Work Text:
— Капитан Леви!
Тросы УПМ опускают его на землю мягко, почти бесшумно.
Посыльный солдат запыхался, стоит, уперев руки в колени, силится отдышаться. Кажется, он бежал сюда из самого штаба. Значит, послание от Эрвина.
— Командор Смит приказал вам явиться.
— Срочно?
— Командор не уточнял.
— Ясно.
Эрвин всегда конкретен в словах. Если в приказе нет слов “без промедлений” и “важно”, значит, дело могло подождать.
Леви возвращается к тренировке, ему осталась последняя мишень — сочное яблоко, закреплённое в центре зоны поражения.
Сталь гарпунов легко входит в дерево, он поддает газа и закручивается вокруг своей оси, проверяя, сколько оборотов может сделать, прежде чем у него начнет кружиться голова.
Шесть, неплохо. Но можно и лучше.
На полной скорости он летит к деревянной фигуре, в ней пятнадцать метров — это самый большой “титан” на тренировочных полигонах.
Он собирает клинки так узко, как только может, проносится мимо, закладывает вираж и ловит зубами вырезанный кусок. Идеальная четвертинка, угол четкий, срез ровный.
Леви приземляется на траву, с хрустом съедает добычу.
Посыльный солдат изумленно выдыхает, смотрит круглыми глазами.
— Вы… всегда так упражняетесь?
— Изредка.
Леви сматывает тросы, собирает с земли пустые баллоны и нагружает ими рядового.
В следующий раз он хочет вырезать пятую часть, потом — шестую. Ему интересно понять, где предел точности его удара.
В штаб они идут долгих десять минут, Леви всегда выбирает для тренировок самый дальний полигон, чтобы избежать зевак.
Эрвин встречает его молча, кажется, он раздражен задержкой.
— Тренировался,— объясняется Леви.
Эрвина явно не впечатляет его ответ.
Он кидает ему папку с приказом. Им опять порезали бюджет. Значит, новой зимней формы и мяса им не видать. Но больше всего пострадает Ханджи: исследовательский отдел всегда забирал львиную долю финансирования.
— И сколько это продлится?
Эрвин не отвечает, встает у окна и закладывает руки за спину, в его лице тщательно затаенная ярость.
— До конца года.
Леви фыркает, бросает папку на стол. Он собирается уйти к себе, чтобы в тишине посмотреть бумаги с последней инвентаризации складов. Может, у них еще осталась ткань и кожа со старых поставок.
— Леви, — вдруг останавливает его Эрвин. — Хочешь выпить?
Леви не слишком любит это дело, но не хочет оставлять Эрвина наедине с бутылкой. Он помнит, что Кенни всегда хандрил, когда пил в одиночестве.
— Давай.
Они приканчивают бутылку за час.
Леви лишь расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке, да свободнее садится в кресле, закидывая ногу на ногу.
Эрвина развозит конкретно.
Он высокий и крупный, но выпивка берет его быстро, румянит щеки, сбивает дыхание.
Леви всегда забавляет пьяный Эрвин. Он становится говорливым и порывистым, пылко высказывает все, что обычно держит при себе.
— … кабинетные крысы, озабоченные лишь своим благополучием! — В сердцах Эрвин бьет ладонью по столу, заставляя стаканы подпрыгнуть. — Не видят дальше своего носа, живут в тесном мирке Сины и смеют поучать меня!
Леви готов рассмеяться: Эрвин слишком хорошо воспитан, даже ругаться толком не умеет.
— Ебаные трусы, ублюдки, полные дерьма, ты хотел сказать? — перефразирует он за него.
Эрвин осекается, а потом смеется.
— Именно, Леви!
— Ну и чего ты бесишься, если знаешь, что дебилы не видят дальше своего носа? Это было ожидаемо.
Эрвин устало выдыхает, откидывается на спинку кресла. Кажется, он проехал стадию злости и теперь его накрывает пьяная меланхолия.
— Эй, не загоняйся так, — пытается Леви подбодрить. — У нас еще полно зерна и картофеля, голодать не будем. А Ханджи… что-нибудь придумает, как и всегда.
Эрвин смотрит на него с благодарностью, поднимает бутылку и пытается выцедить хотя бы еще полглотка.
— Тебе хватит, — Леви забирает у него бутылку. — Завтра смотр новобранцев, печально, если от командора будет тащить перегаром.
— Твоя правда.
— Идем, провожу тебя.
— Бумаги…
Леви собирает документы и карты со стола, запирает в сейф, кладет ключ в форменную куртку Эрвина. Тот вполне прилично стоит на ногах, Леви лишь идет за ним по темным коридорам, следит, чтобы тот не столкнулся ни с кем из солдат. Незачем простым воякам видеть его таким.
У двери своей комнаты Эрвин оборачивается, смотрит странным, долгим взглядом, словно оценивая.
Леви оглядывает себя, пытаясь понять, на что тот уставился.
Он испачкался на тренировке? Пролил на форму выпивку?
Эрвин вдруг касается его плеча, прочищает горло.
— Зайдешь?
— Зачем?
Эрвин явно хочет что-то сказать, молчание затягивается, становится почти неловким.
Леви не дожидается ответа, решает, что тот просто хочет продолжить возлияния в компании.
— Проспись.
Эрвин кивает и скрывается за дверью.
Эрвин является на смотр минута в минуту, он свеж, выбрит, пахнет мылом и зубным порошком. Непотребство вчерашней пьянки выдает только легкая бледность.
Он толкает привычную речь о долге перед человечеством, отваге разведки и солдатской решимости отдать сердца за победу.
Леви скучающе разглядывает деревья вдали, он слышал это десятки раз и мог бы сам произнести нечто подобное. Разумеется, в его исполнении звучало бы паршиво: скучно, неискренне. Это не тронуло бы сердца молодняка.
Так вдохновлять людей идти на смерть мог только Эрвин.
Впрочем, с самого Леви достаточно умения владеть клинками и разить без промаха.
После завтрака он забирает новобранцев из отряда Несса, того командировали на прошлой неделе.
Леви не в духе, поэтому нагружает их так, что некоторые падают без сил прямо посреди дистанции.
— Встать, — командует он и переворачивает одного из сдавшихся мыском сапога. От того разит потом и отчаянием, форму можно выжимать.
Солдат кое-как встает, сплевывает на землю, на подгибающихся ногах бредет дальше.
Леви повышает голос, говорит так, чтобы слышали все.
— Это вам не кадетское училище, это разведка! Когда окажетесь за стеной, вы сможете положиться только на ваше тело. Скорость реакции, выносливость, сила — то, что не даст титанам сожрать вас! Или вы хотите, чтобы ваши семьи получили похоронки после первой же вылазки?
Его слова кнутом подстегивают растянувшуюся цепочку плетущихся новобранцев. Леви решает повысить ставки и добавляет:
— Тот, кто придет последним, получит два наряда вне очереди! Не хотите драить сортиры? Поднажмите!
До финального испытания марш-броском осталось всего ничего. Леви отходит в тень навеса и внимательно наблюдает за бегущими, пытаясь оценить шансы каждого. Минимум трое из пятнадцати отсеются, не пройдут по нормативам.
У Беккера слабая дыхалка, вряд ли он потянет сутки бега по пересеченной местности, а если справится, то преодоление реки точно добьет его.
У Вернер с физподготовкой все хорошо, но с психической устойчивостью явные проблемы. Пару раз Леви видел, как она рыдает, повиснув на тросах УПМ.
Херман завалит экзамен сам. Вряд ли он понимал до конца, куда сунулся, просто храбрился, записываясь в разведку.
Леви делает короткие пометки в инструкторской книжке, с долей отвращения понимает, что с каждым годом молодняк становится все хуже и хуже.
Разведкорпус мельчает. Ветераны гибнут, а им на смену приходит лишь корм для титанов.
— Довольно!
Новобранцы валятся на землю, кого-то рвет от перенапряжения, кто-то едва сдерживает слезы усталости.
— Сбор через два часа на пятом полигоне, — бросает он и уходит в сторону штаба.
Краем уха он слышит сдавленные ругательства, отдельные смельчаки тихо матерят его сквозь зубы. Леви не жалуется на слух и узнает голоса. Этим двоим он устроит ад.
Леви протягивает Эрвину отвар из солодки и тысячелистника.
Этим закидывался Кенни, когда страдал после пьянки особенно сильно.
— Разжился в санчасти, помогает с похмелья.
Эрвин смотрит на него с легким удивлением, но кружку берет. Отпивает и морщится.
— Надо горячим.
Эрвин послушно осушает стакан.
— Спасибо.
— Завязывал бы ты, — ворчит Леви и устало садится в кресло. — Почему я занимаюсь этими молокососами? Несс же должен был вернуться еще вчера.
— Задерживается в Орвуде до конца недели.
— А Цис?
— Ему не хватает опыта и твердости.
Леви закатывает глаза.
— Яиц ему не хватает, так и скажи. Нахрена Несс поставил его замом? Он же размазня.
Эрвин сцепляет пальцы в замок, глядит холодно. Он явно не настроен обсуждать свои приказы.
— Сейчас эти дети — твоя головная боль.
— Как прикажешь, — капитулирует Леви.
Он успокаивает себя тем, что это ненадолго. Всего пара-тройка дней и он сможет вернуться к спокойствию штабной работы.
Ублюдок падает с лошади и ломает ногу.
Несс — идиот.
Как офицер разведки мог получить такую травму? Не в битве, не в бешеной погоне, даже не на тренировке?
Леви скрипит зубами от злости, грохает стопкой бумаг.
— Остальное принесут рядовые, — выплевывает он. — Должно быть готово к пятнице.
Несс нерешительно придвигает к себе кипу документов, из-под стола виднеется нога в гипсе. Чертов неудачник.
— Что, думал, я только клинками машу и прохлаждаюсь в перерывах? Я согласился таскаться с твоим выводком, будь добр, разгребай это дерьмо за меня.
Несс слабо кивает.
Уходя, Леви громко хлопает дверью.
Молодняк лажает на каждом шагу.
Тросы путаются, гарпуны летят мимо, клинки впиваются куда угодно, но только не в шею пятиметрового “титана”.
Он обреченно возводит глаза к небу, когда очередной новобранец встречает головой ствол дерева. С отчаянием смотрит, как побелевшее лицо заливает кровью, подходит к лежащему на земле, присаживается рядом. Это Беккер — тот самый, что с трудом бежал кросс.
— Не паникуй, ты всего лишь рассек бровь. Три шва и завтра вернешься в строй, — говорит Леви, а потом оборачивается к столпившимся неподалеку. — Конрад! Руперт! Отведите его в санчасть.
Леви встает, отряхивает плащ и дает сигнал вновь занять высоту.
— Продолжаем с того же места, работаем двойками! Заход с разворотом на сто восемьдесят, клещи, синхронный удар. Потом меняетесь партнерами, повторяете. И чтоб без травм, кто упадет — того добью сам, понятно?
— Так точно!
Десятки тросов взлетают вверх.
Леви, подумав, и сам поднимается наверх. Конечно, за всеми сразу он не уследит, но подстрахует хотя бы самых слабых.
Следующий месяц пролетает как один день.
Как один бесконечный, муторный, кошмарный день, наполненный громким ором и беспросветной тупостью.
Сам он миновал кадетское училище, прошел тестовый марш-бросок без подготовки и понятия не имел, что простейшие упражнения могут вызвать такие сложности.
С первого дня и до звания капитана он состоял в отряде Эрвина, где служили одни ветераны, что сносили титану башку одним точным ударом.
Владение УПМ всегда казалось ему чем-то простым и естественным, как дыхание. Полет был незамутненной радостью, клинки — продолжением рук, вихри переворотов — танцем, исполненным не на земле, а в воздухе.
Он не знал, что можно бояться скорости и высоты, не доверять тросам, терять сознание от перегрузок при вращении. Тренировки с новобранцами открыли для него совершенно новую сторону работы с УПМ.
— На сегодня все!
По кронам деревьев пролетает облегченный выдох, воздух режет скрип тросов, пятнадцать тел без сил валятся на траву.
Только восьмерым за сегодня удалось нанести достаточно точные удары по мишени. Статистика неутешительна. Ему многое хочется высказать Шадису, большая часть новобранцев из его южного училища.
В завершение тренировки Леви хочет еще раз проговорить основы тактики боя в лесу, но решает повременить, дать молодняку прийти в себя.
Он отходит подальше, чтобы скрыться из зоны видимости, садится у дерева, прислонившись спиной к нагретому за день шершавому стволу. Сквозь шум листвы и стрекот кузнечиков до него доносятся приглушенные голоса.
— … святые стены, как же болят колени…
— Ага, у меня тоже.
— И у меня…
— В лодыжках больнее всего, распухло, завтра сапоги не налезут…
— … и руки ноют, аж пальцы немеют.
Леви вдруг вспоминает, как давно, еще в Подземном Городе, когда он впервые разжился УПМ, у него тоже болели суставы.
Он усмехается: это скоро пройдет.
Эрвин нечасто бывает в общей столовой, обычно ест в кабинете, чтобы не тратить попусту время.
Но сегодня он сидит за офицерским столом, что-то обсуждает с Ханджи и Майком. Леви ставит тарелку и опускается на свободное место.
— … тогда мы его взяли за жопу и все вдруг срослось! — заканчивает свою историю Ханджи, Майк разражается громким хохотом.
Эрвин чуть улыбается, приветствует Леви.
— Как твои новобранцы? — спрашивает Ханджи.
Леви раздумывает пару секунд, выдает:
— Стараются.
— Ого-о! — всплескивает руками Ханджи и едва не переворачивает миску с супом. — Это же почти похвала!
Леви пожимает плечами: он просто констатировал факт. Ему куда интереснее задать вопрос, мучивший его последние дни.
— А у вас в начале были проблемы с УПМ?
Ханджи смотрит на него удивленно.
— Конечно, были, у кого их не было?
— У Леви, — подает голос Майк, скрещивая руки на груди.
Он явно намекает на их первую встречу, когда Леви едва не вспорол ему горло.
— В смысле? Никогда-никогда? — озадаченно хмурится Ханджи.
— Пришлось повозиться со сборкой, мы их тогда покупали по частям, долго ломали голову, как сделать подачу газа равномерной. Оказалось, нам впарили не те турбины.
— А потом?
— Пару недель тренировался на невысоких зданиях, разобрался с управлением и все. Там ничего сложного.
Майк смотрит на него непроницаемым взглядом.
— Я первые три месяца с койки встать не могла, так болело все, — потерянно говорит Ханджи. — Даже не ела перед тренировкой, всякий раз выворачивало.
Над столом повисает тишина.
— Леви, мы три года обучались маневрированию, — мягко говорит Эрвин. — Многие не могли висеть даже на неподвижных тросах — теряли равновесие. Больше половины кадетов отсеялись только из-за проблем с УПМ. Не всем дано летать как тебе, не будь с новичками слишком строг.
Леви не знает, как на это ответить. Кажется, ему стоит пересмотреть свой подход к тренировкам.
Эрвин вызывает его к себе.
— Мне доложили, что ты злоупотребляешь своими полномочиями.
— Да? И как же?
Эрвин зачитывает с листа:
— “Без соответствующего заявления, одобренного интендантом Хайзером, капитан Леви требовал незамедлительно выдать ему триста пятьдесят миллилитров противовоспалительной мази с анестезирующим эффектом, а также шестьдесят метров эластичных бинтов. После отказа в выдаче он самовольно изъял вышеописанное”.
Леви изумляет абсурдность ситуации, Эрвин же, кажется, откровенно забавляется.
— Зачем тебе понадобилось столько?
— Не мне. Молокососам.
— Если кто-то из новобранцев получил травму, ему надлежит обратиться в санчасть.
— Это не совсем травма, — подумав, выдает Леви. — Это… не знаю, у них просто болят ноги после УПМ. У меня тоже так было, мазь и бинты помогли. Не тащиться же им всем табуном в санчасть ради этого.
Эрвин сминает лист, бросает в урну под столом.
В его лице вдруг появляется что-то… Леви не может понять это выражение. Но взгляд Эрвина теплеет, в уголках глаз собирается веер тонких морщинок.
— Леви...
— Чего?
— Тебя стоило поставить инструктором раньше.
— Почему? Я же весь день их гоняю пинками под зад. Несс так точно не делает.
— Ты — самый заботливый инструктор из всех, что у нас были.
Леви вскидывает бровь.
— Тогда у вас были хреновые инструкторы, Эрвин.
— У нас просто не было тебя.
Леви фыркает, он почти смущен такими откровениями.
Прежде Эрвин хвалил его лишь за удары без промаха и сбереженных солдат.
Леви подкидывает на ладони небольшое зеленое яблоко, стоящие полукругом новобранцы в недоумении смотрят на него.
Он объявил сбор на дальнем полигоне, но приказал явиться без УПМ.
— Вы ненавидите эти занятия. Вам больно и страшно, — констатирует Леви. — Это нормально.
Новички глядят на него с недоверием.
— Но я хочу показать вам, что маневрирование — не только страдание. Это радость полета, расширение границ скудных возможностей тела.
Он не Эрвин и не слишком хорош в красивых речах. Вряд ли он может объяснить словами все то, что чувствует. Ему куда проще показать.
Леви выстреливает гарпуном и поднимается на шею деревянного макета, закрепляет яблоко аккурат посередине, спускается обратно.
— Пока вы под защитой стен, думайте об этом как об игре. Вспомните детство, ощутите азарт.
Леви скидывает плащ и куртку, закатывает рукава рубашки до локтей. Белую ткань будет лучше заметно на фоне листвы.
— Прежде, чем подняться в воздух, постройте весь путь в голове, разбейте его на точки переходов от одного троса к другому. Всегда представляйте, что газ на исходе, экономьте, пользуйтесь инерцией ускорения, силой тяжести. На высокой скорости мало времени на раздумья, от этого вы и пускаете гарпуны куда придется, врезаетесь в деревья, сталкиваетесь друг с другом. Когда маршрут готов, просто стреляйте без раздумий, соединяйте точки плавной линией.
Леви выжимает спусковой крючок, струя газа легко поднимает его вверх. Он нарочито неспешно делает переходы с троса на трос, чтобы с земли было лучше видно. За тридцать метров до цели набирает скорость и штопором идет на сближение. От перегрузки уши закладывает, в виски ударяет кровь.
Он работает сведенными вплотную лезвиями, без замаха — цель слишком маленькая, нет нужды прикладывать силу.
Шорох рассекаемой кожуры едва слышен, Леви делает крюк, перехватывает добычу, срывает оставшуюся часть яблока.
Он опускается на траву плавно, помогает себе остаточной струей газа. Ему слишком дороги колени для эффектных приземлений.
В этот раз яблоко незрелое, но он съедает дольку, чтобы не портить эффект от “показательного выступления”.
Новобранцы синхронно выдыхают. Кажется, они наблюдали с затаенным дыханием.
Леви кидает им надрезанное яблоко, они с благоговением рассматривают его — не хватает ровно одной шестой мякоти и пары косточек.
— Угол между клинками — шестьдесят градусов. Максимально допустимый для атаки титана. Возьмете меньше — не прикончите, он регенерирует.
Леви снимает баллоны с газом, указывает на полоску индикатора, та едва ли сдвинулась на полсантиметра.
— Четыре нажатия на спусковой крючок, все остальное за вас сделает физика.
Леви достает из кармана платок, протирает лезвия.
— Не знаю, что вам говорили в учебке, но вы никогда не будете летать одинаково хорошо. Чье-то тело лучше приспособлено к УПМ, кто-то навсегда останется дерьмом на веревочке. Но даже дерьмо на веревочке может уйти от зубов титана, если будет иметь мозги.
Леви садится на расстеленный плащ, делает пару глотков из фляги.
— Я хорошо знаю свои сильные стороны, знаю слабости, потому выживаю.
— А разве у вас есть слабости? — робко спрашивает держащая в руке яблоко Вебер.
— Есть. Мне плохо даются вращения против часовой стрелки, левая нога в толчке слабее правой, после травмы бедра суставу недостает мобильности… Да много чего. Просто я всегда держу это в голове, чего и вам желаю. — Леви бросает взгляд на часы. — Ладно, закончили с этим, у вас сейчас начнется теория с Цисом.
Полигон пустеет, Леви ложится на спину, смотрит в небо.
Он знает каждого из этих салаг по имени, понимает, кто с кем дружит, кто в кого влюблен.
Первая же экспедиция разобьет их глупые детские надежды, а на руках у Леви останутся лишь нашивки с крыльями и именами на оборотной стороне. Он приложит их к скупым похоронкам.
Поэтому Леви ненавидел заниматься с новобранцами, он предпочитал не знать имен тех, кто скоро станет пеплом в общем костре.
Леви замечает Эрвина не сразу, тот стоит в тени и внимательно смотрит на новобранцев.
— Давно ты здесь?
— Минут пятнадцать.
— Что, все ублюдки из Митры уже кончились?
Всю последнюю неделю их доканывала инспекция из генштаба, Леви даже порадовался, что провел эти дни на полигоне.
— Почти. Последний уедет вечером.
Эрвин выглядит уставшим и мрачным, ему явно пришлось не по душе бесцеремонное вторжение командования.
— Несс подогнал мне бутылку яркельского шестилетней выдержки, — словно между делом замечает Леви.
Эрвин смотрит на него с нескрываемой благодарностью. Их отношения уже давно зашли дальше уставных.
Леви оборачивается к отряду, прищуривается и зло выкрикивает:
— Херман, твою мать! Я отсюда вижу, как ты халтуришь! Захотел до ночи ползать с тряпкой? Так я тебе устрою!
Эрвин хмыкает, явно силясь сдержать смешок.
— Чего? Понял, что я хреновый инструктор?
— Ни в коем случае.
— Я освобожусь к девяти. С меня вино, с тебя — сыр. Тот, который мягкий и круглый.
К выпивке он все еще равнодушен, но поесть за чужой счет возможности не упустит.
— Договорились.
В этот раз Эрвин пьянеет медленно, вино берет его плавно, но уверенно.
Сам Леви пропустил лишь пару бокалов и с грустью смотрит на последний кусочек сыра. Все хорошее заканчивается слишком быстро.
— Есть сушеные груши, Ханджи поделилась, — читая его мысли, говорит Эрвин, заглядывая в стол. — И еще надкусанная конфета.
— Ты надкусил? — подозрительно спрашивает Леви.
— Да.
— Тогда давай.
Отчего-то его брезгливость не распространялась на Эрвина. Возможно, дело было в его чистоплотности, возможно, в чем-то еще.
Эрвин протягивает ему маленький сверток из яркого фантика.
— Ого, шоколад. Хорошо живешь.
— Пиксис угощал.
— Пили с ним небось?
— Было дело.
— Не спиться бы и тебе под старость лет..
Эрвин смотрит на него с легкой грустью. Речи о старости в Разведкорпусе отдают легким безумием.
Леви сползает в кресле ниже, упирается коленями в перегородку стола. От вкусной еды он становится благостным и ленивым.
Эрвин выглядит странно напряженным, кажется, собирается с мыслями, готовится сказать что-то важное.
— Леви.
— Чего?
— Поправь меня, если я ошибаюсь.
— М?
Взгляд Эрвина становится цепким, словно он и не пил вовсе.
— Тебе ведь нравятся мужчины?
Леви на секунду забывает как дышать.
Как? Откуда?
За все эти годы он так и не спутался ни с кем из армейских. Только пара гражданских, но это было в командировках.
Леви подбирается, напряженно выпрямляет спину.
У Эрвина всегда есть план, во что он решил поиграть с ним на этот раз?
— И что?
— Кажется, у нас с тобой есть кое-что общее.
— Ты к чему это?
Эрвин тянется ладонью через стол, останавливается на середине.
— Подумал, вдруг ты захочешь провести ночь со мной.
Леви чувствует себя потерявшим равновесие новобранцем: вот он только что летел на уверенном, твердом натяжении тросов, а вот он уже в свободном падении и сейчас врежется в землю.
— Ты настолько пьян? Завтра ты протрезвеешь и передумаешь.
— Я думал об этом и раньше, будучи трезвым.
Вот так новости.
Леви знал, что по командору вздыхала добрая половина разведки, но сам никогда и не думал о нем в этом смысле.
Он по-новому смотрит на Эрвина, словно видит его впервые.
Гладкая чистая кожа, густые пшеничные волосы, здоровые белые зубы. Легкая вечерняя щетина, тени усталости под глазами, крошечное пятно чернил на руке.
Ему казалось, Эрвин был слишком далек от низменных человеческих слабостей. Слишком погружен в работу, в политику.
Разумеется, где-то на задворках сознания он осознавал, что Эрвин — здоровый молодой мужик. Возможно, иногда ходящий по борделям или заводящий необременительные интрижки с гражданскими женщинами.
Но такое… просто не укладывалось в его голове.
— Леви, я не жду ответа сейчас. Просто подумай на досуге. Если такое неприемлемо для тебя, просто скажи, в наших служебных отношениях ничего не изменится.
— Ага… В смысле, я подумаю. Мне пора идти.
Эрвин, гребаный, Смит.
Этот идеальный, волосок к волоску, Эрвин Смит, и вдруг такое.
Леви выбит из колеи.
Леви злится на Эрвина, на себя, на новобранцев и весь мир вокруг.
Перемену в нем замечает Ханджи. Присаживается напротив в столовой, осторожно заглядывает в лицо.
— Ты чего? Сам не свой последние дни.
Леви досадно, что его смятение заметно, он плотнее сжимает губы и не отвечает.
— Что-то случилось с новичками?
— Все в порядке, Ханджи, не лезь.
— Как скажешь, — примирительно вскидывает руки она. — Но если захочешь, всегда можешь обсудить это со мной. Хорошо?
Леви кивает. Он слишком устал, чтобы поддерживать диалог.
Он просто хочет провести своих новобранцев сквозь последний марш-бросок без потерь и выдохнуть. Заняться бумагами, своими тренировками, начать подготовку к новой экспедиции. И чтобы между ним и Эрвином все стало как раньше.
Уходя, Ханджи треплет его по плечу. Леви почему-то вдруг становится легче, он выдыхает.
Все живы и здоровы, значит, все хорошо. Все поправимо.
Леви старается вести себя как обычно.
Сидит с Эрвином над разработкой новых построений, сопровождает его в командировках, сыпет колкостями.
Эрвин ведет себя как всегда.
Собранный, внимательный, чеканящий шаг, заводящий толпу горячими речами.
Они больше не возвращаются к тому щекотливому разговору. Эрвин держит свое слово: в их служебных отношениях ничего не изменилось.
Но Леви чувствует странное напряжение.
Теперь он присматривается к Эрвину, подмечает незамеченные прежде детали.
Россыпь маленьких родинок на шее, боевые шрамы на предплечьях, горбинку на не раз сломанном носу.
Чертов Эрвин.
Во что он его превратил?
Леви, словно Майк, иногда принюхивается к Эрвину, когда оказывается близко. Тот разительно отличается от большинства солдат. Не пахнет ни потом, ни лошадью, его волосы всегда аккуратно подстрижены, миндалины ногтей ровные, будто это руки аристократа, а не военного. Отличие лишь в мозолях на внутренней стороне ладоней — в свободное время Эрвин, словно обычный солдат, до темноты упражняется с клинками.
Наверное, Леви и разделил бы с ним постель, не будь все так сложно.
Он почти ненавидит Эрвина.
Он начинает испытывать к нему странные чувства.
Леви стоит на контрольной точке, она последняя в суточном марш-броске. Уже светает, группа вот-вот должна показаться из леса.
Он бросает взгляд на часы: у его отряда осталось всего полчаса.
Инструкторы с четырех предыдущих точек уже сдали свои протоколы, он успел бегло прочесть их.
Погибших — ноль.
Сошедших с дистанции — двое.
Вернер и Херман.
Солнце окрашивает палатки временного штаба розоватым светом, Леви щурится, не сводя глаз с леса.
Через восемь минут из леса показываются Конрад и Руперт. Перемазанные в грязи, все еще мокрые после форсирования реки, они бегут вполне бодро. По поводу них Леви даже не сомневался: крепкие, как тягловые лошади, они были явными фаворитами в группе.
Леви делает пометку в таблице, указывает прибывшим на нужную палатку.
Остальные идут с разрывом в пару минут, тонкой, прерывистой цепочкой пересекают линию на песке.
Шесть, восемь, десять, одиннадцать…
Замыкающий Беккер финиширует за минуту до конца. Он дышит хрипло, с присвистом, валится на траву. На его брови все еще темнеет след от рассечения.
Леви вносит его фамилию в список и закрывает папку.
— Вставай, отморозишь жопу и месяц будешь ссать кровью. Иди в палатку.
Беккер поднимается, но тут же падает, так трясутся его ноги. Леви хватает его за ремень УПМ и тащит к остальным.
— Накройте его чем-нибудь, — командует Леви.
Беккер слабо улыбается ему.
— Спасибо, капитан.
— Всего два из пятнадцати? Вот это да! — Ханджи неверяще перелистывает страницы и качает головой. — Твоя группа — лучшая за последние три года! Обычно срезается треть, если не половина.
— Просто везение.
— Всем бы так везло, — хлопает Майк его по плечу. — Моих сошло шестеро. А у тебя, Ханджи?
— Семь.
— У остальных примерно столько же.
Леви отворачивается, смотрит в окно. До утренней планерки он надеялся поспать хотя бы час, но, видимо, не судьба.
В кабинете Эрвина людно, все шуршат бумажками, трут сонные глаза. Большая часть офицеров провели эту ночь на ногах — патрулировали маршрут или стояли на точках.
Леви прислоняется плечом к стене, вполуха слушает скучные отчеты о подвернувших ногу и чудом не захлебнувшихся. На пару минут он выпадает из реальности, приходит в себя лишь когда все тянутся к выходу.
— Капитан Леви, попрошу задержаться.
Кабинет пустеет, Эрвин присаживается на край стола.
— У тебя не прошли двое.
— Уверен, Херман сам завалил испытание. Очевидно, попал к нам по дурости, но перевестись уже не мог. Его бы послали в жопу мира, как неблагонадежного. А Вернер…
— Отстранили по медицинским причинам.
Леви не докладывали о травмах Вернер.
— Она беременна.
Леви кивает своим мыслям.
— Это объясняет ее истерики.
— Тебе нужно поспать. Считай, что у тебя выходной. Бумажной работой займется Несс, он тебе должен.
Леви мнется долгую секунду, наконец, спрашивает:
— Ты никуда не уезжаешь сегодня?
— Не планировал, а что?
— Я согласен… на твое предложение.
Эрвин кажется удивленным, вероятно, он уже не ждал ответа.
— Приходи ко мне после десяти. Если не передумаешь.
Леви редко меняет свои решения. Не собирается и в этот раз.
Эрвин живет неожиданно скромно.
В его должности он мог бы выписать себе что-нибудь поприличнее.
Обычно Леви всегда оставался на пороге, когда передавал послания или бумаги. Входить внутрь ему непривычно и странно.
Комната чем-то похожа на его собственную: простая, чуть скудная обстановка, стол, заваленный бумагами, тщательно заправленная постель. В последнем чувствуется солдатская выучка.
Из отличий — только полки, уставленные десятками книг. Разномастные, они выстроены аккуратно, на них ни единой пылинки.
— Чаю?
Леви опускается на скрипучий стул, ему неуютно. Это не похоже на свидание, скорее, на служебную встречу в неформальной обстановке.
У Леви возникает ощущение, что они сейчас будут обсуждать бюджет или экспедицию, но никак не трахаться.
Вся эта затея отдает фарсом и обоюдной глупостью.
— Пожалуйста, расслабься. Мы можем помолчать. Или поговорить о чем хочешь. Я послушаю твою ругань о новобранцах, ты послушаешь мое ворчание о командовании.
Леви немного расслабляет мягкость его тона. Он решает сделать вид, что это всего лишь обычный их разговор, только в новом месте.
— Я видел, Нессу сняли гипс. Скоро он сможет держаться в седле?
Эрвин пожимает плечами, в этом движении чувствуется незнакомая беспечность. В кабинете он себе такого не позволял.
— Кто бы знал. Врачи не могут дать точный прогноз, а травмировать его ранней нагрузкой я не стану.
— Скорей бы уже.
— Не хочу, чтобы он торопился. Мне нравится, как ты обращаешься с новобранцами, они тебя просто обожают.
— Они матерят меня сквозь зубы.
— Они молятся на своего капитана. Их результаты на голову выше прочих отрядов.
Леви в смущении пытается отвлечься, смотрит на полку с книгами.
“История человечества”, “Расширенная история человечества”, “Полная история человечества от возведения стен и до наших дней”.
— Что за помешанность на истории?
— Мой отец был учителем истории, — с легкой грустью говорит Эрвин. — Он привил мне любовь к чтению.
По глазам Эрвина и его голосу Леви понимает, что его отца больше нет в живых.
— А у тебя есть что-то кроме истории, тактики и стратегии?
— Да, конечно.
Эрвин подходит к полкам, ведет пальцами по потрепанным корешкам.
— Есть приключения, детективы, даже пара любовных романов.
Леви едва не проливает чай.
— Серьезно?
Эрвин достает несколько тонких книжек в мягкой обложке.
— “Любовь, проходящая сквозь стены”, “Роман во дворце”, “Титаническая страсть”.
От последнего названия Леви передергивает. Уж чего-чего, а титанической страсти к пожиранию людей он в своей жизни навидался.
— И ты это читал?
— Да, нашел на книжных развалах и не смог устоять. Мне понравилась “Любовь, проходящая сквозь стены”. Язык так себе, но сюжет захватывает. Хочешь попробовать?
Леви неверяще смотрит на поблекшую обложку, перелистывает страницы, видит пару иллюстраций весьма фривольного характера.
— Не думал, что ты читаешь что-то кроме отчетов.
— Уже и не читаю почти, времени нет.
— Ладно, попробую. Но не думаю, что осилю.
Эрвин подливает ему чай, тот уже остыл.
Леви ловит себя на том, что перестал чувствовать неловкость. Ему спокойно и легко. В последний раз он так болтал с Фарланом и Изабель, когда они втроем собирались на крыше и обсуждали странности жизни на поверхности.
Леви собирается было уходить, но Эрвин легко касается его рукава. Подходит ближе, осторожно скользит вниз, к оголенному запястью, накрывает пальцы, чуть сжимает.
— Доброй ночи.
— Доброй, — говорит Леви севшим голосом и прячет дурацкую книжку во внутренний карман. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел его с этой хренью.
Леви продолжает пасти своих новобранцев.
Мысленно он переводит их из ранга “молокососы” в ранг “салаги”.
Леви муштрует их больше прежнего, теперь в нем мрачная решимость подготовить отряд к надвигающейся вылазке. Те, кажется, чувствуют, как над легионом сгущаются тучи близкой экспедиции, и становятся серьезнее.
Теперь на спине у каждого красуются нашивки разведки, они несут крылья свободы с гордостью.
Иногда Леви снятся их переломанные тела на трупной повозке. Он просыпается в поту и больше не может уснуть, берется за тряпку и щетку, словно, наводя порядок вокруг, пытается упорядочить мысли в голове.
Отдушиной для него становятся редкие вечера в комнате Эрвина.
Они обсуждают прочитанные книги. Леви безыскусно и прямо комментирует: “херня”, “дерьмо”, “скука смертная”, “терпимо”.
Переживания героев кажутся ему надуманными, сложности — решаемыми, а знания о жизни — поверхностными. Впрочем, последнее свойственно тем, кто родился и живет на поверхности.
Лишь одна книга трогает его по-настоящему. История простого моряка, что тянется за своей любовью и пробивается из низов на самый верх. А добившись успеха, разочаровывается во всем и кончает жизнь самоубийством.
В отдельных моментах он с ужасом узнает себя, свои мысли и чувства. Прежде он не задумывался, что его опыт можно так точно переложить на бумагу, выразить словами незнакомого человека.
Только эту книгу он наотрез отказывается обсуждать с Эрвином, это слишком личное, болезненное.
Эрвин лишь кивает, в его взгляде мелькает понимание.
Разведка проводит совместные учения с гарнизоном, они разбивают палатки у самой стены.
Леви ненавидит гарнизон почти так же сильно, как ненавидит военную полицию. Ему отвратительны эти заплывшие жиром свиньи, умеющие лишь пьянствовать да жрать в три горла, пока разведчиков рвут за стеной.
Наблюдая за солдатами гарнизона, соплями повисшими на тросах, Леви начинает смотреть на своих салаг с легкой гордостью. Его отряд движется легко, отлично чувствует дистанцию, изобретательно используют рельеф стены для засад и укрытий. Они работают четко, как хорошо отлаженный механизм.
Гарнизонные шишки багровеют от злости, сыпят тупыми приказами, но Леви не в настроении потакать ущемленному самолюбию, он игнорирует их.
Эрвин отчитывает его после отбоя, Леви упрямо глядит исподлобья. На следующее утро все повторяется вновь.
Две недели учений растягиваются в бесконечность, он уже готов делать засечки на дереве, считая дни до их окончания.
День за днем, по капле, в нем собирается злость. Он едва может держать себя в руках на совещаниях, только предупреждающий взгляд Эрвина из-под нахмуренных бровей помогает ему держаться.
Но конфликт неизбежен.
В один из вечеров Эрвин уводит его в лес подальше от лишних ушей, останавливается.
— Ну, давай, я тебя слушаю.
Леви прикрывает глаза, тонкий лед трещит, наружу рвется чистое бешенство. Он так долго внушал себе, что перерос это, что он больше не мальчишка из трущоб, хватающийся за нож по любому поводу.
— На кой черт ты притащил меня сюда? Майк бы справился один.
— Ты — капитан, а это твой отряд. У Майка есть свой.
— Ханджи?
— Она занята титанами.
Леви понимает, что у Эрвина на все найдется достаточно правдоподобный ответ. Что Эрвин сделал это нарочно.
— Не держи меня за дурака.
Эрвин чуть склоняет голову, наконец выдает:
— Ты учишь своих солдат работать сообща, но сам не умеешь быть частью команды. Несешься во весь опор, словно отряд состоит из тебя одного. Это ставит их под удар. Так уже было. Ты знаешь, о чем я.
Эрвин попадает в цель. В незаживающую рану, кровящую, сводящую с ума день за днем.
Фарлан. Изабель.
Его команда, его друзья. Единственные близкие люди.
Мертвые люди.
Глаза застилает мутная пелена гнева, правая нога сама уходит назад, распределяя вес в стойке.
Эрвин легко уходит с линии атаки, отклоняется вбок, где тут же встречает подбородком удар левой. Кулак идет по касательной, лишь задевает челюсть костяшками.
Для своей комплекции Эрвин движется быстро, но слишком предсказуемо. Как и все выходцы из кадетского училища, действует правильно, академично.
Леви давно заметил у солдат эту проблему: ноль фантазии, их легко просчитать.
Эрвин отступает, пытаясь разорвать дистанцию, но Леви не дает ему воспользоваться преимуществом роста и длины рук, делает обманный выпад, подныривает, бьет под дых.
Эрвин не успевает сгруппироваться, охает и теряет устойчивость. Леви валит его с ног подсечкой, делает замах ногой, чтобы добить и… замирает.
Эрвин смеется.
Не пытается закрыться, лежит расслабленно, смотрит без всякой злобы.
Леви чувствует себя глупо, стоя с занесенной ногой.
— Полегчало? — хрипит Эрвин, сплевывая кровью на траву. Садится, держась рукой за живот, морщится. Он все еще дышит поверхностно и часто, у него наверняка спазм диафрагмы.
— Ты, блять, в своем уме? Ты… это специально?
Леви пораженно делает шаг назад. До него, наконец, доходит.
Он вывел его из себя, заставил поддаться ярости и проиграть.
Эрвин наглядно показал свою правоту.
— Леви, ты слишком хороший боец, но никудышный солдат. Я хочу изменить это.
— Ценой своих ребер?
Эрвин утирает кровь с подбородка, проверяет пальцем зубы.
— Невелика цена.
Леви открывает было рот, но Эрвин вскидывает руку ладонью вперед, ее пересекает глубокий шрам. Уже побелевший, сглаженный за несколько лет.
Этот дурак остановил его клинок рукой, хотя мог бы легко отбить.
Но тогда это сработало.
Эрвин готов уплатить цену кровью, лишь бы добиться своего.
И как он мог забыть?
Леви устало садится на землю, подтягивает колени к груди. Ему откровенно паршиво.
— Не делай так больше.
Эрвин подходит и ложится рядом, вытягивает длинные ноги, пачкает волосы в песке и траве.
— А с тобой можно иначе?
Леви не знает.
Неужели он понимает только язык грубой силы? Может, он похож на Кенни больше, чем думал?
Эрвин гладит его по спине, тянет за край плаща на себя, Леви поддается.
Эрвин целует его. На языке оседает вкус крови и пота.
Это грязно. Это горячо и хорошо.
Эрвин укладывает его на себя, сжимает, ведет ладонями по спине, бокам и бедрам. Требовательно, болезненно, без всякой нежности. Правильно.
Леви силится сдержать стон, когда твердые пальцы расправляются с его ширинкой, сжимают крепко. Его обдает жаром, он змеится вдоль позвоночника, копится в паху, пульсирует.
У Леви давно никого не было, он боится кончить слишком рано, поэтому отстраняется, высвобождает член Эрвина. Облизывает ладонь, ведет по всей длине.
Эрвин горячо дышит ему в висок, собирает губами капли пота, стискивает ягодицы, задавая ритм их влажному скольжению.
Леви впивается зубами в открытое горло, под языком судорожно ходит кадык, бьется пульс. Эрвин хрипит, откидывает голову сильнее, подставляясь, раскрываясь.
— Твою же мать, Эрвин! Я сейчас…
Леви пытается удержаться на кромке лезвия, но уже поздно. Удовольствие простреливает навылет, выкручивает мышцы, суставы и жилы.
Он со стоном изливается Эрвину в руку.
— С-сука…
Эрвин приподнимается, на его испачканном кровью лице животная похоть.
Он бросает на землю плащ, толкает Леви на живот, наваливается сверху. Трахает между бедер, между мокрых от пота и семени ягодиц.
Леви слишком измотан оргазмом, слишком опустошен, чтобы возразить или помочь. Он лишь утыкается лицом в пыльную ткань, сводит ноги поуже.
Леви как никогда остро чувствует разницу в их росте и весе, ощущает себя во власти чужого желания.
Эрвин хрипло стонет, сжимает до хруста в ребрах, выбивает весь воздух своим чудовищным объятием.
Обмякает.
Леви наконец может сделать вдох. Его самого будто ударили в грудь кулаком.
Минуту они лежат на остывающей земле. Леви клонит в сон, он борется с собой. Скидывает Эрвина, садится, ощущая легкое головокружение.
Хочется пить, помыться и повторить.
Уже холодает, закатные сумерки сгущаются в корнях деревьев.
Леви достает платок, приводит себя в порядок. Рубашка и низ куртки в пятнах, он надеется, что сможет скрыть это плащом.
— Понятно, почему ты по мужикам, Эрвин.
— Почему?
— У тебя в руках любая девка треснет.
Эрвин смеется, держась за живот, ему наверняка все еще больно. Натягивает форменные брюки прямо поверх еще мокрых белесых потеков, застегивается.
— Не главная причина.
Леви становится интересно.
— А что главное?
— Просто люблю члены.
Леви поражает простота его ответа.
— А ты почему?
— Не думал об этом. Под землей с этим все проще, люди не придают такого значения сексу. Можно спать с кем хочешь, а всем недовольным бить лица.
— Вот как. А много ты с кем?..
Леви подозрительно прищуривается, ему непонятна природа такого любопытства.
— А что? Думаешь, я заразный?
— Что? Нет же. Просто хочу понять, не окажусь ли я слишком неопытным для тебя.
Леви фыркает: вот уж нашел, о чем беспокоиться.
— Не думаю. У меня мало опыта. Я слишком брезгливый.
— А мной ты не брезгуешь?
Леви смотрит на омерзительно грязного Эрвина. Он весь в пятнах крови, спермы и пыли, в его волосах застряли трава и мелкий сор.
— Не брезгую, — говорит Леви, это чистая правда, — хотя помыться не помешало бы. От нас за километр воняет еблей.
Эрвин усмехается, Леви поднимается на ноги.
— Идем, тут недалеко ручей.
До конца учений Леви исполняется незнакомого прежде спокойствия. Его больше не бесят окрики гарнизонных офицеров, не злит беспомощность их солдат.
Он делает свою работу сосредоточенно и молча, впервые по-настоящему пытается стать частью команды.
Кажется, план Эрвина все же сработал.
Отряд собирает коробки в тишине.
Наскоро сколоченные, они наполняются скудными пожитками, обзаводятся аккуратными надписями: “Ланген”, “Руперт”, “Морган”.
Три из тринадцати.
Кто-то сказал бы, что это неплохой результат для первой экспедиции за стену.
— Отправьте семьям.
— Руперт сирота, — бесцветно говорит Конрад.
— Тогда возьмите себе что-нибудь на память, остальное отнесите на склад.
Леви выходит из казармы, глядит в равнодушное серое небо. С востока на запад пролетает клин птиц. Им безразличны смерти вчерашних детей, безразличны слезы их матерей.
Он бы и сам хотел стать таким, глухим к горю, без тянущей боли в груди. Без острого чувства вины.
Не смог. Не спас. Не уберег.
В чем тогда смысл быть сильнейшим воином человечества, если лучшие из людей гибнут так глупо?
Без славы, без почестей. Без всякого смысла.
Он приходит к Эрвину поздней ночью, тот корпит над отчетом, лицо его бледно от потери крови, плечо перевязано. Не заметил шестиметрового девианта, чуть не лишился руки.
Как же он зол на него, зол на себя.
Леви прислоняется к двери.
— Как ты справляешься с этим?
Эрвин сразу понимает, о чем он.
— Пытаюсь придать их жизни и смерти смысл.
— Убивая все новых солдат?
Эрвин смотрит на него с безграничной усталостью.
— Иначе никак.
Леви не знает, прав ли Эрвин. Он слишком привык доверять ему и не спрашивать.
Эрвин подходит, опускается рядом, их ноги соприкасаются. Он закрывает лицо ладонями, трет кожу до красноты. Белки его глаз пронизаны красной сеткой, веки воспалены. Словно он плакал. Но Леви точно знает: не плакал. Ему нельзя.
Просто устал, не спал пару дней.
Леви сползает на пол, накрывает ладонь Эрвина, переплетает их пальцы.
— Тебе нужно отдохнуть. Отчет подождет.
В тот день они впервые засыпают в одной кровати.
— Спасибо,— слабым голосом говорит Эрвин, проваливаясь в сон. — Мне легче, когда ты рядом.
Леви обнимает его со спины, перебирает волосы.
Он любит смотреть на спящего Эрвина. Тот словно молодеет, из-под командорской маски прорезается его настоящее лицо.
Такое красивое, такое безмятежное.
Леви целует светлый затылок, раненое плечо, закрывает глаза.
Впервые за долгое время он думает, что все это — не зря.
Без страха потери нет настоящей близости. Нет товарищества, дружбы, любви.
Жизнь пуста, лишена смысла и смерть.
Раньше ему казалось, что он следует позади Эрвина. Сейчас он уверен, что они идут плечом к плечу.
— Капитан Леви!
Тросы УПМ скользят бесшумно, Беккер опускается на землю, смягчая посадку струей газа. Леви усмехается про себя: его школа.
— Как твои новобранцы?
Беккер поднимает голову, прищуривается. Из его нагрудного кармана торчат инструкторская книжка и карандаш.
— Стараются, — улыбается он.
Леви оглядывает фигурки в кронах деревьев, подмечает пару ошибок. Но ничего критичного, никто не расшибется о землю.
Он ничего не говорит Беккеру, он обещал Эрвину не быть слишком строгим к новичкам.
— Это хорошо. Когда назначили марш-бросок?
— Восьмого. Идем вторыми, сразу за группой Ханджи. Погоду обещают нормальную, будет сухо, видимость хорошая — километров десять. Снега в этом году выпало немного, по реке кое-где можно идти вброд.
— Что про них думаешь?
Беккер прикусывает губу, его шрама почти не видно, белую полоску можно заметить лишь приглядевшись.
— Ну-у… Я думаю, двенадцать пройдут.
Леви сдерживает фырканье: Беккер — вечный оптимист.
— Удачи.
— Капитан, придете на нас посмотреть? На последнюю точку, хотя бы на десять минут? Ребятам это поможет, никто не хочет позориться перед вами.
С его бессонницей Леви мог бы провести на точке хоть всю ночь, но солдатам об этом знать ни к чему.
— Я подумаю.
— Спасибо, — широко улыбается Беккер. Ему недостает зуба в нижнем ряду. Едва не подставился в последней вылазке, но смог завалить пятиметрового.
Леви идет по тропинке в сторону штаба, до него доносится громкий крик:
— Чего расселись? Вздумали провалить последний экзамен? Я вам сейчас устрою наряды вне очереди! Быстро разбились на тройки и…
Леви убеждается, что его уже не видно за деревьями и разражается хохотом.
Ну кто бы мог подумать…