Work Text:
Не забывай! Пусть между нами -
как до облаков на небе будет,-
все ж - до новой встречи. Ведь луна,
плывущая по небу, круг свершив,
на место прежнее приходит...
10, ИСЭ МОНОГАТАРИ
В Академию пришло лето. Бархатное, теплое и влажное. День значительно увеличился, темнело поздно, далеко после отбоя, светало рано – еще до того, как громогласные тени пробегутся по коридору, рассказывая очередной куплет про рыбаков, карпов или что-то в этом же духе. Сумерки были зыбкими, прозрачными, странно уютными и спокойными. В траве пели сверчки. Довольные лопухи, напитавшись влагой, которую принесла обильная недавняя гроза, раскинули свои сочные и мясистые листья вдоль дорог.
- Трава высокая! – донеслось откуда-то из улицы. – Возьмите уже какой-нибудь третий курс, дайте им в руки косы и пускай!
У Яцуно проходил очередной эксперимент, и высокая трава ей была ни к чему. Она говорила о том, что уже близка к тому, чтобы создать устройство, которое будет позволять Аши перемещаться в кехо, и поэтому в последние дни ходила еще более раздраженная, чем раньше. Садахару подозревал, что тут дело не сколько в эксперименте, а в близости ее критических дней. Обычно в этот период она становилась настолько невыносимой, что даже толстокожий Акито старался держаться подальше.
- Смотри-смотри, как он умеет! - звонкий голос Хидехико влетел в открытое окно. Под аккомпанемент его восторженным возгласам лаяла собака, большая и опасная для йокаев, но для людей совершенно безвредная. – Командир! Можно я его сегодня на патрулирование возьму? Ну, пожалуйста…
Вечер был тих и спокоен. Облака разошлись, открывая притягательную небесную синь, но на западе, уже у самой кромки горизонта, они склубились, чтобы окраситься в розовый. Сумерки наползали медленно, еще оглядываясь на закатившееся солнце, но с каждой минутой смелея все больше.
- Их что ночью заставить косить? – встрял Дайкуро в проблему высокой травы и третьего курса Сейто Аши.
- Завтра утром. Мне нужен этот полигон! Великая Богиня, куда смотрят преподаватели? Все же заросло…
- Скоро каникулы! – радостно воскликнул Хидехико.
Садахару пил черный ароматный чай и читал стихи. Он наслаждался каждой строчкой и каждым глотком прекрасного напитка. Некоторые особо понравившиеся моменты он перечитывал несколько раз, а потом откидывался назад, на стену, оклеенную расписными обоями, и так крепко задумывался, что весь мир переставал существовать.
Рассерженный вскрик Таманоя заставил выйти из задумчивости, и Садахару невольно выглянул в окно, дабы проследить, чтобы не случилось кровавого убийства Хидехико. Младший Отомо, конечно, здорово придумал: пока недовольная Яцуно что-то вычерчивала в воздухе, звеня своими побрякушками, которыми была увешана с ног до головы, он подкрался к ней сзади и потряс ветку молодого клена. Холодные дождевые капли скатились с листьев и окропили сосредоточенную Яцуно.
- Хидехико! – вмешался Дайкуро и оттащил его от девушки, точно нашкодившего котенка, за шкирку. Черный пес крутился рядом, вилял всеми своими тремя хвостами и обильно брызгался слюной во все стороны во время лая.
- А что такого? Весело же! – младший Отомо надулся. Ребенок. И не скажешь, что ему двадцать семь лет сейчас.
Пророк не был единственным наблюдателем этого действа. Снаружи, прямиком под его окном, прислонившись к стене, стоял Акито. Он бесстрастно следил за возней своей команды, застыв изваянием. Садахару знал, что его командир мог не двигаться часами и тогда казался совсем чужим, далеким и совершенно недоступным. В эти моменты Накатоми чувствовал, как страх липкими щупальцами расходится в груди, ползет и ползет, чтобы поглотить полностью, сожрать без остатка. Но именно эта пугающая сила, которая порой отражалась в глазах и пугала, была столь манящей, что ее притяжению невозможно было сопротивляться. Акито всем им заменял солнце, он вел их на свет, сам не понимая этого, сам погружаясь во тьму, глубже и глубже. Его талант был слишком велик, чтобы его смогло вместить хрупкое человеческое тело. Садахару боялся думать, что будет, если оно не выдержит.
Будто почувствовав взгляд Накатоми, Акито повернулся и взглянул на него. Синие глубокие глаза по-прежнему смотрели спокойно, без какого-либо интереса, выражение лица не изменилось ни капли, только качнулась длинная серебряная серьга в ухе, а легкий ветер растрепал густые волнистые волосы. Тонкие пряди свернулись полукольцами у основания шеи, цепочка на шее казалась серебристой змейкой. У Акито смуглая нечувствительная кожа. Она вся такая ровная и идеальная, гладкая. Но его тело носит многие шрамы - как бы ни искусны были медики в этом заведении, человеческое тело так хорошо не восстанавливается, как тело ками. Только шея была ровной и идеальной, без единого изъяна, а под бронзовой кожей беспокойно билась жилка, будто протестуя почти потустороннему спокойствию своего обладателя.
Акито перевел взгляд на опустевший двор. Садахару знал, что Таманоя отправилась в лаборатории что-то там доделывать, а Дайкуро потащил Хидехико в баню, чтобы успеть попариться перед дежурством. Сегодня был их черед.
Для чтения стало уже темно. Накатоми поднялся и зажег бумажный фонарик. Рассеянный свет разлился по комнате, наполняя ее безмолвными тенями. Лишь еле слышно тренькнул колокольчик, подвешенный на веранде, возвещая о том, что незваная гостья-тень пыталась вбежать в комнату, привлеченная неярким светом фонаря. Садахару подлил в чашку остывающего чая и снова взялся за стихи. Акито отлепился от стены и растворился в сумерках.
Чтение не шло – голову наполняли различные образы давно минувших битв. Людям, ками да и йокаям тоже кажется, что то, что не было записано, со временем может быть утеряно навсегда. Но Садахару знал, что Сердце Великого потока хранит в своей памяти каждое сказанное слово, каждый жест и каждую улыбку. Оно помнит любое событие до детали.
«Я не хочу сегодня», - взмолился Накатоми, отложив свиток со стихами. Он снял очки и потер уставшие глаза, в которые будто песка насыпали.
Но его никто не спрашивал о желаниях. Ему просто показывали…
«Огненные пряди Эхиссы… Ее печальные и жестокие глаза. Она лишь смотрит на него, Пророка, и на алых губах застыла усмешка:
- Ты же знаешь, да?»
Накатоми тряхнул головой.
«Ничего не хочу знать».
Пожалуй, стоило прогуляться, чтобы свежий воздух вытеснил из головы навязчивые образы. Или вовсе сходить на сторону Синсэн Аши, проконтролировать, чтобы эти неиссякаемые источники беспокойства спали в своих постелях, а не шлялись по ночам, йокай знает где. Сегодня это работа братьев Отомо, но помощь никогда не бывает лишней. Тем более что часам к двум ночи завод задорности Хидехико заканчивается, и он засыпает на ходу. Если где-то сядет, то уже не встанет.
Нет, они не дежурят всю ночь. Обычно хватает обычной проверки, что все разошлись по своим комнатам. А там уже тревогу поднимают соловьиные полы, если кто-то вдруг захочет выйти. Работа комитета по профилактике и дисциплине не была сложной.
«Эхисса сидела за столом, склонив голову на бок, и что-то писала. Рядом с ней уже высилась внушительная гора свитков, написанных тем же изящным почерком, что сейчас ровными столбцами ложился на бумагу под ее рукой.
- Я обещала сыну, Коянэ. В этом мире только ты можешь читать Сердце Великого потока, а другие нет. Рихард пытается переписать историю, я не могу ему помешать…- она обессилено вздохнула. – Вдруг с тобой что-то случится, Коянэ? Рано или поздно Рихард осознает, насколько ты опасен для него…
- Ничего со мной не случится, я вижу, - отозвался Пророк, но Эхисса качнула головой.
- Ты не можешь видеть будущее…»
Не может? Бред воспаленного сознания, не иначе. Или Эхисса крупно ошибается. Только вот Идзанаги делает это слишком редко, раз в тысячелетие, наверное.
Размышления Садахару оказались прерваны несколько бесцеремонно. Фусума раздвинулись, и на пороге оказался Акито. Выплывая из собственных воспоминаний, Накатоми медленно и сонно поднял голову. Его расфокусированный взгляд проскользил по статной фигуре своего командира, слегка напряженной позе, и кажется, несколько раздраженному развороту широких плеч.
- Что-то случилось? – с готовностью вопросил Накатоми.
- Нет.
Акито прошел внутрь, снял с пояса боевую пару мечей, которые всегда носил по старой привычке и опустился рядом с Пророком. Солнце после своего заката оставило в потемневшем небе светлый розовато-зеленый росчерк, который был хорошо виден из открытого окна. Командир смотрел на него так внимательно и отстраненно, будто читая по нему будущее.
- Наслаждаешься стихами? – спросил он.
Накатоми пожал плечами. Он позволял себе порой маленькие радости, пока мог.
- И чаем.
- Он давно холодный.
- Вот как…
За отстраненностью Акито, его спокойствием и фальшивым умиротворением Садахару удалось нащупать нотку беспокойства, неясной тревоги, ревности, злости и даже растерянности. Пророк всегда знал, что характер Акито не предназначен для колебаний, он рушится от неуверенности, ведь непоколебимость – это его фундамент, крепкий и прочный, и поэтому ощутил мимолетное беспокойство.
О чае, стихах, а так же о том, что является причиной колебаний командира, говорить бесполезно. Все предсказуемо и все предсказано, поэтому Накатоми просто снимает очки, кладя их на низкий столик из темного дерева рядом с полупустыми чашками и фонариком, а потом тянется к Акито. Еще мгновение назад ясный образ Эхиссы идет рябью и тает перед мысленным взором. Жесткие и обветренные, будто искусанные, губы командира впиваются в шею, причиняя боль. Садахару невольно выгибается, запрокидывает голову, а с его плеч ползет белое хаори, накинутое поверх черной формы Сейто Аши. Из груди рвется хриплый и рваный вздох – хорошо, Великая Богиня, как же хорошо!
Пока Акито с ним, пока его руки скользят по груди, по спине, по бокам, проводят по ребрам, видений нет. Они стыдливо отступают, как призраки перед ярким, живым солнцем. Ощущений всегда слишком много, всегда таких настоящих. Как может зыбкость и непостоянство соперничать с ними? Ласки Акито всегда жесткие, чувствительные, от них остаются следы. В командире нет ни нежности, ни бережности. Он никогда не церемонится, просто берет, что ему хочется. Это нравится Садахару. Акито для него едва ли не идеальная пара, потому что каждым укусом дает именно то, в чем нуждается Накатоми. Передышку. Временное избавление. В моменты близости он просто человек и ничего более.
Акито опрокинул его на пол, рванул ги с плеч, выдернул из хакама, подхватывая длинные худые ноги, которые всегда выглядели больше костляво и угловато, чем изящно. Живот задрожал и напрягся, когда между ягодиц полилась холодная смазка, кожа покрылась мурашками, а редкие волоски на ногах встали дыбом. Накатоми подался бедрами вперед, когда пальцы коснулись его входа, размазывая смазку. Акито рыкнул и пригвоздил трепыхающееся тело Пророка к татами, но, несмотря на это, ноги сами легли на плечи командиру, будто это было для них привычно.
Соитие было бурным, но чересчур методичным. Не было ни стонов, ни вздохов, лишь шлепки, глухое буханье и хриплое дыхание. Только перед тем как кончить, дыхание Садахару сбилось, и он сдавленно зашипел воздухом сквозь зубы, выплескиваясь. Акито выпустил его из своих рук, повалившись на пол, Накатоми просто замер, чувствуя, что тело расслабилось настолько, что не в силах даже шевелиться. Подуло прохладным ветром - хаори медленно, будто осторожничая, легло на его обнаженное и липкое тело.
Садахару не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что Акито уже привел себя в порядок. Сейчас он выглядит так, будто ничего и не произошло, только на щеках заметен румянец, да и любой ками, чуткий к запахам, может сказать, что от него несет сексом. Пророк же являет собой почти полную его противоположность: раскинувшись на полу, весь в засосах, укусах и сперме, выглядит хорошо и жестко оттраханным. Накатоми наслаждался именно этим моментом расслабленности, в его голове было пусто и ясно.
Акито взял свиток со стихами, развернул его и прочел первых несколько строчек. Его брови вдруг дрогнули, руки сжались, будто в готовности разорвать его, но вскоре расслабились. Командир быстро взял себя в руки и отложил злосчастные стихи, которыми имела наглость говорить сама судьба. Конечно, ведь ощущаешь себя кем-то вроде загнанного зверя, когда даже старые строчки говорят о том, что сейчас так сильно бередит душу.
"С глаз долой - говоришь?
Так не кажется мне...
Ни минуты одной,
чтоб забыл я тебя,-
облик твой предо мной"*.
Пророк еще раз мысленно проговорил прочитанный Акито стих про себя, думая о том, что все же у мира есть чувство юмора. И, наверное, он сейчас заливается смехом, глядя на побледневшего Сарумэ. Накатоми ощутил, что тоже не прочь истерически погоготать над абсурдностью ситуации и другими тонкими материями, но Акито это не оценит. Обернется, посмотрит уничтожающе, и, быть может, возьмет в руки меч… А тело у Садахару еще человеческое и уязвимое, он запросто может умереть. Смешной расклад. И тупиковый – такого не произойдет.
- Путей для бегства нет… - произнес Садахару, садясь.
- У тебя лиричное настроение сегодня? – зло усмехнулся Акито.
Накатоми пожал плечами.
- Прекрасный вечер для любви. Я думаю, мне нужно влюбиться. Дарить цветы, гулять под луной.
- После отбоя запрещено покидать общежития, - жестко напомнил Акито.
- Разумеется, и это я учел тоже.
- Меня радует твоя предусмотрительность.
Садахару в ответ поклонился. Он взял очки со стола и вскоре вечер обрел четкость, лишившись почти привлекательной расплывчатости и неосязаемости. В открытое окно влетел мотылек и принялся биться в бумагу. Накатоми наблюдал за ним, думая, до чего же это отчаянное создание, и чем-то напоминает ему об Идзанами Удзумэ Данте, который точно так же летит на свет и бьется-бьется, пока не сгорит или не поломает крылья. Причуды Бизена…
- Хочешь, расскажу тебе одну волшебную историю? – предложил Садахару, призрачно, едва заметно улыбаясь.
- Какой в ней толк?
- Она красивая и поможет скоротать вечер.
Акито кивнул, разрешая. Накатоми облачился в хаори, чтобы не быть совсем уж обнаженным. Сам факт наготы его волновал мало, но скоро должен придти Хидехико, который сообщит о том, что заступает на дежурство. Ему не стоит понимать некоторые вещи.
- Давным-давно у Императора была куртизанка… Говорили, что с ее красотой ничто не могло сравниться: золотисто-каштановые косы, фиалковые глаза – она была само совершенство и воплощение красоты и грациозности. Все, кто видел ее хоть раз, никогда не могли забыть. Ей посвящали стихи и песни, слагали поэмы. Звали ее Сарумэ Юки…
От упоминания этого имени Акито скривил губы. Садахару все ждал, когда командир возразит или остановит его только начавшийся рассказ, но тот молчал. Сел, застыв статуей, как он обычно это делал, и просто молчал. Решив, что это поощрение к продолжению, Накатоми заговорил вновь:
- У Имубэ был приемный сын. Ходили слухи, что это бастард главы клана, говорили, что он просто безродный щенок, которого Арес приютил по доброте душевной – много было домыслов. Звали его Имубэ Сэйрэй.
И вот, когда ему исполнилось всего шестнадцать, Император призвал его во дворец на службу. Юноша явился и оказался почти сразу в центре внимания. Придворные отметили его необычайную красоту и притягательность. Сарумэ Юки, будучи девой в меру любопытной, тоже захотела на него посмотреть. И когда глаза этих двоих встретились, их сердца без отказа наполнила сильная и всепоглощающая любовь. Юки, ощущая, что не может сопротивляться этому чувству и что Сэйрэй может стать ее погибелью, пришла к Императору и сказала: «Сады Сёто прекрасны. Прекрасен и Дворец в лунном сиянии, но не дарит мне он вдохновения. А без вдохновения красота моя увядает…» Чтобы порадовать свою возлюбленную Император велел заложить бесконечно прекрасный и вечно сияющий город, который был назван Нара. Юки в скором времени отбыла туда, и Император затосковал. Он велел позвать за ней…
Казалось, Акито не слушал. Он выглядел, как человек, глубоко погрузившийся в свои думы, тяжелые и очень личные. Жесткое лицо его разгладилось, стало обманчиво спокойным, рука невольно поглаживала рукоять любимой катаны. Накатоми слишком хорошо знал свого командира и даже без своего дара мог сказать точно: Сарумэ сейчас вспоминает. Перед его взором прекрасная сестра Амэ, быстрая и неугомонная, на вид хрупкая, нежная, красивая. В ней море обаяния, острый ум и непередаваемое чувство юмора. В такую легко влюбиться…
Такая Амэ живет в воспоминаниях Акито, но эта его сестра – фальшивка. Данте настоящий. Он не растерял ни ее обаяния, ни чувства юмора, ни ее неугомонности. Он перестал притворяться, но его изящность и тонкие манеры никуда не делись. Но Акито не мог его принять. И вовсе не потому, что Данте мужчина, а потому, что он ками. Последний факт едва не лишал Сарумэ рассудка.
Садахару сделал в рассказе небольшую паузу, и Акито повернулся к нему. Кивнул высокомерно, с четко отмеренной долей царственности – как умел только он, будто весь мир принадлежал ему по исключительному праву. Красивое и завораживающее зрелище. Садахару оно никогда не надоедало.
- Что ты замолчал? Рассказывай… - произнес Акито.
- Конечно, - растянул губы в привычной ничего не значащей улыбке Накатоми, и продолжил: - Сэйрэй, узнав о приказе Императора, снедаемый тоской по любимой, пообещал, что привезет Юки. К тому времени он возмужал и сыскал себе репутацию сильного и искусного воина, поэтому Император, обеспокоенный тем, что неподалеку от Сето завелись йокаи, которые нападали на людей, дал добро в уверенности, что Сэйрэй сумеет защитить прекрасную Юки.
Юноша примчался в Нару так быстро, как только мог, но Юки встретила его холодно. Казалось, что за время пребывания в новом прекрасном городе, ее сердце остыло. За всю дорогу в столицу она ни разу не сказала ему ни слова и не бросила даже мимолетного взгляда. Юный Имубэ страдал. Но вдруг напали йокаи, и Сэйрэй узнал о Юки страшную тайну – она была ками. И тогда черная ненависть застелила ему глаза - он ощущал себя обманутым. В тот вечер он поклялся, что забудет ее, - Садахару просверлил взглядом своего командира. – Но у него ничего не получилось.
Акито вдруг пошевелился, откинулся назад, прислоняясь к стенке и расслабляясь.
- И он сошел с ума, - произнес Сарумэ.
Накатоми лишь пожал плечами.
- Сумасшествие разное бывает, а судьба - страшная штука. Имубэ Сэйрэю была предназначена судьба стать новым Повелителем йокаев, возродившись в Сусаноо. Но и после этого Юки он позабыть не смог. Он ее похитил и увез в Морской дом на Авасиме, но этот материк меньше всего предназначен для жизни ками, ведь является одной большой аномальной зоной. Юки в нем задыхалась и медленно, точно сорванный цветок, увядала. А Сэйрэй вначале думал, что она притворяется, а потом стало слишком поздно. Умирая, Юки просила лишь об одном: чтобы он не забыл ее. Сусаноо дал клятву…
Акито усмехнулся.
- Зачем ты пересказал мне «Звезду»? Тебе кажется, что я ее не знаю?
Накатоми покачал головой.
- Совсем нет. Я просто подумал, что ты и Амэ-но-удзумэ-но микото похожи чем-то на героев этой поэмы.
- Не мели чепухи, - недовольно скривился Акито.
Их прервал Хидехико. Он не потрудился зайти через дверь, и потому полез в открытое окно. Кряхтя и едва не наворачиваясь, Отомо наконец справился со своим препятствием и, взъерошенный, предстал перед начальством. Акито наградил его тяжелым неодобрительным взглядом.
- Мы готовы приступить к дежурству! - сообщил Хидехико подпрыгивая. Услышав его голос, пес-волкодав подал голос, за окном послышалась возня – видно, Дайкуро остался там, чтобы удержать животину, от энтузиазма которой уже тряслись стены.
- Идите, - кивнул Акито.
Глядя на то, как Хидехико вновь лезет в окно, губы Накатоми сами по себе растянулись в улыбке. Это же надо такое!
- И используй в следующий раз дверь! – припечатал вдогонку командир.
- Но так же быстрее! – а у Хидехико был миллион причин поступать по-своему. Ох, как же это злило Акито…
- Ты слышал, что я сказал. Подобного я не потерплю…
- Ну ладно…
И так до следующего раза. Ведь младший Отомо обладал по-настоящему неиссякаемой фантазией. Акито за ней угнаться был не в состоянии.
Пока командир и Хидехико о чем-то препирались, Накатоми ощутил знакомый звон в ушах. Видения вернулись, когда Садахару перестал их ждать. Он думал о том, что Акито прогнал их на сегодня, но оказалось – рано радовался. Пророк невольно задержал дыхание, мысленно молясь, чтобы это оказалось ложной тревогой, но нет. Похоже, сегодня Сердце Великого потока решило крепко взяться за него и свести уже с ума, чтоб перестал мучиться и думать.
«Эхисса вздохнула и под белым кружевом ее высокая грудь всколыхнулась. Несколько мгновений она молчала, рассматривая свои тонкие и ломкие ногти, а потом призрачно улыбнулась, будто что-то вспоминая из той жизни, где она была счастлива, и повторила:
- Ты не можешь ничего предсказывать, Коянэ. И не можешь знать итога ситуации, если аналогичная не происходила в прошлом…
- Это Кольца?
Она слабо кивнула.
- Наша ошибка как Творцов. Надо было создавать этот мир по-другому…»
- Садахару? – из видения выдернул настойчивый голос Акито. Накатоми захлопал глазами, приходя в себя, и обнаружил, что рука командира сжимает его плечо. Сам же Акито всматривается в его лицо… с беспокойством? – С тобой все в порядке?
- Да, - ответил он. Пророк ведь даже не соврал – такие видения порой посещали его по десять раз на дню, он уже привык проваливаться в яму памяти и выныривать из него.
Пальцы вдруг скользнули по подбородку и заставили приподнять голову.
- Ты стал более рассеян. Это может помешать нашей работе.
- Нет, все в порядке.
Акито отпустил его. На какое-то мгновение без его поддержки Пророк потерял равновесие и почти упал на пол. Была у командира такая особенность: от его прохладной, но искренней заботы, как по волшебству, становишься слабым.
- Я не прощаю ошибок, ты знаешь, - произнес он отстраненно.
Садахару это знал едва ли не лучше всех. Он оглянулся и обнаружил, что Хидехико уже умчался. За окном царила непроглядная летняя ночь, пели сверчки, и где-то вдали заливался любимец братьев Отомо – значит, ушли еще не так давно.
- Я не допущу ошибки, - уверил командира Накатоми.
Это была слишком странная ночь. Настойчивые видения, необычайные яркие краски, параллели, которые, точно кусочки мозаики складывались, и все легче было рассмотреть грядущее: туман расходился, и облака расходились, открывая небо, нити Великого потока, беспокойное Сердце. В тихом шепоте Эхиссы, звучащем в его голове, он видел очередное предсказание, только правильно сделай вывод, и все получится.
- Ты помнишь, чем закончилась «Звезда»?
Акито в ответ кивнул. Эту историю знали все от мала до велика, но в самом клане Сарумэ, из которого вышла Юки, отчего-то про нее говорили. Будто это было запретной темой или еще чем-то.
- Когда Юки умирала, Сэйрэй просил ее остаться, - продолжил Садахару. – А она сказала: «Мы встретимся вновь. Только не забудь меня!» Все ведь повторяется, снова и снова…
- Ты стал верить в судьбу? – с насмешкой спросил Акито. – Не замечал за тобой подобной сентиментальности.
- Это не вера, - Накатоми покачал головой. Это не было верой, это было памятью. И некоторыми знаниями о том, как устроен этот мир. А мир закольцован, отсюда и исходы, отсюда и повторение, которое происходит раз за разом.
- Называй, как хочешь, - произнес Акито и встал. Его ноги затекли от долгого неподвижного сидения, поэтому он пару раз переступил с ноги на ногу, ожидая, пока ступням вернется чувствительность.
- Она любит тебя, - улыбнулся Накатоми.
- Она? – приподнял брови Акито, оглядываясь на Пророка. Пришлось пояснить.
- Амэ-но-удзумэ-но микото.
- Да… конечно, - невесело усмехнулся Сарумэ. Накатоми ждал вспышку гнева, ведь говорить о ней было запретной темой. Здесь действовало правило с глаз долой из сердца вон, но не получалось – Данте не оставлял его в покое.
Садахару почувствовал, что нужно говорить. Именно сейчас, когда Акито задумчив и рассеян, слова будут иметь смысл и возымеют действие. Нужное. Командир силен, но его чувство – это не то, с чем он может справиться.
- Я вижу, что тебя что-то гложет.
- Что еще ты видишь? – насмешливо, но не враждебно. Устало. Каждый из нас рано или поздно дает слабину, главное – поймать этот момент.
- Многое, - одними уголками губ улыбнулся Накатоми. Можно расслабиться – командир не злится. После секса он часто в благодушном настроении и, будто извиняясь за свою недавнюю грубость, позволяет то, за что обычно безжалостно прессует.
- И, например?
- То, что ее чувства взаимны.
Акито наклонил голову набок, изучающее глядя на Садахару, будто примеряясь, с какой части начать его расчленять. Но вместо этого он снова сел и выжидающе посмотрел на Пророка. В его глазах отразилось нечто вроде вялого интереса.
- И что ты предлагаешь?
Накатоми пожал плечами.
- Ты пытаешься сопротивляться и напрасно тратишь силы. Предлагаю принять все, как есть.
- Интересное предложение.
Садахару кивнул. Акито усмехнулся, слегка криво и горько, а потом добавил:
- Но мне не подходит…
«Между Пророком Накатоми и Несравненной бамбуковая занавесь. Он не видит ее сквозь нее, но образ Юки так ярок, что стоит перед глазами помимо воли.
- Прости его, Кира. Он такой, какой есть…
- Я знаю…- слабый ответ».
Садахару опустил голову. Он хотел бы, чтобы все было по-другому. Чтобы Акито не ненавидел ками лютой ненавистью, чтобы принимал их с легкостью. Только этого никогда не будет.
- Она не станет моей слабостью, - произнес командир.
«Поздно».
- Она тебя никогда не предаст, - возразил Садахару. – Ведь привязана к тебе.
- Это глупый разговор. Я намерен его закончить.
Акито поднялся. Свечка в фонарике вдруг затрещала и едва не потухла, хотя ветра никакого не было.
- Путей для бегства нет… - вновь сказал Садахару. – Все повторится снова.
- Может быть.
И Накатоми вдруг улыбнулся. Однажды все повторится… или нет?
«Как только ты перестанешь «видеть», Коянэ, значит, мир пошел на поправку и у него есть шанс выжить…»
Узы Бизена. Как бы парадоксальны они не были, они созданы для того, чтобы совершать невозможное. Еще есть надежда.
А Пророк ничего не может предсказывать. Такова уж истина. Амэ-но-коянэ может только помнить и сопоставлять, ничего более.
15/06/10
_____________
* Исэ Моногатари, 45