Work Text:
– Ты же светишься весь, видишь? Светишься, – подушечки пальцев мелко подрагивают, когда Джейс чертит линию третьим и указательным, – Огонёк, – скользит по родинке, выше, выше, левее, пальцы едва касаются переносицы, – огонёк...
В лаборатории тихо – только лампа, со стола сбитая, потрескивает, и капает кофе из опрокинутой кружки. И голос – голос шепчет, перескакивая то на тон выше, отчаяннее и жалобнее, то срываясь в хриплое, рокочущее, сорванно-виноватое.
– Не молчи, – у Джейса внутри всё трепещет, скручивает, будто грудину проткнули, изрезали, вытряхнули, будто только на тоненьких ниточках, ненадёжных обрывках тканей держится бьющееся (громко, почему так громко гремит?) сердце, – Поговори со мной, Вик, а? Скажи что-нибудь. Ответь, пожалуйста, – ладони укладываются на узкие плечи, не сжимая, только осязая, – пожалуйста, не молчи.
Виктор скашивает взгляд на угол, где Джейс – его Джейс, в смысле, нормальный, чисто выбритый и приемлемо-опрятный, застыл, сжимая кусок мела.
Мел с силой вжимается в доску, когда рука неосознанно напрягается; оставив на эмали точку, затем – длинную, несуразную запятую, кривую и смехотворную, – скрипит, заставляя морщиться. Крошится.
Виктор сглатывает, вновь глядя прямо перед собой; точнее, прямо и чуть выше – там другой-Джейс, незнакомый-Джейс, грязный- и пугающий- Джейс, нависающий, тянущий свои руки, со взглядом мутным и настолько жалобным, что сводит живот.
Всех в комнате трясёт, и, о. Кажется, для другого-Джейса такой расклад – обычное дело, и это уморительно и ужасающе одновременно, когда единственный, кто сохраняет способность говорить вслух – сумасшедший.
– Не надо, – блёкло полувздыхает Виктор, едва заметно ведя плечом, привычно горбясь и поджимаясь. Он глаза жмурит крепко-крепко, пытаясь и от скрипа мела убежать, и от тепла чужих ладоней спрятаться, проморгаться от сюрреалистичной картинки…
За этим едва-заметным следует тихий всхлип, сдавленный и болезненный (такие обычно умирают в горле – когда есть силы держать челюсти сжатыми), и Джейс рушится (внутренне – словно Виктор, сам того не понимая, натянул нить внутри тупым лезвием ножа, внешне – на пол, ударяясь коленями с глухим звуком). Тепло ладоней переезжает на викторовы бёдра; вопреки ожиданиям, пальцы не сжимаются крепкой хваткой, наоборот – Джейс их разводит и выпрямляет, касаясь только пястьями. Руки дрожат. Он весь дрожит. Весь трепещет.
– Соскучился, – вырывается горем, чистым, ничем не прикрытым, будто Джейс душу выплёвывает, голову уронив, – так, – комом в горле стояло, – всё, теперь никак не сдержать внутри, не сглотнуть, не задавить, – так скучал. Так люблю, – кровавые прожилки отходят, сухо и стянуто на кончике языка, – Вик…
Этого слишком много, слишком просачивается оно под кожу, цепляя за живое и человечное; Виктор неуверенно касается чужого затылка, отросшего, что за засохшая корочка под четвёртым пальцем, растрёпанного, слегка ощупать, на автомате оценить повреждение, о-
Джейс ластится к рукам Виктора, бодает головою бедро мягко, тычется носом в брючину доверчиво и уязвимо.
Джейс молча глядит из угла, как загнанный зверёк.
У обоих, в общем-то, прослеживается эта черта.
– Я так тебя люблю, – невнятным бормотанием и сбитым дыханием, – И я так, так, – приглушённым скулежом, – виноват. Но, – припечатывает, чеканит сквозящей нежностью, робостью, влагой с ресниц вплавляется в ткани жгучее клеймо, сразу глубоко, шокирующе-больно, до углей, – люблю. Правда люблю. Представляешь?
Что ж, Виктор узнаёт, что иногда отчаяние выглядит как лоб, плотно прижатый к твоей тазовой кости.
– Мой славный, – вдох (Джейс что, обнюхивает его?), – Радость моя.
Выдох – Джейс плечом упирается в доску, пачкая рубашку меловой крошкой.
У Виктора двоится в глазах. Точно двоится. Пальцы зарываются в волосы, один растерянный взгляд встречается с другим таким же – немой вопрос; что мне делать? Что мне с ним – с тобой – с вами – делать?
Третий взгляд, снизу вверх, полон решимости; Джейс легонько прикусывает и тянет защип на викторовых брюках, будто затыкает сам себе рот, смотрит с надеждой, с обожанием, тоской неизбывной, нуждой; посмотри, посмотри на меня снова, обрати на меня внимание, я здесь, я твой, я прямо перед тобой, я так-
Виктор отстранённо думает, что если ему сейчас отгрызут ногу, то, ну, наверное, больше не придётся подкручивать ортез отвёрткой. Не смотрит вниз, ищет поддержки там, в стороне, где знакомый напарник на ватных ногах держится еле-еле. Моргает.
– Позволь мне, – вновь робко трутся бородатой щекой, выпрашивают, вымаливают, – Можно? Вик, можно мне?
Он даже не успевает среагировать, когда ладони бережно приобнимают больную ногу, а губы принимаются выцеловывать причудливую дорожку, кажется, безошибочно избегая металлических креплений. Всё доходит с опозданием. Всё такое неправильное.
– Пожалуйста, – мычат жалобно в колено, сгорбившись. Кажется, этот Джейс готов лбом в викторовы ноги ткнуться, улечься перед ним раненым животным, покорным, сдавшимся, расползтись грязной, блестящей ярким и ядовитым бензиновой лужей, – Ты тёплый такой, – разгибаются медленно, опять, снова глядят умоляюще, – Сделаю тебе хорошо, Вик, обещаю, всё-всё сделаю…
– Виктор, – должно звучать отрезвляюще, предупреждающе, но на деле – так же отчаянно и вполголоса.
В глазах двоится, во рту пересыхает.
– Он ведь тоже хочет.
Виктор медленно опускает взгляд.
Всё такое неправильное.
– Он тоже для тебя весь, ты же знаешь? – рука скользит вверх, большой палец чертит неспешно возле рёбер; сперва Виктор думает, что это ленивый, бездумный круг, затем узнаёт – руна? – Позволь мне, – слегка нажимают там, где жилет слишком отстаёт от контуров тела; пальцы забираются меж пуговиц, – Позволь нам?
Всё ещё у доски, Джейс облизывает губы, глядя неотрывно; щёки начинают теплеть, в груди – смесь из глупого-глупого, желания, ревности и стыда. Стыд из холода бросает в жар, и в холод, и снова в жар; в животе тугой клубок сворачивается, сжимается; тянет вниз, тянет к полу, хочется провалиться, исчезнуть с глаз долой, Господи, почему просто смотреть становится таким зазорным и жутким, разрушительным-
Пуговицы жилета расстёгиваются. Одна за одной. Вот так просто.
Жилет, рубашка, застёжка брюк – всё к чёрту, губы жмутся к бледному животу.
Виктор тихо вздыхает, а Джейс – оба – глядят зачарованно и влюблённо.
– Мм-м, – протестующе, слабо; он мотает головой, но позволяет усадить себя на верстак. Позволяет стащить брюки вниз, прижаться лицом к промежности, вздыхает снова, неуверенно, будто одно неверное движение, звук, взгляд – и действительно, взаправду кусок выгрызут. Но зубы никуда не впиваются; есть только внимательные, добрые руки, придерживающие его поясницу, предлагающие устроиться поудобнее, и горячий джейсов язык, мягко, плоско прижатый к ткани белья.
Блядь. Блядь.
– Хороший мой, – Джейс бормочет невнятно; то ли тело глушит звук, то ли у него грудь сдавило от нежности и желания, – дорвался, дорвался (моё, моё, мой!) – поди угадай. Всё существо Джейса – стремление к чужому удовольствию, здесь, дорогое, сейчас, я весь для тебя.
Затем – быстро; мел выпадает из дрогнувших пальцев, Виктор поднимает голову на звук, язык ныряет вбок, легко сдвигая ластовицу, губы приоткрываются в удивлённой, уязвимой «о», рука притягивает лохматый затылок ближе, Джейс смотрит во все глаза, чёрт возьми, и Виктор глядит на него тоже, прямо сейчас, и-
Этого так много. Сердце стучит. У Джейса краснеет шея над воротом, Джейсу нечем дышать.
Он не может отвести взгляд, и Виктор не делает этого тоже; перебирая тёмные пряди, не направляя, просто поглаживая чужую голову меж своих ног, он глядит на Джейса с новой, незнакомой эмоцией – смятение, беспокойство и возбуждение; вязкое, непрозрачное, затягивающее в черноту зрачка, посмотришь – испачкаешься.
Джейс чувствует себя таким грязным. Таким маленьким и беспомощным, глупым, неуместным – и возбуждённым.
Его корчит не от того, что прямо перед ним его напарнику отлизывает его-собственная-сошедшая-с-ума-копия-невесть-откуда. На несколько уровней глубже, топя и переворачивая нутро вверх дном, льдом покалывая загривок: от того, что это – акт преданности и поклонения. И у него так крепко стоит.
– Мхм-м, – тихое, жалобное, нуждающееся. Прямо между бёдер Виктора. Джейсу требуется несколько секунд, чтобы отстраниться, стянуть с партнёра бельё и прижаться обратно, мягко пососать клитор.
Оба вздрагивают; Виктор подаётся бёдрами навстречу, сползая к краю верстака, сгибает одну ногу в колене, (что-то тихо щёлкает в тазобедренном, но плевать), закидывает на широкое плечо, Джейс – благодарно полустонет-полувсхлипывает, вылизывая тщательно, неторопливо, старательно, точно так, как Виктору нравится; настолько естественно, без слов, без дёрганья за волосы, вот так просто, словно в него заложена программа – доставить удовольствие, – откалиброванная специально для Виктора, под него одного.
Блядь, думает Джейс, облизывая пересохшие губы. Теперь он чувствует себя чужим, грязным и неправильным здесь.
У Виктора кожа на внутренней стороне бёдер тонкая, бледная, засос наливается в секунду.
– Он с ума сходит, – глядит из-под полуприкрытых век, гудит ровно, трётся, елозится, будто хочет заполучить как можно больше викторовой смазки на своём лице, извозиться, втереть в кожу, – Хочет быть на моём месте прямо сейчас. Касаться тебя. Пробовать, – медленным, плавным движением поднимается, позволяя худой ноге соскользнуть со своего плеча, нависает, укладывает лопатками в стол, – Трахать.
Джейс сглатывает, делает шаг вперёд – хочется защититься, заорать «неправда! вот и неправда! не было, не верь!», задышать полной грудью, сжать кулаки, напасть.
Он делает ещё два, и, кажется, впервые смотрит в чужие – свои собственные – глаза. В них нет злой насмешки, нет желания уличить, унизить, нет бессмысленной, животной похоти – есть понимание. И безусловная, безграничная любовь к Виктору.
– Скажи ему, – предлагает, целуя под викторовым ухом.
– Я…
Лампа всё ещё трещит где-то там, далеко, забытая на полу.
– Ему это нужно, – совсем легонько прикусывая угол челюсти, мажа пальцами вниз по лобку.
Талис, блядь!
– Да.
Виктор чувствует себя в горячечном бреду.
Джейс опасливо глядит на него, тянет руку (сердце хочет пробить рёбра, выскочить, упасть горячей тяжестью в викторову ладонь – теперь его очередь трепетать) и касается чужой ключицы. Очерчивает контур, неловко, и это такой резкий контраст с уверенными прикосновениями того, другого, что хочется позорно отдёрнуться.
Тот другой мягко берёт за запястье и перекладывает джейсову кисть так, чтобы ладонь укрыла плоскую, беззащитную грудь, отдала холодной коже своё тепло; Виктор хмыкает довольно и губу прикусывает, зыркая вниз.
Пальцы поглаживают, надавливают у перинеума, прежде чем потереться о вход и толкнуться мягко.
– Хороший, – шепчут возле уха, слегка потирают сосок, гладят по голове, растягивают медленно – и всё одновременно, везде, сразу, – Чудесный. Наш.
Виктор всхлипывает смущённо, приподнимая бёдра просяще, насаживаясь охотно и шире разводя ноги. Его ведёт – ведут; в четыре руки, чувственно и ласково доводят до дрожи и слабости в пояснице, до мутных пятен перед глазами, зрение туннельное, мир схлопывается до напряжения в паху – вспышка, нижнюю губу аккуратно оттягивают, толкаются пальцем внутрь, исследуя в первый раз, касаясь кромок зубов, вспышка, мокро, непристойно хлюпает между ног, вспышка, шорох одежды, тянут за волосы легко и ненавязчиво, но ощутимо, вспышка.
– Бля-я, – он поворачивает голову, и стон приглушается о заботливо подставленную шею. Прикусить уязвимое горло, доверительно открытое, оставить на Джейсе след, не задумываясь – неожиданно приятно. Джейс нависает сверху, Джейс трётся головкой члена (не дразня – обещая, просто растягивая момент, и это хорошо, идеально), Джейс ласкается к боку, вытирает слезу во внешнем уголке глаза. Подаёт бёдра вверх, не входит, ещё нет – резко проскальзывает по клитору, пачкая смазкой лобок. – Бля..!
Кто шепчет ласковое «тш-ш, тише, тише» – он уже не фиксирует; всё, что Виктор фиксирует – как судорожно сжимаются и разжимаются пальцы его левой руки, когда член входит плавным толчком и растягивает, так полно, хорошо, правильно, и кажется, что джейсовы руки везде, сильные и надёжные, безопасные-
– Да ты заебёшь, – почти отчаянно жалуется он, тянясь к чужой ширинке, выпутывая пуговицу из петельки, зыркая голодно, жадно – и откуда только это взялось? – оборачивает толстый член пальцами. Давление неравномерное, Виктор дрожит, двигается неритмично, потому что бля, бля, слишком хорошо, прошивает, распирает от похоти, пульсирует внизу живота – его наизнанку выворачивают, разбирают по кусочкам и плавят, какая здесь координация.
Джейс резко втягивает воздух носом, толкаясь в чужой кулак, одной рукой упираясь в дерево верстака, чтобы не потерять равновесие; второй обхватывает викторову руку и укрывает его пальцы своими, запоминая ощущение. Хорошо. Хорошо.
Из опрокинутой кружки больше не капает – нечему уже, кофе давно растёкся. Виктору хорошо, Джейсу невыносимо хорошо от того, что это его – их – рук дело, и капает коротко – одной-единственной солёной слезой – на викторову верхнюю губу.
Джейса тут же притягивают ближе, кусаче целуют, ногами обнимают за талию, не прекращая рваных движений рукой. Ортез цепляется, царапает бок через одежду, и до Виктора только сейчас доходит – здесь столько лишней одежды, он единственный раздет, ох, – обрушивается оглушительным осознанием, – он раздет, и его принимают, его ценят, открыто любят, это всё для него, про него.
Хочется материться, выть и сожрать Джейса нахрен. Обоих.
Чуть подтолкнув коленом чужой бок, Виктор кивает в сторону; ему дают перелечь, и да, теперь ему будет удобнее.
– Дай, – короткое, дрожащее, нетерпеливое; он приоткрывает рот, глядя снизу вверх; Джейс моргает и чуть хмурится; Виктор приподнимает левую бровь выразительно – безмолвное «серьёзно?». Член Джейса вздрагивает, когда переплетённые пальцы направляют его ко рту; слегка шлёпает по губам, уже начавшим было кривиться в скептичной ухмылке. Виктор фыркает беззлобно, прикрывает глаза и забирает головку на язык, даже не думая заглатывать глубоко – это всё ещё про него. Он хочет попробовать на вкус, и он получает своё.
Как это могло казаться неправильным?
– Вик, – пока большой палец поглаживает клитор, в плечо снова тычется чужой лоб (волосы щекочут, борода щекочет, Виктор забавно морщит нос), – Можно?
В ответ – мычание невнятное и лёгкий кивок; Виктор сам вот-вот закончится – да все они, честно говоря; это слишком внезапно и интенсивно. Слишком много для того, кто долго ждал, слишком горячо для того, кого стыд палит и жжёт нещадно, и нога уже начинает поднывать – как бы ни хотелось, Виктор определённо не любитель секс-марафонов на много часов (хотя, может…).
Первой заканчивается папка с записями, наёбываясь с верстака; исписанные страницы разлетаются по полу. Один из Джейсов глупо, нервно хихикает, и блядь, у Виктора совершенно точно приступ бреда, потому что бёдра вздрагивают аккурат в этот момент, мышцы плотно сжимаются, член пульсирует и вытекает внутрь, кулак сжимается крепче…
– Бля, – джейсова улыбка, кажется, становится ещё глупее, брови изгибаются жалобно, лицо – маска боли-удовольствия застывшая, когда он почти благоговейно глядит на губы, залитые спермой.
Несколько минут они просто отлипают друг от друга (мучительно, тяжело) и пытаются перевести дыхание.
Удивительно, но Виктор приходит в себя первым; скрипнув ортезом, усаживается на столе, тяня к себе сначала одного (встрёпанно-запыхавшегося), затем второго (очень усердно прячущего глаза). Приобнимает. Глядит отстранённо на листы, размокающие в лужице кофе.
И резюмирует коротко, слабо:
– Вы пиздец, вы в курсе?