ошеломление напополам с ужасом. Каких тайн Дома Имубэ Хорхе еще не знал?
Ебрахий делает вид, что разговора не слышит. Для него не было новостью его происхождение. Узнал он о нем не так давно и при не очень приятных обстоятельствах: на пятом полигоне, когда страдал у столба весь черный от переизбытка Сейкатсу, весь пропахший кровью Данте и собственным предательством, а его рот не закрывался от отросших длинных клыков. Цукиеми держал его за подбородок и бесстрастно смотрел. «Ты ведь понимаешь, что твое наследие не смыть даже моей кровью?» - говорил он те же слова, которые только что использовал для Хорхе.
«Ты, Ебрахий, уникален. Вместе с моей в тебе смешалась кровь Принца Ину. Тебя обратили слишком поздно, поэтому ты быстро учишься, но вряд ли твоя жизнь будет длинной. И еще, ты – Бизен. Поднебесный пока не знал такого Бога, Приносящего Дары… То, как ты распорядишься всем, что выпало в этом перерождении, зависит только от тебя. Ни я, никто не станет тебе указывать, как поступать…»
- Я хочу переодеться, но вначале надо вернуть этих обалдуев на псарню. – Ебрахий делает вид, что ничего экстраординарного не происходит, и что Хорхе поражен не открывшейся тайной, а погодой или присутствием Цукиеми или внешним видом Футодамы. – Вы со мной?
- Иди один, - кивает Бог Счета Лун. Хорхе молчит. Ебрахий его не осуждает. Ебрахий знает, что куратор у него эмоциональный, и ему нужно время, чтобы прийти в себя...
Летний день погас, когда Ебрахий моргнул. Снова перед его глазами были сгущающиеся сумерки, дерево, на котором он сидел, ханье, кстати, совсем не та, с которой он играл тем днем на лугу, и Отомо Хидехико внизу. Он стоял, задрав голову, и недовольно кривился. Руки он упирал в бока.
- Ну конечно, где ты еще можешь быть, как не там! Оставь в покое ками, непослушная собака! – кричал он возмущенно.
Ханье в ответ заворчала и притиснулась к Ебрахию теснее. Была бы змеей, стиснула бы своими кольцами так, что не вздохнуть, но к счастью она являлась собакой, и поэтому ее тело имело несколько иное строение. Конечно, назвать ее собакой в привычном смысле слова не поворачивался язык – одни шесть лап и два ряда зубов чего стоили, но все же какое-то сходство, определенно, было. С Ину.
На миг Ебрахий позволил себе задуматься о деде – Принце Йокаев. Будучи Имубэ Кунимити он никогда его не встречал, более того, о родственниках матери он знал крайне мало, а когда пытался что-то выведать, ему отвечали, что она из какой-то побочной ветви Отомо. Как дела обстояли на самом деле, Ебрахий узнал уже здесь, в Академии, и от Цукиеми, который был одержим найти ядовитого Гоэна, его двоюродного дедушку, Принца Тэнгу, а вместо этого напоролся на умирающего от яда Кунимити. Чем Ворон так насолил Богу Счета Лун, оставалось загадкой, но сделал он это неслабо, раз Цукиеми гонялся за ним по всему Поднебесному, яростно и без устали. Такие эмоции для Владыки Ёминокуни были очень необычными, ведь он имел репутацию существа с эмоциональным диапазоном бамбуковой палки – такого же пустого внутри, когда дело касалось переживаний.
Внутри Ебрахия разгорелось нелогичное желание встретиться со своим предком. Просто взглянуть на него одним глазом и сравнить со своим родовитым родителем. И быть может, найти истоки той собачьей верности, которую он испытывал к Данте, именно там. Ведь откуда-то она взялась? Взялся этот проклятый Бизен. И хотя преподаватели и Ямасиро стройным хором твердят, что выбор Школы – это случайность, Ебрахий никак не мог отделаться от ощущения, что получить подарок от их прошлой, человеческой жизни.
«Нас так резво пытаются убедить, что с перерождением в ками наше прошлое больше не имеет значения, что кажется слишком подозрительным», - подумал Ебрахий и тут же в ужасе передернул плечами, когда вспомнил, куда в прошлый раз завела его мысль об этом. Запах крови Данте ударил в ноздри так сильно, что Футодама едва не поверил, что снова причинил вред, а его воображение взыграло.
Чтобы как-то отвлечься крамольных мыслей, ведущих к безумию, Ебрахий похлопал собаку по холке и тихо приказал спуститься. В полутьме блеснул обиженный глаз, потом в ладонь ткнулся мокрый нос, и ханье заскребла лапами, пытаясь распутаться и не нанести никакого урона Ебрахию.
- Вот так, хорошая девочка, - подбадривал ее снизу Хидехико. – Давай сюда, нам еще половину Академии надо с патрулем обойти, а ты тут расселась. Наверное, не хочешь, чтобы я сегодня спал?
Ебрахий в ответ хмыкнул, признавая, что работка у Комитета та еще. Не хотел бы он бегать за Охотниками и загонять их обратно в павильоны. Брат это проблемный, может задраться, может послать, может еще что учудить – Ебрахий по себе знал.
Собака медленно спускалась по стволу к своему «хозяину». Ебрахий чуть поерзал на ветке и понял, что у него совершенно пропало настроение тут быть, тем более, что неподалеку чувствовался Данте, и к нему манило, точно к запретной сокровищнице, которую не так просто обнести. Футодама спрыгнул на землю, прямо перед Хидехико.
- Доброго вечера, Аши, - вежливо улыбнулся Ебрахий.
- Доброго вечера, ками, - учтиво отозвался Хидехико. – Простите за Розочку. Я долгое время не ходил с ней в патруль, вот она и мечется то к вам, то к Акито. Никак не может выбрать. Молодая еще, безответственная.
- В этом году родилась?
- Нет, в прошлом. Но в конце. Я знаю, что заниматься с ней нужно больше, только катастрофически не хватает времени… - пожаловался Хидехико. Как раз в этот момент к ним добралась Розочка и стала так, чтобы своим телом прислониться к Ебрахию, а честную морду и преданные глаза обратить на Отомо.
- Ничего, ты справишься. Просто немного больше настойчивости, и она станет отличной послушной девочкой, - улыбнулся Ебрахий. Псина снова к нему полезла, услышав ласковые слова: изогнулась под таким углом, под каким могут делать только ханье, и попыталась лизнуть Ебрахия в нос, встав на задние лапы. Ебрахий знал о таких фокусах, поэтому со смехом увернулся. – Ладно, удачи вам с воспитанием Розочки. А я пошел…
Он махнул рукой и хотел уже скрыться в кустах, как глаза Хидехико в ужасе округлились, и он окликнул Ебрахия.
- Стойте, ками. Вам не стоит туда ходить! – горячо уверил Футодаму он.
Ебрахий тряхнул головой, обостряясь всеми чувствами разом, но ничего криминального не нашел. Кроме застывшего неподалёку Данте. К нему очень хотелось, поэтому пришлось подавить вспышку раздражения на Хидехико – вряд ли он задерживал его из злого умысла. А потом вспомнилось, как вскользь и будто бы невзначай проскользнуло имя Акито, и сразу стало ясно, отчего его пытаются удержать с таким рвением.
- Они там вместе, да? – спросил Ебрахий спокойно.
Славный потомок бесстрашных Отомо вздрогнул и напрягся, что очень озадачило Ебрахия – неужто Акито был настолько жесток. Впрочем, что за вопрос? Конечно же был. Ебрахий прекрасно знает тяжелый и бескомпромиссный характер брата его дорого друга, поэтому и удивляться тому, что Хидехико готовился к прессингу в ответ, не стоило. Не все были настолько гибкими, как Данте, который даже не замечал дурных замашек своего братца.
- Вы правы, ками. И я бы не рекомендовал их беспокоить. Акито дал понять, что у них серьезный разговор.
- Даже так. Теперь у них появились темы для обсуждения? – рассмеялся Ебрахий. Нет, то что они были, да в несметных количествах, Футодама не сомневался, хотя Акито до сих пор отрицал, что их с Данте что-то может связывать.
- Последний Хьякки Яко многое изменил.
- Да уж, с этим сложно спорить.
Ебрахий помнил Акито и Данте, стоящих спина к спине. Они сражались так, будто потратили годы тренировок, а не встали сегодня против врага без какой-либо подготовки. Они выглядели гармонично, и сердце Ебрахия заходилось от ревности.
- Я знаю, что вы Бизен… - говорить Хидехико было сложно. В нем боролись два противоречивых желания: оставить разбираться со всем самим участникам действа и, наоборот, вмешаться. Он не знал, как было бы правильнее, но все же считал предпочтительным кровопролитие предотвратить, которое неизменно возникнет, если Ебрахий застукает Данте и Акито вместе. Во всяком случае, он так думал. – И я правда не всегда понимаю, что это такое, ваши Школы немного запутаны, а вся информация о Бизене противоречива и выглядит как-то странно. Все, что мне удалось уяснить, так это то, что у вас есть какое-то запечатление, и ради того, на ком вы запечатлеетесь, вы свернете горы…
Эти откровения выглядели забавными. Ебрахий даже позволил себе выдать, что веселится, выдать блеском глаз и подрагивающими губами, которые нет-нет да пытались расцвести полноценной ухмылкой.
- Ну, пока ты говоришь все верно. Правда, мы не называем это грубым словом «запечатление», для этого существует выражение «отдать свою верность». Это почти как собачья верность, готовность служить нашему избранному, несмотря ни на что. Ты же работаешь с собаками, Аши, ты должен понимать, что это такое.
- О, я понимаю. Поэтому и не хочу, чтобы вы видели… Боюсь, как бы чего плохого не случилось, - торопливо объяснил он.
Ебрахий все же не сдержал ухмылку. Хидехико был забавным. Как он таким остался в Академии, никто не знает. Может, общение с животными смягчало его характер, позволяло быть таким немного наивным, простым и потрясающе искренним.
- Девиз Школы Бизен «Честь и верность». Это говорит о многом. Мы скорее умрем, чем оскорбим своего избранника неподобающим поведением. Не волнуйся, с моей стороны ни Данте, ни Акито ничего не грозит.
- Правда?
«Нет, - чуть не сорвалось с губ Ебрахия. - Нас воспитывают так, но на самом деле я уже предал один раз Данте. Хуже того, я напал на него, распорол его грудь, когда как он доверчиво пошел ко мне, не веря, что я могу причинить ему вред. А я причинил, я сделал».
- Правда, - подтвердил Футодама и опустил ресницы.
Хидехико облегченно вздохнул. Ебрахий не удержался, потрепал его по голове, как недавно трепал Розочку, и шагнул в кёхо.
По-хорошему, идти к Данте не стоило, он и сам разберется. По-хорошему, стоило бы забраться куда-нибудь в архив, чтобы почитать что-нибудь интересное. Или слазить в Белую Пагоду, там Хорхе оставил любопытные щиты, которые Ебрахий никак не мог взломать. По-хорошему бы вернуться в общежитие и повторить Историю, которую будут завтра спрашивать с особым пристрастием. Ну или хотя бы побесить своих одногруппников, которые после смерти Леандера стали заносчивыми. Но Ебрахий не слушал доводы рассудка, он шел вперед. Ему отчаянно хотелось увидеть Данте.
Удзумэ значительно уступал в росте Акито. Акито казался высоким, а еще нависающим над ним. Ебрахий считал, что привычка это раздражающая и глупая, особенно, если он пытается устрашить непробиваемого Данте. Выходило, будто взрослый дядя с дурным характером нависает над подростком, который невинно хлопает глазами. Конечно, Данте был далеко не подростком, а о невинности там даже речи не шло, но все равно смотрелось некрасиво.
Именно в такой позе Ебрахий и застал этих двоих. К тому же Акито удерживал Данте за тонкое запястье. И был бы Удзумэ человеком, ему было бы больно, а еще пальцы бы оставили синяки, но телу ками такая хватка была ни по чем.
- Я еще раз повторяю тебе: мы с тобой не связаны ничем! – цедил сквозь зубы Акито. Был он в своем репертуаре. Как у него получалось отрицать столь очевидные вещи на протяжении лет жизни, Ебрахий не знал, но находил его упертость нелепой. И еще гений! Слепой и глухой гений.
Ебрахий увидел, как Данте закатил глаза.
- Разумеется, ничем. Ты – Аши, я – ками, что может быть между нами общего? Хотя, дай подумать, - Удзумэ коснулся своего подбородка свободной рукой в притворной задумчивости. – Наверное, между нами может оказаться наш общий папаша, который оказался настолько талантлив, что его наследие даже кровь Хорхе не смогла из меня вымыть. И ты ведь слышал ту сумасшедшую, да? Мы его дети. Несмотря ни на что – ты и я, дети Сарумэ Рихана, или того, кто носил имя Хагуи Рихан, когда учился здесь, в Академии. И считался таким же гением, как и ты, милый мой братец.
- Что ты придумываешь! – Акито сжал губы в прямую линию, а хватка на запястье усилилась. Данте даже не поморщился, лишь продолжал смотреть со странной смесью жалости и жестокости, которую никогда раньше себе не позволял в отношении брата. А теперь отчего-то начал. Будто недавняя ночь Хьякки Яко изменила его до неузнаваемости, будто она переломала его и перемолола, только без столбов на полигоне методики взаимодействия, без безумия, без нелепых нападений на все, что движется – она изменила его, заставила повзрослеть, заставила принять…
Мы его дети, даже кровь Хорхе не смогла это вымыть.
- Разве я придумываю? Все мои слова имеют доказательства, - говорил Данте.
- Которые притянуты за уши!
Акито умел быть упорным в своей слепоте. Ему нравилось потакать своей глухоте и обесценивать аргументы. Это всегда раздражало. Убедить его в чем-то было практически невозможно.
- Я подожду, - вместо того, чтобы попытаться пробить стену, заявил Удзумэ. Он встал на цыпочки, а затем произнес прямо в ухо Акито. Он говорил тихо, но вокруг было много теней, которые с удовольствием донесли до Ебрахия шелестящий шепот Данте. – Подожду, пока тебя догонит этими самыми доказательствами. И тогда ты придешь ко мне, как пришел сегодня. По своей воле, Акито.
Данте крутанул запястьем, заставляя отпустить себя. Шагнул назад и растворился в сгустившихся сумерках. Он умудрился не потревожить ни одну тень, не прошелестеть ни листочком, не наступить ни на одну веточку. Чистый, красивый уход, показывающий, что Данте с каждым днем все больше становится ками, в нем все меньше от неуклюжего неумехи и суетливого Охотника. То, как он умел себя контролировать, поражало.
Акито же, оставшийся в одиночестве, долго изображал из себя статую, будто не в силах поверить, что Данте ушел. Потом он длинно выдохнул, распрямился, цыкнул недовольно и зашагал по каменной тропинке, вдоль которой начали просыпаться каменные фонарики. Как только его шаги стихли, Ебрахий ощутил, как рядом материализовался Данте – его обдало ветром, принесшим с собой запах спелых яблок.
- Наслаждался зрелищем? – лукаво спросил Данте, сверкая глазами.
- Это было… познавательно. А еще натолкнуло на одну интересную мысль.
- Да, и какую же? – Амэ-но-удзумэ-но микото приподнял изящные брови, вышло это немного насмешливо и вполне игриво. Ебрахий в ответ покачал головой.
- О том, что мне надо тебе кое-что рассказать о себе. Ты об этом не знаешь.
- Правда? А такое еще осталось?
- Думаю, да. Сам недавно узнал, когда гремел цепями на полигоне взаимодействия на потеху своему родителю. Ты спрашивал меня про клыки, помнишь? – Данте кивнул, став серьезным. Теперь он смотрел на Ебрахия внимательно и сосредоточенно. – Удзумэ, во мне тоже есть кое-что, что кровь Цукиеми не смогла побороть…
«Ты примешь меня таким?» - иногда Ебрахий боится, что того принятия, которое так щедро разлито в Данте, на него уже не хватит. Все истратится на Акито.
«Приму. Даже не сомневайся», - смеется Данте в ответ, и Ебрахий понимает, что даже Акито не способен вычерпать его все.