Work Text:
Паша читает сообщение, в котором Ник сообщает о задержке рейса, и ему хочется материться, перевернуть нахрен кастрюлю с оливье, красиво, блять, нарезанным — специально для Романова старался, крошил эту картошку последние полчаса, да так, чтобы не как топором порубил, а ровно, кубиками, — курицу, ожидающую, пока её поставят в духовку, засунуть обратно в морозильник, достать из холодильника шампанское — элитное, блять, дорогое, заказанное заблаговременно, а не купленное в кэбэ у дома утром — культурно выпить и лечь спать, потому что, собственно, ну нахуя это вот всё.
nickpavlovich: Я ничего не могу сделать с этим, Паш
А Николай знает, за шестьсот или сколько там между ними километров Пашу чувствует. Пестель бы не удивился, узнай, что Романов в красивом зале ожидания в Шереметьево этом точь-в-точь улавливает Пашин порыв к погрому кухни. Сидит, ногу на ногу положив и устало откинувшись на спинку кресла, потому что за четыре дня конференции вымотался так, что ему бы сейчас не в душном аэропорту торчать и гадать, на сколько вылет отложили, а дома быть, желательно в Пашиных объятиях, и улыбается краем губ, получая пестелевское:
«Повезло тебе, Романов, что я тебя очень люблю»
Винить Романова во внезапном предпраздничном урагане в Москве — определённо хуйня, Николай, конечно, иногда смахивает и на бога, и на человека, способного влияние оказывать даже на погоду, но к нему претензий быть не может, и к авиакомпании, соблюдающей меры безопасности тоже. У Паши вообще претензий нет ни к чему и ни к кому — только к жизни вот такой, к случаю дибильному, который хорош для сюжета какого-нибудь новогоднего ромкома — его самолёт задержали, но он приехал к ней несмотря ни на что — а в реальности ерунда редкостная. Паша ждал, Паша наряжал ёлку, Паша готовил ужин, Паша отказался от приглашения к Муравьёвым-Рюминым (за это получил наречение предателя от Мишеля), чтобы всё романтично, первый совместный Новый год, как-никак, только они двое, кастрюля оливье, шампанское и курица по какому-то хитрому рецепту. Паша соскучился. Он изученное вдоль и поперёк так, что каждую морщинку знает, лицо романовское последние три недели только по видеозвонкам наблюдает, голос, тихий, глубокий, его самый любимый из всех голосов, слышит искаженным связью, он ночью по-смешному одеяло обнимает, потому что уснуть вот просто так, одному, получаться перестало. Издержки совместной жизни с человеком, который всегда и везде, который самый-самый, в котором каждая мелочь значима. И который почему-то миру этому нужен в той же степени, что Паше.
Духовка извещает о конце установленного времени, Паша противень вытаскивает и с отчаянием на часы смотрит: половина десятого, до Нового года два с половиной часа, а до Ника — теперь неизвестно сколько. Не думал, что, когда будет в отношениях, в серьёзных, с таким серьёзным-ответственным-пунктуальным Ником, под куранты будет сидеть один и пить, сам с собой чокаясь. Здоровья тебе, Пестель, в Новом году, счастья, любви побольше, и чтобы самолёты твоего муженька больше не задерживали.
К одиннадцати начинает бесноваться. Сообщений от Ника нет, в сети не появлялся с момента отправки прошлого, зато в общий чат Бестужев, уже, вероятно, Рюмкин, скидывает видео вытворяющего свои фокусы с переворачиванием бокала Серёжи. Паша жалеет даже немного, что приглашение от их компании не принял — быстрее бы Ник не прилетел, но Пестель не сидел бы один и себя не жалел, и роликов грустных на ютубе не смотрел, и о глубоком философском не задумывался.
Как новый год встретишь, так его и проведёшь, вспоминается с досадой пословица. Паша, конечно, не его бабушка, чтобы всю эту чушь фольклорную с назидательным содержанием за правду принимать, но начало года у него откровенно хуевенькое складывается.
Когда отбивает двенадцать, Паша не выдерживает — одевается и из квартиры выходит. Думает даже на Дворцовую поехать, но среди незнакомых, шумных и радующихся людей оказываться хочется меньше всего. Бродит по району, заглядывает в парк и улыбается мрачновато и удрученно в ответ людям, которые, проходя мимо, с Новым годом поздравляют всех налево и направо. По одиночке не ходит никто, сплошные компании, пары, семьи с детьми, все смеющиеся, с блестящими глазами; во всей этой суете, под навешанными между фонарями гирляндами, глаза у Пестеля, как он предполагает, тоже блестят, потому что жжёт их так, будто песка насыпали. Знал кто, что ли, что его посреди толпы весёлой вот так размажет грустью, ощущением собственной неуместности и, неожиданно, острым одиночеством.
«С новым годом», — пишет запоздало Нику. Не в сети по-прежнему, значит, или телефон разрядился, потому что забыванием подключить устройство к зарядке Романов грешил постоянно, или переведён в режим полёта. Паша хочет на второе надеяться.
«Жду тебя»
Возвращается в начале второго и шампанское всё-таки открывает — Новый год без Романова он пережил, а без бокальчика совсем никак, это исключительно во имя здоровых нервов и хорошего сна для. А потом непредвиденно в кресле в гостиной отрубается.
Пробуждение приходит резко, так, что Паша сначала даже думает, что не засыпал вовсе. Темнота в комнате прежняя, гирлянда на ёлке мигает том же режиме, в котором Пестель её оставлял, долго светясь и медленно угасая, только в шее тупая боль от неудобного положения — значит действительно спал. Хочет снова глаза закрыть и плевать на то, что утром не разогнётся, но ладонь на плече чувствует, широкую, с пальцами длинными, знакомую до резкого щелчка в голове. Ник.
— Приехал, — хрипит, усиленно моргая и пытаясь придать телу позу, будто он тут вообще не дрых минутой ранее, о чем речь, Нику показалось.
— Прилетел, — поправляет Романов и улыбается. Нежности в больших глазах столько, что у Паши внутри всё сжимается.
— На сколько задержали?
— Четыре часа. Сейчас начало четвертого, люди ещё с центра не разошлись.
Паша вместо ответа Ника разглядывает, цепляясь за изменения в лице: щетина небольшая, круги под глазами и волосы чуть отросшие — вроде и не так давно уезжал, теперь кажется, что всё время здесь был, а вон, всё равно по-другому выглядит немножко. И помятый весь.
А красивый, как всегда. Пусть и в темноте практически полной — огоньки гирлянды особо не помогают — пусть с неуложенными кудрями и усталостью за тёплой улыбкой. В каждой из этих черточек — Ник, родной и любимый, от складки между бровями до махровых носков, потому что мёрзнет постоянно.
— Скучал невозможно, — проговаривают одновременно, только Романов шепчет, а у Пестеля голос почти вызывающий.
Ник тянется вперёд, чтобы к Пашиному лбу своим прислониться.
— Мы отпразднуем ещё, да? — гладит шершавой ладонью Пашу по щеке.
— Из-за стола не выпущу, пока всё, что я наготовил, не съешь. Вон, худой как скелет со своими командировками стал.
Ник смеётся тихо, а Паша порывается заявить, что он, между прочим, на полном серьёзе, но только приподнимает чуть голову и улыбку романовскую сцеловывает ласково.
Отпразднуют, и вдвоём, и с компанией, а то Мишель их в тетрадочку запишет и больше звать не станет. Паша, шею чужую обнимая, думает что год пройдёт хорошо — потому что Ник.