Chapter Text
Не похоже, чтобы он был кому-то нужен. По крайней мере, пусть хоть раз в жизни побудет полезным, прежде чем откинется.
Эти слова все еще звенели в голове Лютика, хотя уже месяц прошел со времени, когда они были произнесены — уже месяц после того, как отец презрительно бросил их, пронзая сердце барда каждым звуком, словно дождем из стрел. Он предполагал… нет, был почти уверен, что в качестве жертвы изберут именно его — неженатого четвертого ребенка без особых жизненных перспектив, но со смазливеньким личиком. Однако Лютик думал, что его отец будет по крайней мере протестовать, выдвинет хоть одно мало-мальское возражение, а не…
А не предложит его сам.
Он также надеялся, что его братья и сестры захотят помочь ему, вместо того, чтобы отвернуться, пожать плечами, или даже улыбнуться. Надеялся, что его мать подаст голос против. Надеялся, что хоть кто-нибудь скажет, насколько жестоко отправлять кого-либо в пасть Белого Волка как дань. Этого не произошло.
Существует большая разница между подозрениями в том, что твоя семья никогда не любила тебя, и знанием этого. Знание стало углем, тлеющим в сердце Лютика, медленно сжигающим его мрачным жаром, и ему кажется, что тление не остановится, пока в его груди не останется просто горстка пепла.
Его сопровождающие останавливают лошадей перед вратами огромной возвышающейся крепости. Она… до смешного впечатляет — вся эта темная каменная кладка, острые зубцы на вершине, гигантские стальные ворота. Подходящее логово для военачальника, прозванного людьми Белым Волком. Лютик тихо сидит, пока один из сопровождающих подходит к вратам и стучит в них, сгорбленные плечи охранника говорят о том, как ему хотелось бы оказаться где-нибудь в другом месте. Все сопровождающие выглядят напряженными, недовольными, нервными — Лютик не может действительно винить их за это. Добровольно идти к Белому Волку в пасть должно быть пугающе.
Быть отправленным к Белому Волку становится чем-то далеким от нервного срыва — Лютик давно перешел границу паники, впав в состояние какого-то хрустального спокойствия, при котором все происходящее кажется отдаленным, и складывается ощущение, что даже собственное тело тебе не принадлежит. В течение всего месяца путешествия он вел себя очень послушно, нисколько не возражая против затянутых вокруг его запястий пут — шелковых и мягких, но достаточно крепких — или охраны, перманентно сопровождающей его повсюду, даже во время сна или в уборной. Лютик был даже не в состоянии сочинить нечто, напоминающее музыку, что являлось прецедентом — он не мог вспомнить, когда последний раз не пел ничего на протяжении месяца. Лютик не был таким тихим с момента, как научился говорить, не мог удержаться от пения больше, чем на день или два, с тех пор, как понял, что его голос может создавать музыку.
Единственное, что заполняло его голову последний месяц, — пропитанные ядом слова отца, и это не совсем та песня, которую хотелось бы исполнять Лютику. А когда ему удается отвлечь себя от этого, его наполненный тревогой мозг сосредотачивается на Белом Волке и том немногом, что Лютику известно о нем.
Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как Белый Волк внезапно возник вместе со своей армией нечеловечески сильных воинов и сверг короля Каэдвена. Когда это произошло, Лютик был еще ребенком, которому удалось понять лишь то, что все взрослые неожиданно испугались, начинав втихую обсуждать что-то о волках и чудовищах. По мере его взросления завоевания Белого Волка становились все более обширными, и Лютик начал осознанно подмечать слухи:
Белый Волк — нечто большее (или меньшее), чем человек, — странная смесь людей и гигантских горных волков, свирепых, жестоких и непредсказуемых.
Белый Волк имеет неутолимый аппетит, как в еде, так и в сексе — и далеко не все молодые люди, попадающие в его постель, выходят оттуда живыми.
Темперамент Белого Волка похож на горную бурю, стремительный и жестокий настолько, что даже леса и камни не могут устоять перед ним.
Белый Волк — воин, которому нет равных, сильнее, быстрее и смертоноснее даже своих нечеловеческих бойцов; он ломает копья голыми руками и рассекает людей пополам одним ударом меча.
Говоря кратко, Белый Волк быстро стал детской страшилкой для каждого ребенка Севера, и даже взрослые, которые, как Лютик, например, достаточно мудры, чтобы не верить и половине слухов, ходящих о Ведьмаке, также были в ужасе от него. И Лютик понятия не имел какой половине слухов верить не стоит. Независимо от того, чему он решит доверять, быть отправленным в лапы Белого Волка звучит как замечательный способ умереть — в лучшем случае быстро и без сомнения болезненно — и это не то, чего Лютик стал бы с нетерпением ждать.
Однако он здесь.
Маленькая дверца в стальных воротах со скрипом открывается, и из нее выходит человек. Нет, не человек — Ведьмак, один из подчиненных Белого Волка — существа с глазами, как у кошки, создавшего неостановимую армию, скорость которого выше, удар крепче, а чувства острее, чем у любого смертного на этой земле. У Лютика не получается разглядеть разрез зрачка с такого расстояния, но что ему удается увидеть, так это два меча за спиной воина и серебряный медальон, висящий на его шее. Ни один человек не носит подобного вооружения. У него каштановые волосы, его лицо пересекает страшный шрам, а движения выглядят хищнически.
Сопровождающий делает несколько шагов назад и неуклюже кланяется.
— Сэр, — говорит он. — Мы привезли… Мы привезли вам дары от господ из Редании с небольшим комплиментом для Белого Волка.
Ведьмак осматривает сопровождающего сверху вниз, складывая руки на груди, и бросает задумчивый взгляд на Лютика. Спустя мгновение он подходит ближе, неторопливо обойдя по кругу лошадь, на которой сидит Лютик. Остальные сопровождающие замирают на месте, и Лютик слышит их тяжелое дыхание. Лошади, кажется, все равно.
Лютик, держащий перед собой связанные руки, все еще пребывает в этом «стеклянном» состоянии и не двигается. Ведьмак либо примет его, либо нет; если случится первое, он предстанет перед Белым Волком, а если второе…
Лютик на самом деле не уверен, что произойдет во втором случае. Домой он вернуться точно не может.
Ведьмак останавливается перед Лютиком, и тот заглядывает в его глаза. Они в самом деле имеют узкие зрачки и необычный цвет радужки. На медальоне изображена голова рычащего волка. Насколько известно Лютику, Ведьмаки школы Волка являются самыми приближенными к Белому Волку, теми, кому он доверяет больше всех. Существуют также школы Медведя, Кота, Грифона, Змеи и, вероятно, еще какие-то, которые Лютик не сможет вспомнить прямо сейчас под накрывающим его пост-паническим спокойствием.
— Ха, — задумчиво произносит Ведьмак. — Так кто ты?
Лютик сглатывает.
— Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф, — выдает Лютик на одном дыхании, потому что, если это последний раз, когда он может произнести собственное имя, он сделает это. Его отец, возможно, уже вычеркнул его из семейных реестров, но Лютик пока не уверен.
— Довольно-таки длинное имя, — тянет Ведьмак, хотя не выглядит особенно раздраженным. Что ж, наверное, стоит быть услужливым, верно? Лучше быть максимально гибким на случай… на случай, если это поможет. Скорее всего, это не так. Лютик отлично умеет раздражать. Хотя он мог бы, по крайней мере, начать с правильной ноты.
— Большинство людей зовет меня Лютиком, — предлагает он альтернативу, и брови Ведьмака немного поднимаются.
— Ха, — хмыкает он, пожимая плечами, и забирает из рук несопротивляющегося охранника поводья лошади. Сопровождающий поспешно отходит назад. Ведьмак разворачивается к вратам и насвистывает лёгкую мелодию, после чего одна из створок со страшным скрипом приоткрывается ровно настолько, чтобы пропустить его и лошадь.
И Лютика.
— При… Примет ли Белый Волк дань? — произносит сопровождающий с дрожью в голосе, когда Ведьмак проводит лошадь Лютика мимо него.
Ведьмак останавливается, снова оглядывая сопровождающего, будто оценивая, насколько трудно будет убить его, и решает, что тот не представляет никакой опасности — Лютик рассеянно понимает, что ужас вновь вернется к нему, как только эффект стеклянного спокойствия пройдет. Ведьмак пожимает плечами.
— Передайте королю Визимиру, что ему лучше сначала спросить, чего хочет Белый Волк, — прохладно произносит он. — Но, думаю, мы заберем парня.
Лютик не смеется, но где-то под давлением стекла ему почти весело. Он не нужен даже в качестве дани. Боги, когда он в последний раз чувствовал себя таким бесполезным?
— Спасибо, сэр, спасибо, — лепечет сопровождающий, на что Ведьмак фыркает и заводит лошадь Лютика внутрь.
Когда врата закрываются за ними с почти мягким стуком и Лютик оказывает в стенах крепости Белого Волка, он чувствует щемящее одиночество.
__________
— Итак, — говорит Ведьмак. — Давай спустим тебя, — он тянется вверх и поднимает Лютика в воздух, практически обхватывая его талию ладонями, и с легкостью опускает его вниз. Лютик слегка пошатывается, прежде чем определяется со своим положением на земле, и пораженно пялится на Ведьмака.
Кто-то позади него произносит, с усмешкой растягивая слова:
— Это еще что такое, Эскель?
— Как видишь, подарочек из Редании, — отвечает Ведьмак. Эскель. Лютик уже где-то слышал это имя. Правая рука Белого Волка, его самый доверенный офицер.
Второй Ведьмак вальяжно входит в поле зрения Лютика — этот тоже Ведьмак школы Волка, судя по медальону. Его волосы темнее, чем у Эскеля, а радужка глаз имеет более глубокий оттенок, и его насмешливое выражение лица не очень нравится Лютику.
— Теперь они отправляют людей?
— Похоже на то, — говорит Эскель, доставая нож. Лютик не сопротивляется. В чем смысл? Он внутри Каэр Морхена, внутри убежища Белого волка, и если Ведьмаку хочется пустить ему кровь — хочется убить его — Лютик умрет в любом случае.
Он удивляется, когда Эскель разрезает шелковые путы, скрепляющие запястья Лютика. Ткань падает на мощеный внутренний двор, а Лютик бездумно потирает запястья, успокаивая раздраженную кожу. Эскель убирает нож.
— Пойдем, Лютик. Пусть Волк посмотрит на тебя, м? Ламберт, притворись полезным и найди стойло для лошади.
— Иди к черту, — отвечает второй Ведьмак — Ламберт — но вкладывает в ответ недостаточно жара.
Лютик без возражения следует за Эскелем, пока Ламберт уводит лошадь. Это был чудесный конь, но Лютик всегда плохо находил общий язык с животными. Все вещи Лютика на лошади… но это не лучшее время, чтобы заботиться о багаже, когда он может оказаться мертвецом еще до захода солнца.
Каэр Морхен за своими внушительными стенами выглядит… тоже довольно-таки внушительно. Он также состоит из темного камня, создает впечатление суровости и бескомпромиссности; единственное украшение, которое замечает Лютик, находится на дверях, ведущих в большой зал - пара вырезанных по дереву волков, рычащих друг на друга. Внутри зала стоят несколько рядов длинных столов, пока никем не занятых, — что ж, сейчас послеобеденное время, ни ужин, ни полдник. Рядом расположен каменный помост с громоздким креслом на нем, таким же темным и незамысловатым, как стены, за исключением серебряной головы волка, похожей на те, что на медальонах, но размером с тарелку. Она находится аккурат под тем местом, где должна быть голова сидящего. Сейчас здесь никого нет.
Эскель подводит их к неприметной двери за троном и без стука открывает ее. К удивлению Лютика, представшая перед глазами комната походит на кабинет; он никогда бы не подумал, что у Белого Волка, Властителя Севера, есть такая плебейская вещь как кабинет. Оказывается, есть, в ней ровными рядами стоят стеллажи с книгами, центр комнаты занимает массивный стол с развернутой на нем картой, а неподалеку стоит стол поменьше, заваленный свитками, перьями, чернильницами и другим канцелярским хламом.
В комнате находятся двое мужчин и женщина, и Лютик смотрит на них в порядке увеличения пугающести — его действительно беспокоит вероятность, что, когда он встретится взглядами с Белым Волком, все его хрустальное спокойствие разобьется, и он в ужасе упадет на колени.
Наименее страшной — по крайней мере, на первый взгляд — оказывается женщина: волосы цвета воронова крыла, фиалковые глаза и восхитительная красота — нечто в ее позе подсказывает Лютику, что она колдунья. Женщина склоняется над столом, показывая что-то в районе Темерии наименее пугающему из двух мужчин.
Не то чтобы он не страшный: на вид ему уже далеко за тридцать, волосы поседели с возрастом, но плечи все еще крепкие, а руки мускулистые, и глаза имеют кошачьи зрачки. За его спиной также есть два меча, а на груди висит медальон с головой волка. Вероятно, он может переломить позвоночник Лютика одной рукой. Но…
Но по-настоящему ужасающий мужчина, стоящий, прислонившись поясницей к меньшему столу и скрестив руки на груди, безмолвно наблюдает за своими товарищами. У этого человека белоснежные волосы и золотые глаза, Ведьмачьи броня и вооружение: это не может быть кто-либо иной, кроме как Белый Волк. Он очень, очень красив и очень, очень страшен, Лютик сцепляет руки вместе, чтобы унять в них дрожь. Это не помогает.
Белый Волк поднимает взгляд, когда Эскель проводит Лютика внутрь, и изгибает бровь. Колдунья и старый Ведьмак затихают, с любопытством рассматривая Лютика.
— Редания решила прислать тебе дань, о великий Белый Волк, — произносит Эскель, и в его голосе слышится скорее веселье, чем уважение.
Белый Волк выпрямляется и с каменным выражением лица подходит к Лютику, молчаливый, как могила. Лютик гулко сглатывает и удерживается на месте лишь силой крупиц хрустального спокойствия, оставшегося у него — к тому же, крики и беготня все равно не помогут. Ему некуда идти. Очень медленно Белый Волк обходит его кругом. Волосы на загривке Лютика встают дыбом, когда Белый волк оказывается за спиной: хищник, орут его инстинкты, и Лютик жалеет, что не может крикнуть им в ответ, Я знаю!
— Дань, — бормочет Белый Волк, закончив круг. Лютик не может определить, доволен тот или зол.
— Некий Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф, по прозвищу Лютик, — отвечает Эскель, кивая.
Одна из снежно-белых бровей приподнимается вверх, совсем слегка.
— Лютик, — ровно произносит Белый Волк.
Лютик чувствует, как слегка краснеет. Это не совсем героическое прозвище — оно глупое, безвредное, и Лютик выбрал его, потому что полюбил, а если и существует человек, отправленный Белому Волку и выживший, чтобы поведать об этом, то его будут звать Лютиком.*
— Ему подходит, — говорит колдунья с фиалковыми глазами. — Геральт, если ты не перестанешь строить хмурое лицо, он хлопнется в обморок.
Геральт?, удивляется Лютик, пока Геральт отворачивается от него, чтобы впиться взглядом в колдунью, а та даже не дергается. Кажется, словно солнце отвело свои лучи от Лютика, тяжесть и жар этих золотых глаз почти ощутимы. Боги, нет ничего удивительного в слухах о взгляде Белого Волка, который похож на оружие сам по себе. Он внушает опасность просто глядя на Лютика — а если в его глазах возникнет гнев, бард, наверное, потеряет сознание.
— Я не хмурюсь, — ворчит Белый Волк, и это выходит так далеко за рамки ожиданий Лютика, что у него едва не отвисает челюсть.
— Геральт, дорогой, ты определенно точно хмуришься, — усмехаясь, язвит колдунья. — Я вижу это в твоих бровях.
Лютик ожидал от ближайшего окружения Белого Волка чего угодно, но только не того, что они будут дразнить самого опасного воина на континенте. Кажется, Лютик уже слышал об этой колдунье. Она была выдающейся ученицей Аретузы, связавшей свою жизнь с Белым Волком и переманившей на его сторону еще полдюжины своих товарищей. Ее зовут Йеннифэр. Судя по всему, она хорошо устроилась в рядах Белого Волка.
— Иногда он рычит, — сияет игривой улыбкой Эскель, опираясь на книжную полку. — Хотя, должен признать, это не многим лучше.
— Еще он иногда спит, — говорит старый Ведьмак, и Белый Волк со вздохом опускает голову, потирая виски пальцами в сдержанном раздражении. Лютик в очень, очень большом смятении.
— Какого хрена мне делать с виконтом? — Белый Волк бросает на Лютика взгляд золотых глаз. Лютик тяжело сглатывает. Ему известно, что, по мнению господ Редании, должен делать с ним Белый Волк. Лютик был послан, чтобы удовлетворить голод Белого Волка — любой из них. Говоря откровенно, дворяне испытали бы огромное облегчение, если бы узнали, что Белый Волк трахает Лютика на одном из тех длинных обеденных столов. Именно за этим его и послали.
— Не знаю, — говорит Эскель. — На что ты годишься?
Лютик вздрагивает. Он старается сдержать это, но хрустальное спокойствие рушится под натиском страха и смятения, и Лютик пребывает в паре минут от того, чтобы превратиться в рыдающее месиво. Однако, каждый заметил его дрожь, и три пары кошачьих глаз и одна — фиалковых широко распахиваются.
— Позволь перефразировать, — спустя секунду произносит колдунья. — В чем ты хорош, цветочек?
— Я четыре года обучался в Оксенфурте и закончил его с отличием, — отвечает Лютик. — Я умею играть на лютне, виолончели, арфе и флейте, могу спеть… все, что вы предложите. Я сочиняю мелодии и стихи, — он делает паузу, делает долгий медленный вдох, и с горечью добавляет: — И мне говорили, что я неплох в постели.
— Ха, — хмыкает Белый Волк. Эскель и старый Ведьмак, имени которого Лютик не знает, выглядят озадаченными. Колдунья, напротив, довольна.
— Бард! — восклицает она. — Тебе давно нужен придворный бард, Геральт.
— Неужели? — удивляется Белый Волк. Лютик все еще привыкает к мысли о том, что у Белого Волка есть имя, к тому же такое прозаичное и банальное, как Геральт.
— Если ты собираешься и дальше покорять континент, то тебе нужен, по меньшей мере, один бард, который сложит песни об этом, — воодушевленно говорит Йеннифэр. — И одного такого доставили прямо тебе под дверь! Очень удобно.
— Ха, — снова произносит Белый Волк, и задумчиво оглядывает Лютика сверху вниз, взор задерживается на мозолях от лютни на его пальцах. — Ладно. Что тебе нужно, бард?
Лютик оказывается почти на грани того, чтобы откинуться от недоумения. И облегчения. По большей части от облегчения, наверное.
— Лютня? — предполагает он. — И чернила, и перо, и пергамент… место для работы. Мне нужно знать, какие песни вы хотите, чтобы я писал…
— Эскель, помоги ему освоиться, ладно? — просит Белый Волк, и поворачивается к разложенной карте. Эскель пожимает плечами и, ухмыляясь, выводит Лютика из кабинета, поддерживая рукой за плечо. Лютик благодарен ему за это. Его ноги сейчас напоминают переваренные макаронины. Все его тело напоминает переваренные макароны.
Он смотрел в глаза Белого Волка, и не был сожран.
__________
— Давай подыщем тебе комнату, — Эскель проводит Лютика по коридорам замка. На пути им встречались как Ведьмаки, так и обычные мужчины и женщины: бойцы, прислуга, люди, чью роль Лютик не мог определить, — каждый из них уважительно кивал Эскелю, а большинство девушек с любопытством рассматривали барда. Он мог бы, как обычно, проявить очарование — улыбнуться, подмигнуть, может быть, немного пофлиртовать — но в тот момент он был не совсем в настроении для этого.
Эскель ведет Лютика по нескольким лестничным пролетам в одну из многочисленных башен замка, а после по короткому коридору к совершенно обычной двери. К глубочайшему удивлению барда, апартаменты по другую сторону двери оказываются отличными: и гостиная комната, и спальня хорошо обставлены, но кажутся безликими. В гостиной стоят книжный шкаф, письменный стол и удобный стул.
— Обычно эту комнату отдают гостям, — небрежно произносит Эскель. — Возможно, на то, чтобы найти тебе лютню, потребуется какое-то время, но чернила и пергамент достать будет просто. Кто-нибудь принесет их тебе ближе к вечеру, — он делает паузу, наклоняя голову, будто прислушиваясь, и его губы изгибаются в улыбке, а голос опускается до низкого глубокого рыка. — Я слышу сердцебиение.
У Лютика перехватывает дыхание. Какое… Какое к черту…
Эскель медленно подкрадывается к незажженному камину, и внезапно делает выпад, залезая рукой в трубу дымохода и быстро вытаскивая ее. Лютик едва сдерживает шок, когда из дымохода вываливается нечто и падает на четвереньки в камин. Маленькое существо все перемазалось в саже. Эскель подхватывает его на руки и кружит, уткнувшись лицом в горло и с угрозой рыча, что совершенно резонирует с осторожностью хватки. Маленький человечек звонко хихикает и восклицает высоким детским голоском:
— Дядя Эскель!
Когда Эскель опускает маленького человечка на землю, он поворачивается к Лютику лицом, и бард наконец имеет возможность разглядеть его: это девочка девяти-десяти лет с ослепительно-белыми волосами, и сверкающими зелеными глазами. Она бесстрашно ухмыляется.
— Дядя Эскель, кто это?
— Это Лютик из Редании, — отвечает Эскель, взъерошивая ее испачканные сажей волосы. — Он наш новый бард. — Ведьмак склоняет голову, задумчиво глядя на Лютика. — Ты сказал, что учился в Оксенфурте.
Лютик кивает:
— Я изучал семь гуманитарных наук и окончил академию с отличием**.
— Ха, — хмыкает Эскель. — Что ж, я еще спрошу у твоего папы, но, похоже, у тебя будет новый наставник, детеныш, — он добавляет, обращаясь к Лютику: — Это Цири, дочь Белого Волка.
Глаза Лютика едва не вылезают из орбит. Он и понятия не имел, что у Белого Волка есть ребенок — слухов не ходило ни об этом, ни о том, есть ли у того супруга — но волосы Цири абсолютно такого же оттенка, и она держится как Белый Волк — спокойно и уверенно, даже будучи совсем маленькой. Что ж, как маленький волчонок, быстрый, ловкий и бесстрашный.
— Для меня было бы честью стать наставником принцессы, — говорит Лютик. Принцесса — лишь предположение: бард не уверен, что этот титул подходит дочери военачальника.
Цири хихикает:
— Я не принцесса, я — катастрофа.
— Так и есть, — с нежностью и терпением произносит Эскель. — Пойдем, искупаем тебя в горячих источниках перед ужином. Ты специально отыскивала самый грязный дымоход во всем замке?
— Я хотела быть готовой обнять дядю Ламберта, — пищит Цири, пока Эскель выпроваживает ее наружу. Эскель фыркает и качает головой.
— Спускайся в главный холл примерно через три часа, — бросает он через плечо, обращаясь к Лютику, и захлопывает за собой дверь. Лютик слышит его приглушенную речь: — Пойдем посмотрим, нет ли Ламберта на горячих источниках, детеныш.
Лютик остается один в прекрасной комнате в убежище Белого Волка, которая является откровенно лучше той, что была у него дома в Леттенхове.
Он медленно бредет в спальню, закрывая за собой дверь, и валится на кровать. Она очень удобная; матрас хорошо набит, а одеяла, сделанные из мягкой шерсти, имеют нейтральный коричневый оттенок, пусть и не поражающий воображение, но приятный глазу.
Он… не так представлял себе этот день. Он прошел чертовски лучше, Лютик не жалуется, но ощущение такое, будто его ударили по голове чем-то тяжелым. Ничто сегодня не прошло так, как этого ожидал Лютик, исключая необузданный ужас, испытываемый им. И даже так…
Белый волк и правда пугает, его золотые глаза, парные мечи и аура едва сдерживаемой опасности. Но он не заносил руку на Лютика, кажется, даже не собирался. Лютик довольно хорош в том, чтобы определять, когда люди заинтересованы в нем, и, насколько он может судить, Белый Волк не рассматривал его как возможного сексуального партнера. Что было немного нелестно, но гораздо более обнадеживающе. Ни один из людей сегодня не вел себя невежливо, исключая, может быть, Ламберта — которого, по видимому, скоро заобнимает до безобразия чумазая девочка, и это подсказывает Лютику, что тот скорее лает, чем кусается.
Так что все это… не настолько страшно, как ожидал Лютик.
По какой-то идиотской причине именно отсутствие надвигающейся опасности рушит стеклянное спокойствие и выпускает наружу панику, горечь и ярость, копившуюся в нем, наружу. Лютик переворачивается на живот, погружаясь лицом в мягкие коричневые одеяла и рыдает, слезы обжигают щеки и сокрушительные стенания вырываются из его горла. Через какое-то время, когда Лютик берет чувства под контроль, начинает казаться, что он разодрал голосовые связки до крови.
Он лежит, чувствуя себя опустошенным, будто все его эмоции были смыты слезами, и не осталось ничего, кроме ожидания. Некоторое время спустя, неожиданно для самого себя, Лютик погружается в сон.