Chapter Text
аки ненавидит зиму и у него на это есть масса веских причин. ежегодные поездки на хоккайдо кажутся адом на земле: злобный ветер, пробирающий до костей, закручивает пушистые крупные белые хлопья и намертво запутывает их в прядях челки — вязаной перчаткой не стряхнуть, расчёской не вычесать. они останутся на месте, превращая волосы хаякавы в полнейшее мокрое безобразие, пока не растают сами, оставляя после себя лишь холодный мерзкий след. аки думает, что он такой же — тоже никуда не денется и будет ждать, пока смерть сама не решит, когда его забирать. это ожидание неминуемого раздражает сильнее всего, даже если жить ему осталось совсем недолго.
смотреть на семейную могилу хаякава всё ещё невыносимо. аки, наверно, никогда не сможет забыть тот самый день. как заледеневшими руками разргебал завалы собственного дома, в надежде найти хоть кого-то уцелевшего; как в ушах набатом лишь белый шум, сквозь который едва слышно истерический ритм своего собственного растерзанного за считанные секунды сердца, как пальцы кровоточили от бесчисленного количества заноз и осколков стекла, как тряслись ушибленные колени от вида рухнувшего в один миг счастливого детства, как через пелену слёз он видел лишь хаос, раскуроченные стены, и три окровавленных трупа, слегка припорошенных утренним снегом.
тот самый день, когда физически его не задело, не ранило, уберегло, но внутри всё взорвалось с мощностью сотен тысяч атомных бомб, обратило все внутренности в горсть радиоактивного пепла, а после наступила ядерная зима — необратимая и вечная.
аки не боится признаться самому себе в том, что до сих пор отдал бы всё, что угодно, лишь бы остывающее тело в прихожей перед дверью было его, а не младшего брата, ну или хотя бы быть четвертым с фамилией хаякава в списке погибших в тот день.
в тот день у аки ни осталось ничего, кроме чувства вины за то, что он всё ещё здесь, а не с ними. и чувство это не унимается, а только скребётся и стачивает когти об внутреннюю сторону рёбер с каждым годом сильнее.
от тела демона-ангела веет промозглым холодом — как в середине декабря на хоккайдо. аки бы поежиться да отстраниться, но он утыкается лбом в середину спины, между белоснежными крыльями, и обнимает, руки поперек впалого живота скрещивая, окутывает собой, в слабых попытках согреть или согреться самому. хаякаве впору бы ненавидеть чужое хрупкое тело всей своей кровоточащей душой, но вместо этого он лишь замедляет дыхание, чтобы перья не так сильно колыхались на каждом шумном выдохе.
— сколько? — безэмоционально и сухо, с чего бы голосу демона быть другим?
аки не нужно уточнять, о чём именно его спрашивают. ангел знает, что аки только что вернулся с неудачного задания, — макима просила приглядеть за двумя новичками, пока их командир отлёживается в больнице после прошлой миссии. всё шло нормально, но эти двое с чего-то решили, что они опытные и профессиональные охотники и что какой-то мелкий демон в одном из жилых домов им нипочем. ну, что сказать, все через это проходили. только вот кому-то везёт и они выживают, чудо — если лишились всего лишь одной из конечностей и запомнили этот урок навсегда, но, к сожалению, не в этот раз. одного демон убил мгновенно — милосердие да и только. другого же пытался сожрать живьём начиная с ног, но не успел до прихода аки. парень не дотянул до приезда скорой — скончался от потери крови. в общем-то, ситуация из разряда рядовых, учитывая специфику их работы, да только у хаякавы всё равно зубы от обиды и отчаянья в порошок. как только все разбирательства закончились, а трупы увезли в морг, аки сорвался к ангелу не разбирая дороги под ногами. и вот он здесь: на коленях перед кроватью прячет стыдливо лицо в стройных рядах перьев.
— двое новичков. — тихое и едва слышное, пальцами за чужую футболку сильнее цепляясь. — оба чуть старше меня года на три. полезли на демона с боккенами.
— очередные всезнайки, даже как-то скучно. — на последнем слове ангел подавляет зевок.
— ага. — холодное и тихое. будто погоду обсуждают, а не вспоминают тех, кто был ещё жив часа три назад.
— они сами прекрасно знали, на что шли — ангел слегка поворачивает голову, чтобы видеть хотя бы причудливый хвост на макушке. — в этом нет твоей вины.
— знаю. — аки лениво поднимает голову чтобы взглянуть в янтарные глаза и приблизиться к чужому лицу. — прекрасно знаю, но я был командиром этой миссии, так что ответственность за их смерть всё равно лежит на мне.
— должность временного командира не делает тебя ответственным за глупость. — безапелляционный аргумент, вздёрнутый подбородок и ленивый взгляд на губы. — у тебя слишком доброе сердце для этой работы, аки хаякава.
аки ничего не отвечает на это, лишь легонько прижимается к холодным тонким губам и ждёт, пока ангел отстранится первым.
он перестал спрашивать, сколько демон забрал у него дней (или, возможно, месяцев) за то или иное прикосновение — ему ни к чему это знать, более неинтересно. даже демон будущего уже как пару недель перестал истерически смеяться где-то внутри черепной коробки. понял, что аки хаякава — самый извращённый самоубийца на его памяти. демон выбрал тактичное молчание, хотя чувство такта к этому вряд ли относится, скорее шутка перестала быть невероятно смешной уже даже для него.
аки с удовольствием и сам бы рассмеялся — задушено и до всхлипов, плавно перетекающих в истерику. рассмеялся бы до кровавых хрипов и содранных об пол ногтей, но он сам вписался в этот театр абсурда: он сам и актер на сцене, и единственный зритель в первом ряду — только успевай усидеть на всех стульях. спектакль популярностью не пользуется, зато невольных зрителей того, как аки хаякава топит сам себя, хоть отбавляй.
аки всегда знал, что его ждёт отвратительный конец, самый страшный из возможных. он всегда знал что обречён… вот только в его планы никак не входили парень с сердцем демона бензопилы, изверг крови и демон ангела. а уж чувства к ним — тем более.
иногда аки думает о том, что влюбись он пару лет назад в химэно, жизнь была бы в тысячу раз легче. он бы сделал всё, чтобы не застать её смерть от руки демона. возможно, он бы не стал свидетелем стольких окончаний человеческих жизней, как за последние годы службы. он бы, скорее всего, после долгих уговоров и страха потерять химэно, принял бы предложение и перевелся в гражданский отдел, а после, они бы и вовсе переехали подальше от японии. возможно, они бы поженились и завели детей.
спокойная, чтоб её, жизнь.
из всех этих десятков счастливых и далеких “возможно” и “скорее всего” аки уверен в одном — по ночам он всё же не смог спать спокойно. не смог бы из-за прошлого, из-за демона огнестрела, из-за собственной отбитости. да и из-за ощущения, что-то всё-таки не то и не так.
денджи как-то сказал абсолютную глупость: назвал месть великой целью аки, хоть она таковой не являлась. аки никогда не думал об убийстве демона огнестрела как об огромной услуге всему человечеству. он не ждал лавров, похвалы, благодарности за спасенные жизни и счастливое свободное поколение в будущем. это была лишь его личная прихоть с каплей надежды на то, что его немного отпустит, что чувство вины за погибшую семью перестанет грызть его изо дня в день. хотелось причинить демону огнестрела такую боль, какую аки носит всегда с собой под осколками своего разбитого сердца, закованного во льдах. это из разряда чего-то животного и первобытного: “ты отобрал у меня всё, а я отплачу тебе за это тем же, да ещё и в стократном размере” — классическая, чистейшая ярость во всей своей уродливой и ядовитой красе и плевать аки хотел на всё остальное. с чего его должно волновать чужое будущее, если он на своё давно положил? никто не просил его становиться героем, а он, в общем-то, никогда и не стремился.
любить химэно было бы удобнее. всегда бы было у кого стрельнуть сигарету, когда свои закончились, а из дома выходить до невозможного лень. на улице бы никогда никто бы косо не взглянул, если бы он нёс её уставшую на своей спине. аки бы всегда мог её касаться без страха: брал бы её руки в свои голые при любой возможности, обнимал бы крепко, прижимался бы по ночам кожа к коже без мысли, что между ними должно быть хотя бы два слоя ткани. целовал бы столько, сколько захочет, зная, что она не откажет. любовь к химэно никогда не была бы наполнена отчаянием, что вгрызается в загривок и оставляет рваные раны.
любить химэно. любить её не как друга-наставника, а взаправду, со всеми вытекающими — звучит как дурость, которую мог ляпнуть только денджи.
любить как угодно и кого угодно, и выжить при любых обстоятельствах — звучит как приказ, который могла бы отдать только химэно и искренне верить в то, что аки действительно его выполнит.
мысли о том, как сильно бы его избила химэно за недоотношения с демоном, которым нет четкого определения, вылетают из головы аки с первым стоном ангела. редкие легкие поцелуи-лепестки скользят по внутренней стороне дрожащих бледных бёдер не с целью завести сильнее, а скорее чтобы ангел после не бурчал о том, сколько дней жизни они для аки стоили. пальцы в медицинских перчатках трепетно касаются острых ключиц и скользят по рёбрам. кто же мог подумать, что хаякава будет благодарен грёбаному латексу за то, что может чувствовать, как ангел сжимает пальцы аки внутри себя и как сладко дрожит его тело, пока тот выламывает спину от оргазма. создателям презервативов аки одновременно готов петь дифирамбы и сыпать на их голову проклятья: до встречи с ангелом аки не знал (да и, честно говоря, не особо стремился восполнить данный пробел) вкуса латекса на языке и как долго он остается, отказываясь перебиваться абсолютно чем угодно. частичным решением проблемы стали ароматизированные с вишней, вот только на ханами они с ангелом точно вместе никогда не пойдут — уж слишком двоякие ассоциации, да и вряд ли у них есть время до следующей весны.
ангел никогда не касается аки голой кожей первым. хаякава поражается благородству демона и мысленно говорит ему спасибо за иллюзию выбора. “хочешь отнять у себя ещё пару месяцев? твоё дело. способствовать этому первым не собираюсь” — читается в его сонном взгляде. выбор этот иллюзорный от того, что аки больше не может иначе. он никогда не был так голоден до прикосновений, но данное желание возводится в абсолют, когда они остаются наедине. от того аки и так тошно, что плющит и разрывает от всех этих непонятных чувств только его одного.
нет, хаякава правда старается быть осторожным: целует плечи только если на них футболка или форменная рубашка, по волосам цвета меди проводит только кончиками пальцев, не затрагивая тонкую шею, нежно касается хрупкого тела, будто оно из хрусталя, лишний раз боясь даже дышать. но в дни как сегодня, он срывается: целует бездумно и куда попадёт (ангел только и успевает, что уворачиваться), следует за демоном тенью по квартире, укутывает его с головой в тонкое голубое одеяло и прижимает к себе отчаянно, на грани одержимости. аки думает, что если ослабит хватку хоть на чуть-чуть, то ангел исчезнет из его рук, будто его и не было никогда, а сам хаякава вернется в своё бесконечное, пустое и абсолютное ничто. демон на такие взбалмошные выходки обычно слегка ворчит что-то себе под нос, возится в кольце рук, пытаясь принять более менее удобное положение тела и крыльев, и хриплым, убаюкивающим, полушепотом просит аки продолжать жить, держаться и терпеть, а аки понятия не имеет зачем.
держаться? за что? за жизнь, которая для аки порой настолько невыносима, что даже выть сил не осталось — пустой взгляд в стену, пепел от третьей сигареты подряд по всему полу из-за трясущихся рук и очередная белая рубашка, кровь с которой уже ничем не отмоешь — сжечь да и только. терпеть? ради чего? ещё пару лет видеть как дорогие ему люди, коллеги и случайные прохожие превращаются в одинокие и молчаливые деревянные кресты на кладбище? сомнительная перспектива с какой стороны не посмотри.
но аки сглатывает яд собственных рассуждений, целует сквозь одеяло рыжую макушку и обещает, что будет терпеть, будет держаться.
они оба прекрасно знают, что хаякава — так себе лжец, но никто из них не говорит об этом вслух.
на работе порой совсем становилось невыносимо: ангел был близко, но его нельзя было касаться даже невзначай, даже в кожаных толстых перчатках. хаякаве казалось, что в этот момент он осознавал всю тяжесть героиновых наркоманов в завязке — его ломало. демон как обычно развалился на лавке, жмурился и отфыркивался от солнца, переводил скучающий взгляд с одного прохожего на другого, а мороженое (он выклянчил его как награду за то, что вообще вышел сегодня на патруль) продолжало таять в его руке — аки хотелось лишь сесть рядом, переплести свои пальцы с чужими, уткнуться лбом в костлявое плечо, пряча однобокую улыбку, и просидеть так час-два до заката. если бы макима знала, чем заняты мысли аки в рабочие часы, то точно бы расформировала их импровизационный дуэт в мгновение ока. поэтому хаякава делает то, что и всегда — выдыхает шумно, сжимает подрагивающие пальцы в кулак, напоминает себе, что работа есть работа, да и субординация придумана не просто так, показательно закатывает глаза и велит ангелу собрать себя в кучу и наконец-то обойти пару кварталов.
денджи как-то рассказывал, что обращение в демона проходит крайне ебано и болезненно. ещё бы оно проходило как-то иначе: из рук, ног и головы вырываются огромные зубчатые лезвия, которые дробят кости, распиливают сухожилия и оставляют кожу висеть кровавыми ошметками — к такой боли никогда не привыкнешь даже спустя десятки и сотни раз. она не притупляется и выносить её не становится легче. аки тогда поморщился, мысленно пожалел беднягу денджи, а себе пожелал такого никогда не испытывать.
вот только он, кажется, сглазил.
потому что порой, ангел, будучи в каком-то наваждении, скидывает с себя весь лёд, которым обросло его тело, и робкими шагами идёт навстречу безумию аки. ангел встает на мысочки и прикладывает губы к лбу аки через стекло, когда хаякава курит на балконе, обнимает полусонный со спины по утрам и еле слышно просит не оборачиваться и не спешить, тихонько хмыкает в губы, когда аки целует его через пищевую плёнку, пока на плите кипит турка с кофе. в такие моменты аки будто разрывает изнутри: не то от боли, не от затопившего его с ног до головы счастья. ощущение, будто зубья бензопилы откуда-то извне дробят рёбра, кромсают лёгкие и разрывают грудь. потому что это все между ними — ненадолго. потому что они никогда не смогут быть так близко, как хотелось бы. потому что ангел скорее сбежит от аки далеко и надолго, чем самолично позволит хаякаве умереть вот так — в своих объятиях и моменте абсолютного счастья. да и аки никогда бы не пожелал такой участи для ангела. он на трупы насмотрелся на три жизни вперед — врагу не пожелает.
ангел на следующий же день после таких своих “срывов” делает вид, будто ничего не случилось. а аки делает вид, что фантомные следы на коже от чужих прикосновений не невыносимы, а то, что курит он в два раза больше и ногти обгрызенны до мяса— это совпадение, не больше. потрясающая игра в разработке которой аки где-то похерил здравый смысл, а правила вовсе собственной кровью пером писал.
— я пытался подсунуть пауэр сегодня на ужин жареные баклажаны под видом курицы, но она всё равно догадалась — жалуется с порога денджи, когда аки возвращается с очередного дерьмового вечернего патрулирования.
аки устал до невозможности. всё, чего он сейчас хочет — без разговоров быстро поесть, забрать сменную одежду, свалить к ангелу, сократить себе жизнь ещё на пару недель и постараться уснуть хоть как-то, заранее зная, что кошмаров ему не избежать.
— ну ты и дурак. — фыркает хаякава, снимая ботинки. — даже собака баклажан от курицы отличит, а тут пауэр.
— величайшая и умнейшая пауэр с которой не сравнится ни один жалкий человечишка! — кричит пауэр из глубин комнаты.
— вот-вот. — кивает аки и ухмыляется, когда денджи страдальчески закатывает глаза, хлопает его по плечу и проходит на кухню. — я ненадолго зашёл, скоро снова уйду, осталось что-то от ужина?
— неа, мы съели всё. — пожимает плечами денджи.
— прям вообще всё, кроме омерзительных овощей. их я выбросила с балкона! — пауэр гордится собой так сильно, а аки так сильно устал, что он решает отложить гневную тираду и соответствующее наказание на потом.
— я могу сварганить тебе по-быстрому классный сэндвич, прямо лучший, от шеф-повара! — денджи поднимает большой палец вверх и пытается подмигнуть. выходит коряво и отказывающий мозг аки находит это забавным.
— от тебя-то? — звучит скептически с настороженностью. когда это денджи вызывался для хаякавы что-то делать? — уверен, что справишься и я не слягу с отравлением?
— обижаешь! — аки научился отличать настоящую обиду денджи от притворства и сейчас это явно был первый вариант. — всё будет в лучшем виде!
аки машет рукой на холодильник, мол “вперёд и с песней”, а сам тяжело плюхается рядом с пауэр и пытается уловить смысл того что происходит на экране. кажется, они смотрят “терминатора” — машина-убийца, посланная уничтожить человечество, а это значит, что сегодня вечером за право обладать телевизором точно победила пауэр. она весело болтает ногами и порой подпрыгивает на особо жестоких моментах. денджи появляется минут через пять и отдаёт аки тарелку с корявым сэндвичем монструозных размеров: “— там что, мёд на куске курицы?; — заткнись и просто ешь, привереда” и садится между ним и пауэр переспрашивая, что он пропустил. на моменте с сарой конор, которая отказывается провести пятничный вечер веселее, чем никак, а уставшие конечности будто растворяются в диванных подушках, аки решает, что ему надо выдвигаться.
— уже уходишь? — удивленно спрашивает денджи, когда аки начинает подниматься.
— да, пора бы. — кивает и глазами начинает искать по комнате свой синий свитер, который, скорее всего, закинула куда-то пауэр.
— катись! — восклицает похитительница вещей, так и не оторвавшись от экрана. аки решает не уточнять, что стало с его одеждой — знает же, что она ни за что не признается в том, куда свитер делся.
— да ладно тебе, чувак, давай досмотрим! — денджи хватает его за штанину и тянет вниз. — если я тут один останусь болеть за людей в этом фильме будет совсем не круто!
— но…
— ну пожалуйста… — денджи канючит и вцепляется в ткань форменных брюк всё сильнее. — я помою потом всю посуду, а через десять минут сделаем перерыв на твой перекур.
у аки что-то щемит в груди от всех этих уговоров, а на губах вот-вот проступит самая наиглупейшая улыбка из всех возможных. видимо, он действительно устал. он тяжело вздыхает и принимает поражение.
— два перекура за фильм, а ещё ты наливаешь чай. — аки наставляет на него указательный палец и прищуривается. — а ещё я иду быстро в душ прямо сейчас.
— не перебор ли? — искренне возмущается денджи, но видя всю серьезность во взгляде аки, понимает, что компромисса не будет и всё же сдаётся. — черт с тобой, чай я налью.
фильм приходится постоянно перематывать, потому что пауэр шумит и высказывается о глупости людей, денджи пытается уловить, что происходит, а аки, в попытках объяснить сюжет, тихо смеётся в ладони, закрывая ими лицо. картина абсурдная — отвратительный день заканчивается не в холодных объятиях ангела, а в компании двоих полудемонов, для которых тишина и покой как понятия отсутствуют.
по телу разливается тепло. это не то тепло, как с ангелом — от которого мурашки по телу, лицо розовеет, а после пальцы поджимаются и хочется выть, да волосы на голове рвать. то тепло поглощает аки полностью, без остатка, а потом выплёвывает израненного и измученного с ожогами несовместимыми с жизнью. тепло разрушительное, опасное, но такое желанное, ставшее необходимостью за очень короткое время. это тепло дробит внутренние ледники аки и превращает их в ледяную крошку.
тепло от денджи и пауэр — другое, будто что-то давно забытое: уютное, как домашний плед, родное и сладкое, от чего хочется улыбаться так, будто тебе десять, семья жива, а демонов вовсе не существует. это тепло абстрактно, иллюзорно, но наблюдая за тем, как пауэр виснет на денджи, пытаясь сделать удушающий, а он, отфыркиваясь от её волос, пытается ухватиться за аки и втащить его в это бесконечное безобразие, хаякава думает о том, что ему, в какой-то степени, странным образом повезло, хотя эти двое — всё ещё его главная головная боль. от этого тепла появляется надежда, что ученые были не правы и что после ядерной зимы когда-нибудь обязательно наступит весна.
под конец фильма пауэр разрывается от несправедливости, а затем и вовсе переходит на сторону людей (“ — вот же идиотская машина! что? я никогда не была на их стороне!”), а денджи вообще не понял концовку. боги, ну и с кем хаякава вообще связался? — вопрос, конечно, риторический, но имеет место быть. они все втроём почему-то переползают в комнату аки, не собираясь оставлять его одного. наглости не занимать обоим полудемонам, поэтому как только аки укладывает голову на подушку ближе к стене, под его правый бок закатывается денджи, обнимая одной рукой поперек груди. пауэр утыкается носом в лопатки денджи, переплетает их ноги в замысловатые узлы, проскальзывает рукой под его подмышку и берёт хаякаву за руку. аки думает, что это не практично, не удобно, нелепо, а на утро все трое будут ныть от боли в мышцах, но будь он трижды проклят, если хотя бы задумается о том, чтобы выбраться из этого клубка по собственной воле. бесконечная тревога и усталость отступают, как только он слышит спокойное сопение этих двоих, чувство вины не давит на внутренности и дышится чертовски легко, даже после почти сорока сигарет за день. аки засыпает с мыслями о том, что можно было бы куда-нибудь съездить, когда будут следующие выходные. нужно будет обязательно взять денджи и пауэр с собой, а то они в его отсутствие квартиру уничтожат, да и вообще они без него не справятся. ангела бы аки тоже позвал с собой. но об этом всём он подумает завтра.
у него же всё ещё есть это завтра, правда?