Chapter Text
We were eternal back in those days
But now we are memories
They hide us away
We were the only ones
Never forget, those fallen heroes
Never again...'*
2003 год, где-то над Германией.
Когда все это произошло? Когда наступил тот решающий переломный момент, после которого все полетело к чертям собачьим?
Задается вопросом Пауль, закрывая глаза и прислушиваясь к неуклонно нарастающему реву двигателя самолета. Прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз осмеливался задавать себе подобные вопросы, и он точно не может сказать, что особо рад снова погрузиться в эту бездну. Однако на этот раз он ничего не может с этим поделать, из-за чего чувствует себя загнанным в ловушку зверем — он прикован к своей судьбе ремнем безопасности.
В памяти всплывает только один момент — по иронии судьбы, момент, когда впервые было произнесено слово "люблю". Смогли бы они избежать всего того ада, который разразился после этого, если бы не позволили этому случиться? Где бы они были сейчас, если бы позволили своим чувствам друг к другу остаться на уровне случайного секса по обоюдному согласию, в котором нет ничего, кроме простого физического удовлетворения? Можно ли было тогда вообще не говорить друг другу этих слов?
Но это всего лишь тоскливые размышления. Слова уже сказаны, и нет возможности изменить события, которые уже привели к своим последствиям. Или нет? Может быть, еще есть шанс каким-то образом их не произнести? Забыть о них, как будто он их никогда не слышал?
Глубокий вздох вырывается из уст Пауля, когда он задается вопросом, действительно ли это и есть цель его визита. До встречи с Рихардом лицом к лицу осталось всего несколько часов, но он до сих пор не решил, что именно он собирается ему сказать. Теперь, после дней, недель, месяцев молчания. Такого комфортного, безопасного молчания, которое никому не могло причинить вреда. По крайней мере, не больше, чем они оба причинили своими словами.
— Вы должны разобраться в этом между собой.
Именно это сказал ему Шнайдер пару месяцев назад, навестив Рихарда в Нью-Йорке. То же самое Тилль говорил всего несколько недель назад, добавив, что еще ничего не решено. И что единственные люди, которые могут все исправить — это он и Рихард.
Однако легче сказать, чем сделать. Осталось совсем немного, размышляет Пауль. Что могут исправить незнакомцы? Ведь именно ими они и были на протяжении многих лет — просто незнакомцами — так откуда им знать, что они должны уладить? Только какое-то неуловимое, непонятное "это".
К счастью, у Пауля впереди долгий перелет и достаточно времени, чтобы найти ответ. Когда они поднимаются достаточно высоко, неприятная тряска самолета наконец стихает, и тихий писк сообщает пассажирам, что теперь они могут отстегнуть ремни, и Пауль без промедления делает это. По какой-то причине он действительно чувствует себя так, как будто ремень безопасности был пристегнут к электрическому стулу, а сам он — несчастный каторжник, ожидающий удара молнии, а не респектабельный гражданин Германии на трансатлантическом рейсе, направляющемся в Нью-Йорк.
То, к чему невольно уносит его сознание, кажется, произошло так давно, что он с трудом может вспомнить события той судьбоносной ночи. На самом деле прошло не так уж много времени, всего чуть больше четырех лет, но за столь короткий срок многое изменилось так радикально, что это начинает казаться скорее плодом его воображения. Однако есть еще несколько воспоминаний, которые настолько ярки, что могли бы быть буквально выжжены в памяти Пауля. Он точно не сможет забыть это тошнотворное чувство паники до конца своих дней. И все же, как бы тревожно это ни было, какая-то часть его души очень рада, что это воспоминание сохранилось — по крайней мере, это дает ему уверенность в том, что он больше никогда не совершит подобной глупости; он усвоил урок.
1999 год, Америка, тур Family Values.
Все это было слишком громким, слишком ярким и слишком жарким. От запаха пиротехники ему хотелось вырвать себе внутренние органы, и казалось, что сердце бешено стучит прямо в горле, иногда замирая, что еще больше нервировало Пауля. Было трудно дышать, как будто весь кислород был выжжен из воздуха, а его зрение внезапно стало размытым и тусклым, что только усилило его панику. Все, что ему было нужно, это выбраться из этого чертового замкнутого пространства, которым была гримерка, пытался убедить себя Пауль, глотнуть свежего воздуха и найти кого-нибудь, кто наверняка знает, что делать. Он потянулся к дверной ручке, но его конечности были словно набиты ватой, а движения и зрение были настолько нескоординированными, что он чуть не упал. В последний момент ему удалось восстановить равновесие, и вместо того, чтобы сильно удариться об пол, он просто плавно опустился на него, прижавшись спиной к стене, а его рука соскользнула с ручки двери гримерки.
У него кружилась голова, комната начала вращаться вокруг него, вызывая еще большую тошноту, чем до этого, но, как ни странно, его мысли оставались довольно ясными. По крайней мере, достаточно ясными, чтобы напугать его до смерти, поскольку они привели Пауля к выводу, что он, скорее всего, умрет прямо здесь. Какой идиотский способ умереть, правда. Он должен был догадаться, что лучше не употреблять спиды, запивая их текилой, а потом еще и отрываться до последних сил на сцене. Ради всего святого, о чем он только думал? Он всегда гордился тем, что знал, что и когда принимать. И сколько. В его планы никогда не входило вот так взять и умереть.
В кружащемся вокруг него лабиринте Пауль попытался успокоиться и перевести дыхание, но все, что ему удалось сделать — это несколько неглубоких вдохов. Этого явно было недостаточно, и он задыхался, задыхался и задыхался, хватая воздух, содрогаясь от неровных ударов собственного сердца.
Следующее, что Пауль смог вспомнить относительно хорошо, это то, что он склонился над унитазом, потея, дрожа и качаясь, и кто-то крепко обхватил его за талию. Тогда он не знал, что это был Рихард. В тот момент ему показалось, что сам ангел-хранитель спустился с небес и тянет его обратно к жизни, и Пауль отчаянно цеплялся за обхватившую его руку.
Потом были люди, много людей, суетившихся вокруг, но ему казалось, что все это ему снится. Он помнит, как со странным спокойствием подумал, что если он действительно умер, то паниковать уже бесполезно. Кроме того, его буквально окутывало что-то успокаивающее, так что он не особо возражал. По крайней мере, на некоторое время, пока очередная волна ужаса не захлестнула его, заставив снова прижаться к своему ангелу-хранителю, который медленно принимал облик его коллеги-гитариста и давнего партнера. Ему было все равно, кто это был, точно не тогда. Важно было лишь то, что его запах успокаивал, а его прикосновение было надежным и защищающим. Он уверял его, что все будет хорошо, так же как и постоянный тихий шепот в его ухо, даже когда все остальные голоса стихли.
И тогда это случилось в первый раз, это первое "Я люблю тебя". Тихое, приглушенное и отчаянное.
И тут Пауль заметил, что его лицо вдруг стало мокрым, но он не мог сдержать слез, текущих по щекам. У него не было ни малейшего представления о том, почему он плачет, и не было сил подавить слезы. Все, что он мог делать, это цепляться за ткань сценического костюма Рихарда, почему-то зная, что так он точно будет в безопасности.
Где-то над Атлантикой. Стюардессы по-прежнему не принесли сок.
Пауль выглядывает из маленького овального иллюминатора, но все, что он видит внизу — это огромное поле безупречно белых, освещенных солнцем облаков.
С этих слов, торопливо произнесенных Рихардом прямо ему в ухо, все и началось, и после этого стало так легко повторять их снова и снова, словно это вошло в привычку. И все же, привычка или нет, Пауль очень хорошо помнит, как заколотилось его сердце, когда он услышал это простое маленькое признание позже, когда он был достаточно в сознании, чтобы осмыслить его. И какой интимной была атмосфера. Она была настолько осязаемой, что он буквально чувствовал вкус этой близости на самом кончике своего языка, который он просунул в рот Рихарда, как делал это много раз до этого. Ему нравилось думать, что в мире не существует ничего, кроме них двоих, прижавшихся друг к другу под звездным небом и окруженных вековыми соснами, которые делились своим теплом, дыханием и поцелуями.
Даже сейчас какая-то часть его души желает, чтобы все снова было так же просто — деревянная терраса, освещенная луной, прохладный, но нежный ветерок, ерошащий его волосы, теплые губы Рихарда на его губах, шепчущие "люблю".
Однако этого никогда не произойдет, и Пауль это знает. Он делает глубокий вдох, закрывает глаза и вытягивает ноги, его колени тут же отзываются еще одной легкой, тупой болью. Его пальцы начинают выстукивать беспорядочный ритм на одном из подлокотников, и он не без опасения задается вопросом, как у них с Рихардом все сложится на этот раз.
2003 год, Нью-Йорк.
События, о которых Пауль помнит довольно смутно, Рихард помнит так ясно, как будто они произошли четыре дня, а не четыре года назад. Однако его чувства все еще остаются довольно двойственными — часть из них заставляет волосы вставать дыбом даже сейчас, в то время как другая часть заставляет теплый пузырь зарождаться где-то глубоко в груди. Однако все это по-прежнему имеет привкус горечи.
Сейчас у него нет ни малейшего желания напоминать себе о тех событиях — что ему действительно нужно, так это ясная голова и здравый смысл, когда он, наконец, встретится с так неожиданно нагрянувшим Паулем — но воспоминания навязчиво лезут в голову, словно по собственной воле. И это снова заставляет его задуматься, как могло случиться, что это стало началом конца, когда, по всем признакам, все должно было быть совершенно наоборот.
1999 год, Америка. В самом разгаре гастрольного ада.
Оглядываясь назад, он понимает, что они жили мечтой, прямо тогда и там. Всего за несколько лет до этого выступление в большом клубе было всем, о чем они могли мечтать, но теперь они были здесь, собирая приличные залы, полные фанатов, которые скандировали слова песен на немецком языке. Они выступали на одной сцене с такими гигантами, как Kiss, и превратили обычное клубное выступление в зрелище, с потрясающими световыми и огненными шоу, с тоннами оборудования и десятками грузовиков, перевозящих все это. Они были не просто знаменитостями; они наконец-то стали всемирно известными.
Девушки из первого ряда бросали на сцену свои лифчики, а мужчины смотрели на них так, словно они — шесть богов, спустившихся на Землю. Они были готовы отдать им все за бесценок, тем самым делая многие вещи легкодоступными. Все, чего они только могли пожелать, было выложено для них на блюдечке с голубой каемочкой — деньги, слава, вечеринки, девушки, парни, алкоголь, секс, наркотики.
Наверное, слишком много последнего, до сих пор вспоминает Рихард, бросив взгляд на своего коллегу-гитариста во время одного из концертов в Стране Свободы. Что заставило его так подумать, так это неестественно возбужденное состояние Пауля. С другой стороны, судя по тому, как он вел себя на сцене, никто не мог с уверенностью сказать, действительно ли он под кайфом или нет. Это был один из величайших талантов Пауля — заставлять окружающих верить в то, во что он хотел, чтобы они верили. Например, притворяться, что он под кайфом, когда на самом деле он был самым трезвым человеком из всех, а очень часто и наоборот.
То, что он наверняка что-то принял, Рихард понял только тогда, когда они, наконец, закончили выступление и направились со сцены в сторону гримерных. Пауль с трудом удерживал бутылку с водой, его руки заметно дрожали, и в итоге он уронил ее на пол в полумраке узкого коридора. Он пробормотал ругательство, но не стал поднимать бутылку и продолжил идти, его движения были дергаными и немного лишенными координации.
Рихарду не очень понравилось то, что он только что увидел, но тогда он подумал, что, скорее всего, это было вызвано чистым истощением — с немецкой работоспособностью на концертах они, как правило, выкладывались по полной. Что, в свою очередь, обычно приводило их в довольно жалкое состояние после концерта. Так было на протяжении всего американского отрезка тура, причем настолько, что Рихард часто задумывался, доживут ли они до его конца, учитывая всю выпивку и наркотики на вечеринках.
Он выпустил Пауля из виду, как только они достигли кулис — ему нужно было переговорить со своим гитарным техником по поводу некоторых проблем, возникших во время концерта. Тилль и Флаке проскользнули мимо него в гримерку, которую они обычно делили. Кристиан тихо, но довольно красноречиво упрекал Тилля. Видимо, это было как-то связано с выступлением Bück Dich, так как на лице Тилля появилась небольшая лукавая ухмылка. Время от времени он послушно повторял свое "Хорошо", что, судя по всему, только еще больше злило Флаке. Ну, настолько, насколько Флаке вообще мог разозлиться. Оливер и Шнайдер тоже были где-то поблизости — Рихард слышал захлебывающийся от смеха голос барабанщика, который пытался что-то объяснить на ломаном английском.
Он был в центре обычной суматохи после концерта, и именно тогда Рихард понял, что на самом деле он совсем не слушает своего звуковика. Он не обращал внимания и на то, что происходило вокруг него. Все, что занимало его мысли, это видение того, как бутылка воды выпала из рук Пауля на пол всего несколько минут назад, что заставило его задуматься о том, куда исчез этот человек и все ли с ним в порядке.
— Прошу прощения... — рассеянно пробормотал Рихард и, не дожидаясь ответа, направился прямо в гримерку, которую, как он знал, Пауль делил с Олли. Вопросы с гитарой он мог обсудить позже, потому что сейчас он мог думать только о том, чтобы найти Пауля и убедиться, что его глупое предчувствие, возникшее из ниоткуда, было ошибочным. Он должен быть внутри, чем-то перекусывать или принимать душ. Господи помилуй, пусть он занимается этим или чем-то еще...
— Пауль?
Рихард даже не заметил его, когда вошел в гримерку. Пауль не был в душе, он также не ел и не пил. Он скорчился у двери, привалившись спиной к стене, как будто сполз вниз, с полузакрытыми глазами. Его дыхание вырывалось из приоткрытых губ короткими, неглубокими выдохами, что мгновенно вызвало у Рихарда приступ паники. Нет, он определенно был не в порядке. Дерьмо.
— Пауль?!
Он присел на корточки рядом со своим согруппником, растерянный и с растущим чувством надвигающейся обреченности в животе. Пауль не поднял глаз и никак не отреагировал, даже не заметил присутствия Рихарда. Его лицо было покрыто тонким слоем пота, сценический грим размазался и потек, и он дрожал, как будто его лихорадило.
— Что случилось? — он обхватил щеки Пауля, его кожа была горячей и влажной на ощупь. Его волосы прилипли к потному лбу. — Пауль?!
Последний полукрик Рихарда наконец-то заставил Пауля поднять на него глаза, его зрачки были настолько расширены, что скрывали радужку. Он никогда не видел его таким, внезапно осознал Рихард, таким испуганным и едва осознающим, кто он вообще такой. И, конечно, Рихард был рядом достаточно долго, чтобы быть свидетелем многого.
— Таблетки, — наконец пробормотал Пауль, делая еще один судорожный вдох. — Я не хотел...
"Таблетки", — выругался Рихард под нос. Таблетки, черт возьми!
— Какие таблетки, Пауль? Что ты, блять, принял?!
Пауль не ответил. Вместо этого он закрыл глаза, что только усилило тревогу Рихарда. Он никогда не был склонен к панике, то есть до этого момента, когда он понял, что совершенно теряется в сомнениях, что ему следует или не следует делать. Должен ли он оставаться здесь с Паулем? Должен ли он броситься за помощью?
Единственная мысль, которая постоянно мелькала в его голове, была о том, что это не может происходить по-настоящему. Не сейчас. Не с ним. Не с Паулем. Должно быть, это кошмар. Тем не менее, кошмар продолжался, как бы сильно он ни хотел ущипнуть себя и проснуться.
То, что Риахрд сделал дальше, было продиктовано исключительно инстинктом. Он вряд ли мог отвечать за свои действия — как будто кто-то другой взял над ним контроль и шептал ему на ухо команды, заставляя выскочить из гримерной в поисках кого-то. И хотя он отчетливо помнит каждый свой шаг, ему все равно кажется, что он был просто сторонним наблюдателем, смотревшим на себя со стороны.
Он также помнит, как расширились глаза Тилля, когда он слушал, как тот бормотал короткие, почти бессвязные фразы, пытаясь объяснить, что, черт возьми, произошло, и как Флаке первым бросился куда-то бежать. Рихард, в свою очередь, побежал обратно в гримерку, молясь, чтобы с Паулем ничего не случилось в его отсутствие. Они нашли его в ванной, склонившегося над унитазом, и он опустился рядом с ним, бормоча невнятные обещания, что все будет хорошо, хотя он ни хрена не понимал, так ли это на самом деле.
Вместе с Тиллем им удалось вывести Пауля из ванной и уложить его на большое кресло, все еще дрожащего, задыхающегося и вспотевшего, с то и дело закрывающимися глазами. Это привело Рихарда в полный ужас, поэтому он держал лицо Пауля в своих руках, снова и снова поглаживая его по щекам, чтобы заставить посмотреть на себя, и постоянно говорил — ему казалось, что он когда-то слышал, что важно удерживать людей с передозировкой в сознании, и, если он правильно понял, именно это и произошло. Он не имел ни малейшего представления о том, поможет ли это сейчас, но на всякий случай продолжал.
Рихард оставался рядом с ним до приезда медиков, дрожащая рука Пауля слабо сжимала его руку, и он не решался ее отпустить. Вместо этого он успокаивающе поглаживал кончиками пальцев тыльную сторону ладони, пока мужчина и женщина из бригады скорой помощи не оттеснили его и всех остальных. Они были одеты в темно-синие костюмы и имели при себе прямоугольные красные кейсы. "Прямо как в кино", — рассеянно подумал Рихард, глядя, как они суетятся вокруг его незадачливого друга по группе со своими приборами и иголками.
Через некоторое время они все-таки позволили ему подойти к пациенту, когда Пауль был завернут во влажные полотенца, а подмышками у него лежали пакеты со льдом. Рихард присел на корточки рядом с креслом, тут же вернув руку своему согруппнику. Женщина-медик продолжала что-то объяснять с американским акцентом, но Рихард все еще был так потрясен, что едва мог ее понять. Все, что ему удалось разобрать, это несколько скудных слов о возможной передозировке амфетамином, введении жидкостей и снижении температуры тела, поэтому он просто рассеянно кивал в такт всему услышанному.
Рихард понял, что она обращалась в основном к нему, хотя к тому времени в гримерке собралось уже довольно много людей, включая их менеджера, которого он видел краем глаза, стоящего у дверей со скрещенными на массивной груди руками. Он предположил, что внимание парамедика было вызвано их с Паулем соединенными руками — это могло пролить свет на то, какие у них отношения. Впрочем, это нисколько не беспокоило Рихарда — даже если бы сюда ворвалась чертова толпа папарацци, ему было бы наплевать на то, что они могут подумать. Все они могли маршировать прямо в ад, прихватив с собой свои фотоаппараты. Ему было все равно, что говорит врач — по крайней мере, после того, как она пообещала, что жизни Пауля ничего не угрожает. Эму был рядом, и Рихард знал, что он выслушает и запомнит все — в конце концов, он был единственным человеком, который, казалось, все еще был способен удержать этот ад на колесах на правильном пути. Все, что он сделал — это крепко сжал руку Пауля в своей.
Рихард даже не заметил, как небольшая толпа рассосалась, оставив их вдвоем в гримерке — он был слишком занят тем, что рассеянно поглаживал пальцы Пауля и повторял, что все будет хорошо. Тихий всхлип вернул его в душный полумрак, заставив Рихарда переключить все свое внимание на своего коллегу-гитариста. Пауль попытался свернуться калачиком в кресле, подтянув колени к груди и спрятав в них лицо, заглушая тихие, рваные звуки, вырывавшиеся из его рта.
Может быть, медики говорили что-то о перепадах настроения? Поинтересовался Рихард, осторожно обхватывая Пауля за плечи и притягивая его в свои бережные объятия. А куда делись все остальные? В конце концов, он пожалел, что не прислушался к словам медиков.
Жалобные всхлипывания Пауля продолжались, заставляя его чувствовать себя в полной растерянности от того, что он должен был делать в этой ситуации. Он не понимал, откуда вообще взялись эти слезы. Может быть, потому что Пауль все еще был напуган? Или ему было плохо? Может быть, его что-то беспокоило? Он мог придумать столько вопросов, но не мог найти ни одного способа помочь. Он хотел знать, как получилось, что у Пауля случилась передозировка. Случайно ли это? Не мог же он сделать это специально?
Незаметно для себя, все еще думая о том, что только что произошло, Рихард нежно поцеловал Пауля в макушку. Они были друзьями на протяжении десяти лет, и большую часть этих десяти лет они также иногда были любовниками, но Рихард впервые видел его в таком уязвимом состоянии. Он также никогда не видел плачущего Пауля, и это привело его в еще большее замешательство. Его голова раскалывалась, и единственное, чего Рихард действительно желал, так это чтобы этот бесконечный день наконец закончился. Он хотел уйти из этой отвратительной гримерки, принять душ и закутаться, наконец, в одеяло. Где-нибудь подальше отсюда, избавившись от утомительной рутины постоянных поездок, гастрольных автобусов и толп людей. И желательно рядом с Паулем, но таким, который улыбался и шутил, а не плакал на его плече, как сейчас.
— Тш-ш-ш... — прошептал Рихард, чувствуя себя безнадежно неадекватным. — Все хорошо, Пауль. Теперь все в порядке.
К его искреннему огорчению, его слова вызвали лишь очередную волну тихих рыданий.
— Я здесь, с тобой, все будет хорошо, с тобой все в порядке, — снова прошептал он, а затем просто отпустил себя, так сильно желая успокоить, и, к своему собственному удивлению, услышал, как пробормотал. — Я люблю тебя.
Эти три маленьких слова, казалось, так легко соскользнули с его языка, что Рихард не мог не произнести их снова. И еще раз. И снова, пока рыдания не стихли и, к его искреннему облегчению, не превратились в тихое, ровное дыхание. Он еще некоторое время оставался рядом с Паулем, продолжая прижимать его к себе, но уже подумывая о том, что надо бы пойти и найти наконец Эму, чтобы узнать, что они теперь будут делать, когда дверь гримерной открылась, и через проем сам мужчина молча жестом пригласил его подойти. Рихард кивнул ему, осторожно разжал руки и оставил Пауля дремать под действием лекарств.
2003 год, Нью-Йорк. За окном дождь.
Часть Рихарда хочет забыть все, что произошло той ночью — нет ничего особенно приятного в воспоминаниях о том, как один из его самых близких друзей мог просто умереть, даже если в конце концов выяснилось, что в действительности Пауль не собирался этого делать. Тем не менее, это остается самым пугающим событием в его жизни, те несколько минут чистого ужаса, пока он не услышал, что жизнь Пауля вне опасности. Другая его часть, однако, изо всех сил цепляется за эти воспоминания — ему никогда не удавалось быть так близко к Паулю, ни до, ни после этого несчастного случая. И теперь, четыре года спустя, Рихард наконец понимает, что именно это он хочет возродить больше всего — доверие, которое они когда-то разделяли.
В Нью-Йорке с самого утра идет проливной дождь. Шумный, летний ливень, тяжелые капли которого барабанят по стеклу, наполняя пространство постоянным гулом, пока Рихарду не начинает казаться, что он гудит прямо внутри его черепа. Он вдыхает очередную дозу никотина и выпускает облако сизого дыма, наблюдая, как оно исчезает через слегка приоткрытое окно. Ему все равно, что он снова курит в спальне — с тех пор как они с женой разошлись, он может курить там, где ему, черт возьми, заблагорассудится.
Глядя на людей, бредущих по мокрой улице под его окном, все как один под зонтиками и пытающихся избежать самых опасных луж, Рихард задается вопросом, что было бы, если бы он никогда не сказал то решающее "Я люблю тебя" в первый раз, прижимая Пауля к себе в этой богом забытой маленькой гримерке. Сказал бы он это позже, и все было бы по-прежнему, или они остались бы друзьями и партнерами в постели, без всяких условий? Глупец, каким он был, он действительно думал, что все останется просто.
1999 год, Америка.
К тому времени, когда он вышел из гримерной и предстал перед их менеджером, Рихард был уверен, что полмира уже знает о случившемся, а также о том, какие отношения у него были с Паулем. Двойной скандал, несомненно — пресса устроит настоящий праздник. Однако у него не осталось сил переживать. К его удивлению, все было тихо — ни суеты, ни людей с камерами, ни полиции. Каким-то образом, возможно, благодаря удивительному мастерству опытной команды, а может, просто по счастливой случайности, произошедшее осталось в истертых стенах гримерки, которую он только что покинул.
Старая добрая ругань, которую Рихард тоже ожидал, не состоялась; его только спросили, не знает ли он, какого черта Пауль так нехарактерно переборщил с таблетками. Поскольку Рихард хотел знать то же самое, они решили, что лучше спросить об этом самого мужчину, когда он придет в себя.
— Ему нужен крепкий сон, здоровая диета и много свежего воздуха, — сказал менеджер, пересказав Рихарду все, что прописали медики. — Могу я довериться тебе, что ты не позволишь ему снова во что-нибудь ввязаться?
— Мне? — устало повторил Рихард. — Почему я? Ты же знаешь Пауля — он обычно не делает никаких заявлений, прежде чем решит во что-то ввязаться.
— Потому что я собираюсь отослать вас двоих на эти несколько дней, до следующего шоу, — сказал их менеджер, устремив на него свой темный, всезнающий взгляд. — У меня есть друзья в Вирджинии, у них есть свободный домик в горах — свежий воздух, деревья вокруг, ни наркотиков, ни папарацци в радиусе 100 миль — как раз то, что доктор прописал. В любом случае, это по дороге к следующей концертной площадке, так что мы просто высадим вас там.
Он замолчал, видимо, ожидая реакции Рихарда, но Рихард чувствовал себя настолько физически и психически истощенным, что не стал бы возражать, даже если бы он решил отправить их на Марс.
— Я мог бы спросить Кристиана — они давно знакомы, он наверняка знает, как с ним справиться...
— Я не хуже знаю, как с ним справиться, — защищаясь, пробурчал Рихард, лишь запоздало заметив ухмылку, появившуюся на лице Эму. Знакомая, заставляющая Рихарда думать, что если их и не раскусили некоторое время назад, то уж теперь-то точно раскусили.
— Вот почему я прошу поехать именно тебя, а не кого-то другого, — однако в голосе менеджера не было нахальства — он оставался абсолютно серьезным.
— Я поеду, — тихо сказал Рихард, не в силах выдержать его пристального взгляда. — И как давно ты знаешь... ну, знаешь, о... — нерешительно спросил он, сам не понимая, почему спрашивает.
— Я ничего не знаю, Рихард, — покачал головой менеджер. — Меня это не касается, ты уже достаточно взрослый, чтобы делать все, что хочешь. Все, что я считал нужным спросить, я уже спросил, — когда Рихард молча кивнул, мужчина продолжил. — Автобус должен отправиться через полчаса. Мы высадим вас у хижины рано утром.
Сказано — сделано, и вот они уже едут в автобусе сквозь ночь, направляясь в тишину и покой какой-то уединенной горной деревушки, где им предстояло провести три дня. Рихард не мог представить, что они будут там делать, но в тот момент это было лишь мелкой заботой. Регулярные удары сердца Пауля, которые Рихард отчетливо ощущал на своей ладони, и его мягкое дыхание были единственными вещами, которые действительно имели значение, и он молча благодарил все, что было там, наверху, за то, что все так хорошо закончилось.
Они тесно прижались друг к другу на узкой койке гастрольного автобуса. Она была настолько узкой, что одному из них приходилось постоянно ложиться на бок, чтобы поместиться на ней. Рихард занял бы койку напротив, поскольку Тилль предложил ему перебраться на место Пауля, но голос Пауля звучал так искренне огорченно, когда он просил его не уходить, что Рихард не смог отказаться. Впрочем, он и не хотел этого.
Он всегда не хотел открыто демонстрировать свои чувства к Паулю перед остальными членами группы, особенно после того, как они основали Rammstein, хотя остальные ребята знали о них почти столько же, сколько длилась эта история, да и хвастаться особо было нечем. Чем хвастаться? Они были друзьями, и это абсолютно устраивало остальных, и они иногда трахались, и это было не их дело. И все же, каждый раз — хотя это случалось нечасто, особенно в последние несколько лет — когда тема их с Паулем сексуальных отношений поднималась в какой-нибудь глупой шутке, ему хотелось придушить шута, вбить ему в голову, что он по-прежнему есть и всегда был дамским угодником, несмотря на свои отношения с Паулем. Он также предпочел бы скрыть тот факт, что его коллега-гитарист был не единственным мужчиной, с которым он когда-либо занимался сексом. Это был просто секс, не так ли?
До сих пор Рихард никогда бы не осмелился быть настолько близким и откровенным с Паулем в присутствии остальных участников его группы, независимо от того, насколько темно было в автобусе и насколько измотанным был каждый из них, чтобы быть в состоянии обратить на это внимание или даже просто поинтересоваться, если уж на то пошло. Однако сейчас тепло, которым они с Паулем делились, было слишком ценным, чтобы с ним расставаться. Кроме того, Рихард все еще находился под влиянием шока, испытанного всего пару часов назад, когда возможность потерять Пауля была слишком реальной, поэтому ему совсем не хотелось отпускать его куда-либо.
— Холодно, — сонно пробормотал Пауль и попытался прижаться поближе, хотя ближе, чем они уже были, было физически невозможно.
Тем не менее, Рихард осторожно обхватил ослабевшего друга руками и поплотнее подоткнул легкое одеяло, надеясь, что Паулю удастся поспать хотя бы несколько часов до того, как они прибудут в эту глушь, в которой им предстояло провести следующие дни. Что касается его самого, то, похоже, он был измотан до такой степени, что просто не мог отключиться. Все, что он мог делать — это лежать неподвижно и слушать приглушенный гул двигателя автобуса и тихое дыхание Пауля, считая проходящие часы.