Work Text:
Самые лучшие сапоги для самой лучшей армии
— А потом, — сказал Арно, наклонившись к уху собеседника, чтобы точно быть услышанным в гомоне бала, — пришёл мой старший брат со своим любовником.
Конечно, именно в тот момент скрипки, заунывно пиликавшие что-то, подходящее к случаю, как по команде замолчали, а в общей суете возникла буквально секундная пауза, которой вполне хватило, чтобы Роберу захотелось провалиться сквозь землю, да и скулы Арно всё же окрасились в лёгкий розовый цвет.
— О, — сказала Её Величество, совершенно случайно оказавшаяся рядом и совсем, совсем не прислушивавшаяся к чужому разговору. — И что же ваш брат?
— Да, — подхватила госпожа Рокслей, ещё более случайно стоявшая позади королевы, — что же именно ваш старший брат? И его любовник?
— А это зависит, — сказал, подходя, герцог Алва, совершенно неслучайно и совершенно сознательно бывший везде, где нужно и особенно там, где не нужно, — от того, о каком именно случае рассказывает младший брат моего любовника.
Робер, чувствующий, что у него голова идёт кругом от обилия слов «любовник» и «брат» на один разговор, попытался под шумок сбежать, но, стоило ему предпринять тактическое отступление, как сзади его схватил под локоть упомянутый старший брат и даже любовник.
— Так вот, дорогой мой Робер, — сказал означенный брат и любовник, которого для простоты понимания следует именовать просто графом Савиньяком, — Арно пытался рассказать вам о том случае, когда мы с герцогом Алва пытались решить вопрос с поставкой для армии сапог. Для настоящей, замечу, армии – настоящих, замечу, сапог.
Её Величество Катарина Оллар с досадой хмыкнула и удалилась, за ней припустила и госпожа Дженнифер Рокслей, уступив поле боя победителям. Арно проводил их вслед задумчивым взглядом и спросил, старательно пряча улыбку:
— А что ты такого, собственно, сказал, мой дорогой старший брат? Или это очередная государственная тайна?
— Поставка сапог для армии может стать государственной тайной только в устах господина Штанцлера, — сказал Алва лениво. — И в ушах моего оруженосца. Все остальные, включая Её Величество, понимают, что это простой рабочий процесс.
— Кстати, о рабочих процессах, — влез Савиньяк. — Пойдёмте, герцог, у меня накопилось к вам несколько рабочих вопросов. Дадите мне максимально рабочие ответы!
Ах, какая женщина, мне б такую!
— Нет, вы только посмотрите!
— Он на нём разве что не виснет!
— Разве это прилично, так смотреть друг на друга!
Голоса сплетались в один: шипящий, рассерженный, злобный. Рокэ всегда забавлялся этим придворным единодушием, объединявшим самых непримиримых врагов и извечных соперниц. О, как только речь касалась их с графом Савиньяком, все дворцовые распри во мгновение ока забывались, общество, особенно женское, объединялось перед лицом общего врага: той, ах, ужасной и ой, отвратительной связи, которую герцог Алва и упомянутый граф Савиньяк не только не думали скрывать, но и всячески подчёркивали, являясь на приёмы под руку, заботливо поправляя друг другу пышные воротники и заправляя за ухо выбившуюся из хвоста прядь, а то и подавно даря такие взгляды, от которых воздух вокруг, кажется, плавился и искрил.
Вот и сегодня дворцовый гадюшник шипел и плевался так, что кто-то, менее стойкий духом, уже сбежал бы из этого хищного гнезда. Алва был стойким самыми разными частями своего «я», и духом в том числе, так что, лениво подперев колонну, откровенно раздевал глазами Савиньяка, которому сегодня выпала неутешительная честь какого-то дворцового церемониала, разместившего его рядом с королевой. Катари мстительно придвигалась ближе неубедительным бюстом, бросала томные взгляды, прижималась бедром, трепетала ресницами и встряхивала кудрями – получая в ответ вежливую, преисполненную этикета и верноподданнических чувств заботу кавалера, учтиво отступавшего на шаг в сторону, как только того позволяла ситуация.
— Конечно! — прошипела Её Величество, когда придворные дамы толклись у неё в будуаре, помогая снять с себя платье, украшения и усталость неудачного дня. — Зачем маршалу Савиньяку обращать внимание даже на королеву, если у него такая «женщина» в постели!
Катарина так подчёркнуто выделила голосом это «женщина», что даже те из придворных дам, кто до этой минуты не задумывался о расстановке сил главной скандальной пары Талига, тут же задумался, представил во всех подробностях, покраснел и представил снова. Ещё более подробно.
— Но… Но это же неприлично! — Дженнифер Рокслей казалось действительно возмущённой до глубины души. Ну, как бывает возмущён кот, укравший миску сметаны и вдруг увидевший, что его собрат уже добрался и ополовинил трофей.
Дамы загалдели. В самых разных вариациях и на самые разные голоса они честили подобное неприличное поведение герцога Алвы и графа Савиньяка, пока одна из них, самая молоденькая и романтичная, вдруг не сказала что-то вроде «Зато представьте, как это красиво… Золотые волосы Савиньяка поверх чёрной гривы Первого Маршала… И как он распахивает свои глаза… сапфировые…». Обсуждение резко переключилось на то, снимает ли Первый Маршал в постели герцогскую цепь. А маршальскую перевязь? А маршал Савиньяк? Через несколько минут в будуаре шло обсуждение такой живости и громкости, что слугам, желавшим тоже узнать побольше о самой скандальной паре Талига, даже не приходилось особо прислушиваться – все свежие и самые достоверные подробности, только что придуманные фрейлинами Её Величества, были слышны самым великолепным образом.
Я смею всё!
— Юноша, я намеренно вас поставил против солнца, потому что сейчас только ваша гордость пострадает от очередного проигранного своему эру учебного поединка, а вот в настоящей жизни никто не будет думать о том, светит ли вам в глаза солнце, луна или блеск чужих бриллиантов.
— Чужих засосов! — брякнул Ричард прежде, чем подумал о том, что говорит. Брякнул – и зажмурился.
Пауза затягивалась, так что спустя некоторое время бесстрашный герцог Окделл решил доказать своё бесстрашие делом и приоткрыл один глаз. Эр рассматривал его со странным выражением лица – но, самое главное, ничуть не думал хотя бы застегнуть ворот рубашки, сквозь который были видны бесчисленные следы засосов и укусов, которые оставил на нежной мраморной коже этот грубый мужлан Савиньяк, которому только девок обозных валить, а не шелковой шеи эра Рокэ касаться.
— Кажется, юноша, вы либо повредились в уме, либо просто ревнуете. Кстати, второе в определённой мере свидетельствует о первом.
— Да как вы сме…
— О, этот человек всё смеет! — раздался насмешливый голос ненавистного Савиньяка, который за какими-то кошками выполз в эдакую рань из герцогской постели и теперь стоял у кромки тренировочной площадки, лениво и сыто потягиваясь. Ричард почувствовал, как вся кровь прилила у него сразу к двум местам: щекам и паху. Было противно и сладко представлять, что там смеет его эр с этим ладным крепким телом, сейчас словно бы бесстыдно выставленным напоказ. Так противно и так сладко, что Ричард отшвырнул шпагу и бегом покинул место боя, стремясь быстрее добраться до своей комнаты и хотя бы окунуть лицо в таз с холодной водой.
— Действительно ревнует, что ли? — спросил Савиньяк, поднимая шпагу и вставая в позицию. — Вот так проснусь как-нибудь утром, а он мне от ревности голову отрезал. Нехорошо.
Алва отсалютовал ему шпагой, а потом сделал быстрый, едва уловимый выпад, от которого, впрочем, Савиньяк ушёл – всё ещё мягко после сонной истомы, но стремительно и уверенно.
— До пяти уколов, — азартно крикнул он так, чтобы точно во всём особняке было слышно. — Кто проиграл, тот и снизу!
Дробный топот убегающего Ричарда прервался его же полным ярости стоном, и Савиньяк подумал, что идея проснуться с головой в тумбочке приобретает всё более и более реальные черты.
Арфы нет, возьмите бубен
— Герцог, а вы играете только на гитаре? — спросила Её Величество, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре: на приём для узкого круга лиц, посвящённый её дню рождения, герцог Алва приволок с собой своего Савиньяка и теперь безо всякого зазрения совести уместился с ним одном диванчике, в целях экономии места закинув одну ногу этому самому Савиньяку на бедро.
— На клавикорде, — послушно принялся отвечать на вопрос Алва, — мандолине, сигнальном горне и нервах.
Дамы радостно заулыбались – кажется, Первый Маршал пребывал в благодушном состоянии и был расположен общаться и даже по-милому шутить, так что досадную помеху вроде его лежащей на бедре Савиньяка ноги можно было и не замечать.
Ну и конечно, этот самый Савиньяк не мог всё не испортить.
— На флейте, — добавил он каким-то низким мурлыкающим голосом, заодно проведя рукой по шее Алвы и собрав в хвост его рассыпанные по плечам волосы.
— И на флейте, — согласился Первый Маршал, облизнувшись, так что даже самые неискушенные фрейлины не могли не догадаться, о чём речь.
Её Величество стиснула руки так, что пальцы опасно хрустнули.
— Кстати, — сказал Алва, пытаясь удобнее усесться и глядя Савиньяку прямо в глаза, — мне на днях гайифский посол такие ноты для флейты подарил, удивительные просто! Я пытался разобраться, но одному мне, конечно, не справиться. Надеюсь, ты мне вечером поможешь.
Савиньяк пожал плечами с тем жестом деланого равнодушия, который не мог бы обмануть самого Алву, но который ещё несколько недель обсуждали в кулуарах, жалея бедного герцога, любовник которого так безразличен к его предложениям и попытками разнообразить их совместный досуг.