Work Text:
Well you don't like, don't like the way I walk
And you don't like, don't like the way I talk
You criticise about me endlessly
Logic defies how you get stuck with me
And you complain about the clothes I wear
And you explain there's other boys out there
You complain my car makes too much noise
And you cry I'm always out with the boys
Whoa whoa
I give up little darling
Yeah no matter what I do, well and you know it's true
Ain't good enough for you.*
— Ты хочешь взять его в группу только потому, что спишь с ним! — раздраженно произносит Шнайдер из-под своей ударной установки, где он что-то настраивал последние двадцать минут или около того.
После этого заявления наступает зловещая тишина, прежде чем барабанщик понимает, что что-то не так, и его голова наконец-то появляется из-за своего инструмента. Он все еще выглядит раздраженным, но теперь эта эмоция — к глубокому удовлетворению Рихарда — сменилась чем-то подозрительно похожим на страх. О да, лучше бы этот придурок испугался до смерти. Если подумать, то лучше бы он сейчас вышел из подвала, который они используют для репетиций, вместо того, чтобы отстать от своей полуразобранной ударной установки и уставиться на него с немым удивлением. Это, конечно, если он хочет сохранить все свои кости и зубы в целости и сохранности.
— Я что? — спрашивает Рихард, улыбаясь своей очень фальшивой, но очень любезной улыбкой барабанщику, который, кажется, теряет свою уверенность с удивительной скоростью.
— Черт, — бормочет Шнайдер почти под нос и отводит глаза в сторону. — Слушай, я не хотел...
Он прерывается, немного неуверенно, когда Рихард аккуратно затягивается сигаретой, а затем поворачивается к нему лицом, скрестив руки на груди.
— Нет, Шнайдер, продолжай, — призывает он, сжимая кулаки так сильно, что хрустят суставы. В напряженной тишине, установившейся в комнате, этот звук звучит угрожающе. — Рассмеши меня.
Шнайдер смотрит на него со смесью ощутимой нервозности, остатков раздражения и совсем немного смущения, затем сглатывает и качает головой.
— Слушай, мне очень жаль, ладно? — наконец говорит он.
Когда Рихард покидает свое место у маленького подвального окна и медленно идет к барабанной установке Шнайдера, засунув кулаки в карманы джинсов, воздух вокруг барабанщика накаляется, к большому удовлетворению Рихарда.
— Слушай, не будь дураком, а? — Шнайдер переводит взгляд с лица Рихарда на его кулаки. В его глазах гораздо меньше веселья, чем в голосе. — Не сходи с ума из-за какой-то глупой шутки!
Рихард ничего не говорит, просто продолжает идти.
— Рихард! — восклицает Шнайдер, недоумевая. — Ты же не серьезно...
— С кем я сплю, — прерывает его Рихард, его голос звучит медленно и угрожающе тихо, а после тычет пальцем в грудь барабанщика. — Это не твое собачье дело.
Глаза Шнайдера опускаются на руку Рихарда, затем возвращаются к его лицу, широко раскрытые. Он все еще выглядит так, как будто не может понять, что происходит, но понимание наконец-то начинает приходить. Хорошо. Потому что Рихард не в настроении шутить, совсем не в настроении, черт возьми. Особенно когда эти шутки касаются его личной жизни. Особенно когда он сыт по горло упрямством Шнайдера. Формально, они еще даже не создали группу, а разногласий уже столько, что иногда кажется, что ее пора распустить к чертовой матери. Разогнать их всех.
— Ты понял меня? — спрашивает он, изо всех сил стараясь сдержать свой гнев внутри.
Он не трогает Шнайдера, хотя ему очень хочется схватить его за футболку и трясти изо всех сил. Разумная часть его личности, которая, к счастью, все еще контролирует себя, знает, однако, что в тот момент, когда он сделает хоть движение, начнется настоящее дерьмо. Шнайдер, скорее всего, отшвырнет его, и тогда их ждет совершенно ненужная — и очень глупая — драка.
— Да, — наконец отвечает барабанщик.
К своему удивлению, Рихард замечает, что на его щеках начинает проступать слабый розовый румянец, и это было бы довольно забавно, если бы Рихард не был так заведен.
— Хорошо, — говорит он и убирает руку, засовывая ее обратно в карман. — И поскольку я, очевидно, должен объяснить свои мотивы, — продолжает он, артикулируя каждое слово. — Я хочу, чтобы Пауль был в этой группе, потому что нам нужен еще один гитарист. А еще нам нужен кто-то, кто хорошо продюсирует музыку, кем, как оказалось, Пауль тоже является. Что касается секса с ним, — Рихард делает паузу, получая злобное удовольствие от того, что Шнайдер на мгновение отводит глаза от его откровенного выбора слов. — Мы можем заняться им в любой день недели, не создавая группы и не спрашивая твоего мнения.
— Как скажешь, — Шнайдер издал покорный вздох и вернулся к настройке своей ударной установки, создавая иллюзию занятости, но, похоже, испытывая облегчение от всего этого. — Я просто пытался донести до вас, что это будет та еще заноза в заднице, если мы вдруг будем работать с ним. Я не говорю, что он плохой гитарист, плохой технарь или что-то в этом роде, или даже плохой человек, я говорю, что я так сыт по горло им и всем, что с ним связано, что я не уверен, что смогу терпеть его еще дольше.
— Что ж, придется, — ворчит Рихард, поворачиваясь спиной к несносному барабанщику. — Потому что он в группе.
— Он даже не согласился присоединиться, насколько я знаю! — Шнайдер в ярости встает из-за своих барабанов.
— Это просто вопрос времени.
Рихард берет свои сигареты с подоконника и чехол для гитары, прислоненный к стене.
— Но с ним пиздец как трудно работать, ради бога! — умоляет Шнайдер.
На этот раз Рихард показывает пальцем на себя, стоя уже в дверях.
— Да, я заметил, знаешь ли. Он все еще нужен нам, так что я готов время от времени идти на некоторые жертвы.
— Посмотрим, как ты будешь рассуждать через несколько лет, — закатывает глаза Шнайдер. — Куда ты?
— Сваливаю, — огрызнулся Рихард.
— Но мы должны начать через десять минут.
— Да насрать!
— Когда ты вернешься?!
— Завтра!
— Рихард, черт бы тебя побрал!
— Отъебись! — Рихард погрозил ему пальцем и захлопнул дверь их импровизированной студии.
— Засранец! — раздается из-за двери.
***
— Что на тебя нашло? Шнайдер сказал, что ты чуть не открутил ему голову, — голос Тилля звучит на кухне вместе с приглушенными голосами из телевизора из соседней комнаты.
— А Шнайдер не сказал почему, а?
Одно только воспоминание об их утренней перепалке до сих пор выводит Рихарда из себя настолько, что он откладывает нож, которым нарезал овощи, и жестикулирует в абсолютно раздраженной манере, хотя никто на него даже не смотрит.
— Сказал, что у вас двоих разные мнения о Пауле.
— Ублюдок! — Рихард хмыкает, качает головой и возобновляет нарезку.
— Нет?
— Да. Но он вбил в свою тупую голову, что я хочу взять его в группу только потому, что я сплю с ним, черт возьми! Конечно, у меня немного сорвало крышу.
Тилль только дружелюбно хихикает.
— Жаль, что я не видел весь этот разговор. Должно быть, это было забавно.
— Вы репетировали?
— Ты шутишь?! Нам не хватало не одного, как это обычно бывает, а двух гитаристов. Шнайдер и Олли все-таки немного поиграли, а потом мы просто отказались от этой идеи и пошли пить пиво.
— Как ты думаешь, он согласится?
— Кто? Шнайдер?
— Пауль, — вздыхает Рихард, уже бесчисленное количество раз за последние несколько недель желая, чтобы с этим человеком было хотя бы немного легче найти общий язык в вопросах, в которых они не согласны друг с другом. — Ты ведь не против него?
— Нет, он просто замечательный. Если бы я был против, ты бы давно об этом знал и по несколько иным причинам, — Тилль снова усмехается, на этот раз скорее злобно, чем весело. — Я бы не позволил, чтобы моего младшего брата от другой матери трахал придурок.
Рихард не может не закатить глаза, не произнести тихое "ублюдки" и не пожелать, чтобы его потенциальные коллеги по группе наконец-то оставили эту скользкую тему его отношений с Паулем, но, похоже, ему лучше привыкнуть к этому, если они действительно хотят оказаться вместе в одной группе. Что ж, Тилль, по крайней мере, всегда отличался от других. Он не упускает случая время от времени подразнить Рихарда, но — слава небесам — кажется, что он относится к ним серьезно и не вмешивается в то, что его не касается. За эти годы Тилль стал для него единственным убежищем, куда он прибегает, когда с Паулем возникают проблемы. Не то чтобы их было много, но Рихард, безусловно, ценит тот факт, что есть хоть кто-то, с кем можно поговорить об этом, если дела пойдут плохо.
— Я имею в виду, что не могу понять, почему он так долго принимает решение, — говорит Рихард через некоторое время.
— Ну, у него есть своя группа, по крайней мере, технически.
— Но она обречена, или будет обречена в любом случае. У них нет будущего.
— Не так-то просто отказаться от того, что у тебя было много лет и что было достаточно успешным. Дай ему время, Рихард. Он не дурак, я уверен, что он поймет, что для него лучше.
— Я ненавижу тебя и этот твой тон мудрого магистра Йоды, — обиделся Рихард, правда, добродушно. Потому что, на самом деле, он просто обожает Тилля за это.
— Ага, я заметил. Кроме того, когда Пауль согласится...
— Так ты действительно веришь, что он согласится?
— Ага. И когда он согласится, я думаю, будет гораздо легче убедить Флаке тоже присоединиться. У него не будет выбора. Я надеюсь на это.
— Даже не начинай! — Рихард снова закатил глаза. Переубедить Пауля было нелегко, а что касается Кристиана... это, вероятно, будет сущим кошмаром, если только Пауль просто не потащит его за собой. — Давай делать все постепенно.
— Ну, по крайней мере, у тебя больше возможностей повлиять на Пауля, чем у всех нас.
На этот раз Рихард не просто закатывает глаза. Настало время тяжелой артиллерии, и он бросает кухонное полотенце в ту сторону, откуда доносился голос Тилля.
— Да пошли вы все, серьезно! Было бы больше пользы, если бы ты применил этот свой мудрый тон, чтобы убедить Пауля присоединиться!
— Я так и сделал, и он сказал, что подумает. Может, теперь твоя очередь применить что-нибудь другое, — утвердительно заявляет Тилль из комнаты, заставляя Рихарда ругаться и снова закатывать глаза, пока он колдует над плитой, готовя ужин.
Полотенце, которое он швырнул в Тилля, летит обратно.
— Я вас всех ненавижу, — бормочет он себе под нос. — Правда, искренне ненавижу.
Но он все равно улыбается, причем довольно глупо.
***
— О, твою мать!
Это Пауль, и его ругательство, конечно же, направлено на Рихарда, но на этот раз, в отличие от многих других случаев, оно лишь заставляет того ухмыляться шире. Потому что дело вовсе не в музыке, не в игре, не в том, как человек должен выполнять свою работу. Просто в этот самый момент они закрываются в кабинке туалета одного из берлинских ночных клубов, бедра Рихарда плотно прижаты к заду Пауля, а одна из рук Рихарда крепко сжимает чужую промежность. Его губы охватывают шею Пауля, кончик носа касается щетины на его челюсти, язык время от времени проводит по серебряной сережке. Когда он чувствует, что плоть в его руке становится заметно тверже, он не может сдержать победного — и немного злого — смешка.
— Но прошло уже так много времени. Я хочу тебя, — шепчет Рихард, ощущая собственное горячее дыхание на коже Пауля, слыша тихий, почти беспомощный стон, чувствуя, как бедра Пауля подаются вперед навстречу его руке. Он сглатывает, лихорадочно целует его щеку, спазматически сжимает пальцами быстро твердеющий член Пауля, упираясь тазом в его задницу. — Я так хочу тебя.
На этот раз Пауль стонет достаточно громко, его ладони ложатся на тыльную сторону бедер Рихарда. Оба они находятся в довольно отчаянном состоянии, и почему-то осознание того, что желание Пауля совпадает с его собственным — до смешного — согревает сердце.
— Но не здесь, ради бога, — голос Пауля хриплый и чуть дрожащий. — Не сейчас...
— Когда?
Поцелуй в ключицу Пауля — как раз там, где расстегнуты верхние пуговицы его черной рубашки — и тот начинает цепляться за бедра Рихарда изо всех сил.
— Сегодня вечером? — выдыхает он, потираясь о пах Рихарда.
— Хорошо.
Рихард беспомощно прижимается лбом к плечу Пауля. Он не может больше выносить поддразнивания этого маленького ублюдка.
— У тебя? У меня?
— У тебя, Тилль в последнее время ночует у меня.
Пауль издает звук — что-то похожее на смесь гула согласия и бульканья задыхающегося человека — и внезапно извивается в объятиях Рихарда. Затем он прижимает его к стене и целует с такой силой, что на несколько ударов сердца даже отчаянная потребность Рихарда сменяется головокружением. Раздается клацанье зубов, внезапное жжение в верхней губе и краткое движение мокрого, скользкого языка Пауля во рту — и все, он исчезает, дверь кабинки громко хлопает за ним.
Рихард еще некоторое время просто стоит, переводя дыхание и ожидая, когда сердце перестанет бешено колотиться в ушах. Он облизывает губы — верхняя слегка пульсирует, вкус Пауля все еще остается у него во рту и смешивается с характерным соленым привкусом крови на языке. В его нижних частях тела тоже пульсирует — гораздо сильнее и неприятнее — но Рихард изо всех сил старается не обращать на это внимания, резко потирая лицо обеими ладонями и молча приказывая своему члену успокоиться. Он не хочет трогать себя сейчас, нет. Он прибережет все это для вечера. Он прибережет все это для Пауля.
***
"И так может быть всегда, когда нам захочется, если мы окажемся в одной группе", — мечтательно размышляет Рихард и целует плечо Пауля, блаженно забывая о том, что такой ход рассуждений опасно близок к тому, на что намекал Шнайдер на днях.
Его глаза закрыты, а дыхание спокойное и ровное. Ему нравится это тепло между их телами, нравится то, что они так тесно прижаты друг к другу. Он всегда шутил, что Пауль — приставучий придурок, раз так любит все эти объятия, но на самом деле он просто помешан на тех моментах после секса, когда Пауль становится расслабленным и сонным и позволяет ему обнимать себя так крепко, позволяет ему целовать его так медленно, позволяет ему гладить и ласкать его кожу до умопомрачения.
Что ж, возможно, Шнайдер не совсем ошибается, предполагая, что существенным мотивом навязчивого желания Рихарда заполучить Пауля в группу является то, что ему действительно нравится их секс. Однако Шнайдеру, конечно, не обязательно знать об этом.
— ...скорее всего, порвем друг другу глотки, — тихо хихикает Пауль, и звук его голоса вырывает Рихарда из сонной задумчивости о преимуществах и удовольствии от постоянного присутствия Пауля рядом с ним.
— А?
— Я хочу сказать, что если мы с тобой окажемся в одной группе, то, вероятно, скорее порвем друг другу глотки, чем дойдем до всех этих трогательных вещей.
— Как ты узнал, о чем я думаю? — спросил Рихард, немного растерявшись.
— О чем ты думаешь? — Пауль поворачивает голову, чтобы одарить его веселым взглядом.
— О том, чтобы оказаться в одной группе.
— Ты говорил вслух, идиот, — хмыкает Пауль, но его голос звучит удовлетворенно и ласково, почти снисходительно. — И, кроме того, это единственное, чем ты донимал меня в последнее время.
— Дерьмо, — тихо смеется Рихард, опуская голову обратно на подушку.
— Не можешь думать ни о чем, кроме как втянуть меня в свою группу, да?
— Конечно, не могу! Потому что ты тратишь чертову уйму времени, чтобы решить какую-то мелочь!
В ответ Пауль издает тихий вздох и перекатывается на спину, поворачиваясь в объятиях Рихарда так, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. Его взгляд выглядит изучающим, но в то же время ласковым.
— Но для меня это не мелочь, Рихард, — мягко говорит он. — На самом деле, это довольно важно.
— Да, да, но...
Рихард переворачивается на спину и сосредоточенно сжимает переносицу. "Боже", — тихо молится он, — "не дай мне все испортить. Пожалуйста. Потому что ты знаешь, что он мне нужен."
Ему трудно подобрать нужные слова, потому что общение с Паулем почему-то иногда напоминает ему колебание маятника. В один момент они настолько созвучны друг другу, что слова почти не нужны; а затем наступает момент, когда передать самые простые вещи кажется совершенно невозможным, как будто они говорят на разных языках. Проклятье, как будто они живут на разных планетах!
— Слушай, я знаю, — вздыхает он, глаза по-прежнему закрыты. — Я просто не могу понять, почему ты так упорно продолжаешь держаться за Feeling B.
Он бросает взгляд в сторону Пауля и видит, как тот слегка пожимает плечами.
— Я имею в виду... давай посмотрим правде в глаза, у этой группы нет будущего. Ты был довольно известен, верно, но это было в стране, которой больше не существует. Ее время прошло, Пауль. Алёша уже слишком стар для этого, так что, да, возможно, это его последний шанс на успех, но ты ещё молод. И ты можешь добиться большего. Мы можем добиться большего.
Долгое время Пауль вообще ничего не говорит, только задумчиво смотрит в пространство.
— Шнайдер, должно быть, вне себя от злости, раз ты хочешь взять меня в группу, — говорит он наконец, когда Рихард потерял почти всякую надежду услышать хоть что-нибудь на эту тему.
— Ну, это точно, — усмехается он, вспоминая вытянутое лицо барабанщика каждый раз, как только он слышит имя Пауля. — Что ты с ним сделал?
— Ну, я его иногда доставал. Просто ради прикола, знаешь. Он хороший барабанщик, кстати. И неплохой парень, так что я делал это в основном для того, чтобы позлить его.
Рихард не может удержаться от того, чтобы не хмыкнуть и не закатить глаза.
— Знаешь, я просто не могу взять в толк, как тебе — такому, какой ты есть — удалось прожить столько лет и каким-то образом сохранить все кости в своем теле в целости и сохранности. Не хочешь поделиться секретом?
— Должно быть, я очаровываю людей до безумия, — Пауль улыбается своей фирменной улыбкой, такой белой, открытой и блестящей; той, которая создает озорные танцующие искорки в глубине его глаз; той, от которой трудно отвести взгляд; той, от которой невозможно не улыбнуться в ответ.
Ну, ничего себе, думает Рихард, в бессчетный раз становясь жертвой этого завораживающего блеска.
— До возбуждения, я бы сказал, — бормочет он.
— Ты о себе? — самодовольно ухмыляется маленький шутник.
— Пауль, мать твою, ты можешь хоть раз в жизни быть серьезным? — спрашивает Рихард, качая головой, как бы отрезвляя себя, но все равно не может скрыть своей широкой ухмылки.
— Да!
— Тебя не беспокоит, что Шнайдер держит на тебя обиду?
— Вовсе нет, — фыркнул Пауль. — Он держит ее годами, я точно могу с этим жить.
— Тогда что беспокоит? Что заставляет тебя так долго тянуть с решением? Ты всегда хотел славы, ты отлично продюсируешь, ты не против поиграть со мной, насколько я знаю, тогда в чем проблема?
— Просто я не могу представить, что мы с тобой будем находиться в замкнутом пространстве слишком долго. Зная, как мы взаимодействуем...
— Трахаемся?
— Не, это точно не проблема, — смеется Пауль. — Я говорю о музыке, у нас всегда разные мнения, и чем больше мы работаем вместе, тем более противоположными они становятся. Ты говоришь "черное", я говорю "белое". Я хочу на север, к Остзее, а ты мечтаешь о Калифорнии. Ты пьешь свой кофе черным, а я хочу, чтобы в него добавили молоко и сахар...
— То есть, по сути, это все та же причина, по которой Шнайдер не хочет видеть тебя в группе, но теперь все дело во мне?
— Ну... — Пауль заметно замялся, а затем издал тихий смешок. — Разве я когда-нибудь донимал тебя просто так? Я лично думаю, что каждый раз это было оправдано.
— Мне напомнить тебе обо всех случаях, когда ты поступал еще хуже? Самый последний из них — сегодняшний, когда ты возбудил меня и просто ушел? — спрашивает Рихард, изображая обиду, но несколько смягчая ее рукой на голом бедре Пауля, которая время от времени поглаживает его кожу.
— Это совсем другое, — улыбается он. — Но проблема остается...
— Ну, да, но нам все равно хорошо вместе, да? Пауль, ты мне нужен там, серьезно. Ты нужен мне в этой группе. Если это будешь не ты, нам придется искать кого-то, кто займет это место, и я не исключаю, что, возможно, есть такой человек, который подходит под все требования, но у нас, вероятно, уйдут годы, чтобы найти его. И я не хочу никого другого, я хочу тебя. Это наша химия. Пауль? Пожалуйста. Слушай, я практически умоляю тебя, не будь таким бесчувственным мудаком.
Рихард замолкает, внезапно осознав, что только что произнес чертову речь. Он отводит взгляд, а затем хмыкает. Ну, и черт с ней. Он умоляет Пауля, как это ни смешно. Что еще более нелепо, он прекрасно понимает, о чем говорит Пауль, в том, что касается их взаимодействия, а это значит, что, да, они будут спорить. Много. Возможно, обо всем, потому что другого выхода, очевидно, нет. Но — упрямый идиот, какой он есть — он все еще верит, что эта комбинация — лучшее, что только может быть. Ему нужен Пауль. Так что мольба, вероятно, оправдана, учитывая обстоятельства.
— Пауль? — вздыхает он.
— Я скажу тебе утром, хорошо?
И вот теплые руки обхватывают Рихарда, такие же горячие, как и объятия, которые они ему дарят; вот нежное дыхание Пауля, приникающее к его шее; вот его мягкие, почти слишком целомудренные поцелуи; и нет, Рихард сейчас не может вынести ничего другого.
Сдаться кажется ему единственным выходом, поэтому он обхватывает Пауля руками, прижимаясь к его обнаженному стройному телу, и зарывается носом в копну его взъерошенных волос. От него пахнет сигаретным дымом, потом, каким-то дешевым одеколоном и, конечно же, самим Паулем. Проводя кончиками пальцев вдоль позвоночника Пауля, Рихард даже не пытается подавить непроизвольную улыбку, когда его осеняет внезапное озарение: может быть, в конце концов, есть способ если не полностью избежать, то как-то смягчить неизбежно возникающие споры.
— Ты приставучий придурок, — шепчет он удовлетворенно и довольно ласково.
— А ты, похоже, и не возражаешь, — огрызается Пауль, прижимаясь еще ближе, просто назло.
Но он прав. Рихард точно не возражает.
***
Утром его разбудило ощущение, что что-то нежно, но настойчиво трется о его пах. Должно быть, еще рано — по крайней мере, для него, учитывая, что они заснули поздно — потому что ему трудно даже открыть глаза, не говоря уже о том, чтобы понять, что именно происходит. Однако это постоянное движение по голой коже приятно, поэтому Рихард слегка раздвигает ноги и позволяет себе продолжать балансировать на грани сна. Он окутан теплом и мягкостью, поэтому наслаждается ощущениями, позволяя им проникать в него по мере того, как он приходит в себя: ощущение постельного белья на боку и плече, воздушная пухлость подушки под щекой, гладкость теплой кожи под ладонью.
Рихард сжимает ее, слабый от сна, чувствуя, как двигаются кости и мышцы. Через некоторое время он различает мягкое дыхание Пауля, тихое, но несколько неровное. Еще через некоторое время его собственное дыхание тоже учащается, как бы подражая дыханию Пауля. Через какое-то время бедра Рихарда по собственной воле начинают подаваться вперед, и он трется своей уже полностью сформировавшейся эрекцией о бедро Пауля. К этому моменту руки Пауля уже во всю орудуют над ним, пробуждая его, приводя в полное сознание; ладони растирают его кожу, кончики пальцев порхают по его чувствительным местам, щекоча, сжимая, лаская.
Ощущения настолько сильны, что Рихард едва справляется с ними, и поток эмоций вырывается из его рта в виде длинного, гортанного стона. Еще один толчок, и он неуклюже тянет Пауля на себя, раздвигая ноги, чтобы не нарушить чудесный контакт своего члена с телом Пауля. Он и не нарушается, но теперь вместо бедра Рихард чувствует гладкое, горячее, твердое прикосновение плоти Пауля к своей, и он двигает бедрами в поисках большего трения. Его губы мягко смыкаются, и следующий стон, который он издал, был украден губами Пауля. Пауль тоже стонет, очень тихо, едва слышимые звуки, которые он издает, синхронизируются с движениями его бедер, и вибрация его губ сводит Рихарда с ума. Когда он наконец открывает глаза, то видит бледно-розовое пятно света восходящего солнца на противоположной стене и рассеянно замечает, что сейчас, должно быть, еще совсем рано.
— Ты ненасытный маленький гаденыш, — выдыхает Рихард в уголок рта своего любовника, чувствуя колючее прикосновение его щетины.
Пауль только смеется, звуча совершенно пьяно. Огонь в паху Рихарда, усиленный сухим трением, распространяется по всему телу, и он неловко бьет ногами по одеялу, лишь наполовину преуспев в том, чтобы спутать его где-то вокруг их коленей.
— Не останавливайся, — прохрипел он, позволяя своим рукам крепко сжимать маленькую задницу Пауля. — Ох, черт, только не останавливайся, Пауль.
Пауль, к счастью, не имеет ни малейшего намерения этого делать, продолжая извиваться, выгибаться и насаживаться на уже истекающий член Рихарда, заставляя его, наконец, согнуть ноги в коленях, а затем обхватить ими бедра своего любовника, притягивая его еще ближе.
— Блять, — хрипит он. — Блять, Пауль, ты такой хороший. Такой замечательный.
Нехарактерно для него самого, но в это утро Паулю не хватает слов, он лишь невнятно мурлычет что-то и периодически мычит в губы Рихарда, поэтому тот дает волю своему языку и продолжает говорить.
— Скажи "да", — бормочет он в рот Паулю, прижимаясь к нему, притягивая Пауля за бедра и одновременно приподнимая таз, встречая каждый следующий толчок. — Скажи "да", Пауль. О, блять, пожалуйста... скажи это.
Со шлепком и смехом Пауль оставляет его губы в покое и наконец смотрит на него сверху вниз, и тут, похоже, остатки здравомыслия Рихарда исчезают. Потому что никто не может устоять перед этой бесстыдной, озорной ухмылкой; а если кто-то и может, то это точно не Рихард, в любом случае. Не сегодня. И, наверное, никогда.
— Скажи "да", — произносит Рихард, не в силах оторвать взгляд от глаз Пауля, его хриплый голос дрожит и хрипит. — Пожалуйста, Пауль... и, черт возьми, не останавливайся.
— Это звучит так, будто ты делаешь мне предложение, знаешь ли, — радостно выдыхает Пауль в ответ, облизывая губы. Это действие выглядит настолько непристойно, что Рихард не выдерживает и на мгновение закрывает глаза.
— Да... то есть, нет, но... ах, черт! — ругается он и издает протяжный стон. — Неважно, мне все равно... просто скажи "да", Пауль.
— Ну, да? — послушно говорит Пауль и наклоняется ко рту Рихарда, чтобы заглушить последующую череду новых "да". — Теперь ты доволен, одержимый маньяк? — спрашивает он, а затем впадает в приступ почти истерического, тихого смеха, закрывая глаза и прижимаясь лбом к лицу Рихарда.
Рихард не может не сделать то же самое, смех Пауля так заразителен, и когда он кончает вскоре после этого, он кончает, смеясь и совершенно убежденный в том, что впереди у них не может быть никаких серьезных разборок. Не тогда, когда они могут держаться друг за друга и смеяться вот так. Все будет хорошо, он уверен. Нелегко, может быть, но все же хорошо.