Work Text:
В момент смерти каждый встречается с Мрачным Жнецом один на один и самостоятельно сводит с ним счеты. Каждый день, каждый лишний шаг, каждая улыбка, каждый поцелуй — взаймы. Мы на этой земле чужие.
Гарольд никогда не понимал эту мрачную истину по-настоящему, но сейчас чувствует ее, как говорят, нутром: этакое противное ощущение холода в животе.
Это не ново, но раньше Гарольд всегда больше боялся за других. Сейчас ему жалко самого себя до слез. Он хотел бы еще хотя бы один день. Перед смертью не надышишься, но только тогда понимаешь, какое же это удовольствие — просто дышать.
Сегодня у них последний шанс на земные удовольствия иного рода.
Завтра… завтра им предстоит каждому самостоятельно выяснить, что таит этот великий разлучник, великий хранитель секретов. Завтра.
Но пока еще длится это великолепное живое «сейчас», и никогда в неумолимость течения времени не верилось больше! И никогда не казалось с таким безумием отчаяния, что единственную минуту, секунду, можно растянуть отсюда и в вечность, что будущее придумали для нетерпеливых идиотов, а умные хватаются за настоящее и держат его, держат и держат, пока могут удержать...
Джон послушно подается под руками Гарольда, позволяет себя раздеть. Знает, какое наслаждение это доставляет партнеру. Самому Джону чаще не хватает терпения — он обычно чуть отстраняется и начинает раздеваться не то чтобы торопливо, но с армейской эффективностью.
Всего один раз он, помнится, устроил Гарольду шоу со стриптизом — сохраняя абсолютно каменное выражение лица. Гарольд тогда так хохотал, что аж ослаб, и никакого секса не получилось.
Даже сейчас, припомнив, Гарольд тихонько фыркает в плечо Джону и отводит в сторону полу белой рубашки. Кожа невероятно теплая, невероятно живая. Невозможно представить, что всего через несколько часов…
— Тшш, — Джон скользит ладонями по его спине, плечам, расстегивает брюки (это у него всегда выходит до невозможности ловко и куда элегантнее, чем у самого Гарольда). — Не думай об этом.
— Едва ли это возможно, детектив Райли, — бормочет Гарольд.
Джон коротко вздрагивает — как всегда, когда Гарольд его называет официально в постели. Выдыхает воздух, чтобы скрыть смущение.
Гарольду до невероятия приятно, что даже сейчас его слова производят такой эффект, но выкинуть из головы взрывоопасную смесь грусти и нереальности происходящего он не может. Ну же, дурак, вот оно, твое настоящее, убегает песком меж пальцев! Лови, не упускай, а то убежит совсем! Наслаждайся, пока можно.
Ритуал взаимного раздевания длится и длится. Гарольд упивается им, и ему всего мало: и золотисто-загорелой кожи Джона, и его рельефных мышц под руками… Телесно Джон, пожалуй, самый красивый из любовников Гарольда, хотя сравнивать мужчин и женщин в этом плане, конечно, трудно. Что же касается душевной красоты, то тут и вовсе нельзя судить. Джон до сих пор считает себя убийцей, думает, будто недостоин спасения и получил второй шанс лишь благодаря невероятному везению. Но если Джон непоправимо запятнан, то Гарольд — в еще большей степени: у него на совести тысячи смертей. Они идеально подходят друг другу, ложатся, как кусочки мозаики, притираются изломанными краями.
И так же, как мозаика, они пытаются вжаться друг в друга, упав на широкую кровать в уистлеровской квартире. Попасть туда, где болит, утолить пустоту. Гарольд никогда не приводил Джона по этому адресу, боялся чего-то… Теперь-то уж какая разница.
Но удивительно ли, что при таком настрое, когда сердце замирает от нежности, и руки тянутся погладить каждый сантиметр кожи, но в груди ноет сосущая тоска — удивительно ли, что они оба остаются мягки и податливы?
Их члены не спешат подняться, прижимаются друг к другу, и это тоже приятно, но Гарольду обидно почти до слез и немного неловко одновременно. Может быть, и не надо было связываться с сексом в эту последнюю ночь, думает. Останется осадок. Посидели бы на кухне, попили чай…
— Твоя коробка, — говорит Джон. — Она здесь?
Гарольд неудержимо краснеет, но кивает: он сразу понимает, о чем речь, и коробка в самом деле здесь, в столике около кровати.
Она деревянная, с тканевой подкладкой. Внутри по размеру разложены анальные пробки и дилдо: конечно, не совсем то, что раньше, пока не пришлось бросить все Гарольдовы миллиардерские персоны и большую часть тайников с наличностью.
Тогда больше всего огорчала потеря гардероба; сейчас это кажется таким ребячеством.
— Какие-нибудь предпочтения? — спрашивает он.
— Самый большой, — отвечает Джон с кривой ухмылкой.
Гарольд чуть улыбается в ответ и выбирает средний: это тоже их давняя игра. Он никогда не шел на поводу у Джона в том, что касалось границ его физической выносливости.
Бутылочка с гелем-смазкой тоже находится между подушками кровати. Джон поднимает брови, Гарольд смущается, но решает не объяснять, что лежит она там уже неделю. Какая, собственно, разница.
Гарольду всегда нравилось это делать: раскладывать Джона перед собой, направлять его легкими, еле заметными касаниями: ноги чуть выше, да, и разведите их пошире, мистер Риз… теперь уже Райли…
В этот раз он не отступает от ритуала: твердо разводит руками ягодицы, проводит двумя пальцами по промежности, чуть надавливая, дразня. Это знакомо, это хорошо, и привычный ритуал расслабляет напряженные мышцы.
Потом аккуратно нырнуть внутрь, пока еще без геля, пока еще кончиком пальца. Теплая шелковистая плоть облегает его легко и естественно; Гарольд знает Джона изнутри как свое собственное тело; нет, пожалуй, лучше. Себя Гарольд там так не изучал: его посторонние предметы в анусе всегда только нервировали. Но Джону это нравится, и Гарольд всегда, всегда готов дать ему то, о чем он просит… за исключением, конечно, чересчур большого дилдо.
Теперь каплю смазки; согреть на ладонях… нет, побольше, пожалуй… и снова — расчетливые, спокойные движения пальцем. Член Джона, который еще недавно Гарольд мог бы накрыть ладонью, начинает подниматься: он уже наполовину напряжен, и Джон, глядя на Гарольда из-под полуприкрытых век, спрашивает:
— Я говорил, как люблю твои руки?
Гарольд замирает. Они никогда, никогда не употребляли слово на букву «л», и Гарольд всегда радовался этому: затасканность контекста грозила погубить хрупкое единение, что медленно росло между ними.
Но сейчас, кажется, Джон нашел ту единственно верную ноту…
— Полагаю, что-то подобное я слышал, детектив, — голос Гарольда срывается на последнем слове, «и» получается с засечкой.
Теперь очередь игрушки: темная на фоне плотной загорелой кожи. Она входит легко, без усилий, но Гарольд не торопится. Даже еще добавляет смазки. Та без отдушки, но знакомо пахнет силиконом. Все — теперь все?
Джон трется спиной о кровать, вытягивая мышцы — ему нравится ощущать игрушку внутри. Но он, по его собственным словам, никогда не забавляется так в одиночку: без партнера, как он уверяет, удовольствия меньше.
Гарольд еще раз гладит мускулистые бедра Джона, такие сильные, такие ловкие — и только сейчас понимает, что тоже возбужден. Пока еще не полностью, но…
— Иди сюда, — говорит Джон.
И помогает забраться между своих раздвинутых ног, поддерживает, не мешая принять рукам весь основной вес. Пальцы скользят по позвоночнику Гарольда, задерживаясь на шрамах; Гарольд всего около месяца назад начал снимать во время секса нижнюю футболку.
Теперь Гарольду жалко упущенного времени. Ладони Джона на его обнаженной коже — одно из лучших ощущений в мире. Так он чувствует себя цельным. Целым. Мистически излечившимся.
Все-таки держать себя на вытянутых руках нелегко, даже с помощью Джона, но Гарольд высвобождает одну руку и ловит ею их все еще не до конца напряженные члены. Два островка из кожи и крови, средоточие похоти, но — думает Гарольд — точка единения.
Мысль не кажется смешной.
Завтра они будут один на один, но пока еще они рядом, в коконе их общего удовольствия, в радости друг от друга. Жить в радости — вот что это значит.
Ладонь Джона, шире и больше, ложится поверх пальцев Гарольда. Они толкаются друг в друга; Джон запрокидывает шею, втягивает воздух, от чего его кадык ходит ходуном. Гарольд всхлипывает от натуги. Его очки запотели и грозят сползти с носа, он видит только половину поля обзора, но снять их совсем не желает. Ведь тогда он не сможет заглянуть в лицо Джону совсем.
И — вопреки всему — ему хорошо. Почти до забвения, почти до равнодушия к тому, что случится дальше.
Почти.