Work Text:
Последний луч солнца, холодный и острый, как лезвие ножа Гоуста, скользнул по заснеженным пикам Альп и угас, оставив небо нежиться в сине-фиолетовых сумерках. На крутых склонах зажглись вечерние огни, вытягиваясь в длинные светящиеся нити, а воздух, ещё недавно звенящий от радостных криков и смеха, стал густым и морозным. Цепкий и пронизывающий ветер завывал в такт работе ратраков, медленно укатывающих растрёпанные за день склоны.
Именно в этот час, когда день постепенно сдавал свои позиции ночи, четверо друзей, вся их боевая команда, в данный момент находящаяся в заслуженном отпуске, собралась в просторном зале шале, пахнущем деревом, кожей и мокрой шерстью.
Соуп, хлопнув дверью, ввалился внутрь, принеся с собой запах морозной свежести. Он с грохотом бросил сноуборд у входа и, всё ещё не снимая защитной маски, бессильно рухнул на кожаный диван.
— Боже-боже-боже, — выдохнул он, стаскивая маску. Его разрумянившееся от ветра и мороза лицо сияло от восторга. — Я сегодня, да вы просто не представляете, сделал вот такоооооой бэкфлип! — Он размашисто описал в воздухе дугу, едва не сбив со стоящего рядом столика вычурную вазу с сухоцветами. — Кааак пошёл, кааак завертелся! Кэп, ты ж рядом был, ты видел?!
Капитан Прайс, могучий и бородатый — по его словам специально заросший к отпуску — стоял у мини-кухни и обстоятельно заваривал в огромном чайнике что-то терпко пахнущее и явно согревающее. Он обернулся, глядя на нетерпеливо подпрыгивающего на диване Соупа:
— Видел, — ехидно прохрипел он, с доброй улыбкой посмотрев на радостного, как зелёный пацан, сержанта его особой спецгруппы. — Видишь, вопил от восхищения, глядя на тебя, пока ветром себе все внутренности не выстудил. — Прайс с наслаждением отхлебнул горячий чай, согревая больное горло.
Лейтенант Саймон Райли, известный всему миру как Гоуст, молча сидел в глубоком кресле у камина, где уже потрескивали, набирая жар, сухие поленья. Газ, накрыв лицо каким-то цветастым журналом, мирно дремал на диване, стоящем рядом с его креслом, мелодично посвистывая носом. По своей въевшейся под кожу привычке быть скрытным и не выделяться, Гоуст во всеобщем отпускном восторге не участвовал, предпочитая отдыхать в тишине в одиночку. Сейчас он просто сидел, расслабившись, и задумчиво глядел на танцующий в камине огонь. На снежном склоне он всё-таки провёл пару скучных, с точки зрения МакТавиша, но эффективных с точки зрения самого Гоуста, спусков на лыжах — исключительно для того, чтобы, как он с мрачной иронией мысленно отмечал, задница жиром не заплыла. Райли оставался человеком долга и дисциплины даже в отпуске, и чётко тренировался по расписанию, не прельщаясь покатушками ради обычного отдыха. И когда Соуп, избороздив на сноуборде абсолютно все местные склоны, начинал свои восторженные тирады, хвастаясь очередным трюком, Гоуст, слушая завиральные рассказы МакТавиша, незаметно для других крутил пальцем у виска, но делал это беззлобно, почти с нежностью. Соуп на это только фыркал и продолжал заливать дальше.
— Ладно, акробат, — Прайс протянул Соупу большую кружку горячего чая. — Заткнись уже и погрейся. А то у меня от твоих восторгов голова болеть начинает.
Вечер протекал расслабленно и уютно: сытный ужин, заказанный прямо в шале, беззлобные шутки и воспоминания МакТавиша об особо удачных дневных заездах. Проснувшийся Газ с интересом слушал рассказ о приключениях Соупа, периодически поощряя неумолкающего друга то куском пиццы, то печеньем. Гоуст изредка вставлял в разговор короткие реплики, не давая МакТавишу завраться окончательно, но в основном молчал, попивая вкусный местный чай. Прайс, развалившись на диване и вытянув ноги в цветастых шерстяных носках, довольно потягивал горячий напиток, с удовольствием наблюдая за своими парнями.
Когда ужин закончился и тарелки опустели, а угли в камине почти догорели, наступила тихая пауза, наполненная усталым удовлетворением от прошедшего дня.
— Ну что ж, вечер только начинается, — заявил Соуп, довольно потягиваясь. — Куда двинем? В местный бар? Или в тот маленький паб с живой музыкой?
Прайс мрачно покачал головой и встал с дивана, потирая всё ещё нывшее горло:
— Я, парни, пас. Мне кажется, что у меня ангина начинается. Пойду-ка я таблетки пить и спать. Вы тут уж сами решайте, кто и куда.
Газ, которому после сна и сытной еды стало ещё ленивее, включил телик и завалился обратно на диван с джойстиком от приставки, заявив, что ему и тут хорошо, а в движ он впишется завтра.
Расстроенно вздохнув, Соуп перевел умоляющий взгляд на Гоуста. Тот смотрел на него из глубины излюбленного кресла, его лицо, обычно спрятанное под маской, сейчас было открыто, и в карих глазах читалась усталая готовность ко всему. Он давно знал, что не выгулянный до конца МакТавиш был сродни стихийному бедствию.
— Сай? — спросил Джонни, сложив брови домиком.
Гоуст пожал плечами:
— Мне всё равно, куда. Решай ты.
Соуп на секунду задумался, его взгляд заблудился где-то в узорах на ковре, а потом он внезапно вспыхнул, как стоваттная лампочка. Шотландец повернулся к Гоусту с такой ослепительной улыбкой, что тому невольно захотелось отодвинуться и зажмуриться.
— А давай… на каток? — выпалил Джонни.
Эффект от произнесённой фразы был мгновенным и сокрушительным, как взрыв гранаты — Гоуст, всегда собранный и контролирующий каждую мышцу, невольно вздрогнул. Его плечи напряглись, взгляд, только что бывший расслабленным, внезапно стал острым, почти паническим. Он не произнёс ни единого слова, но всё его существо будто выкрикнуло немое и отчаянное «только не туда!».
Но Соуп, не видя или не желая видеть этой странной реакции, засиял ещё ярче, плюхаясь на толстый ковёр рядом с креслом Райли и глядя на него с улыбкой.
Гоуст медленно, будто с огромным трудом, перевёл взгляд на окно, за которым уже повисла непроглядная тьма, слегка подсвеченная редкими фонарями. Он сглотнул, его пальцы бессознательно сжали подлокотники кресла. Райли посмотрел на Соупа с немой мольбой, и выпалил:
— Давай лучше в паб! Да куда угодно, хоть в музей, но только не каток…
Но Джонни, почуявший его слабину, был неумолим, решив всё за них обоих. Его лицо озарилось азартом первооткрывателя. Он вскочил с пола и выпрямился во весь рост, его глаза будто говорили сникшему лейтенанту: «Это будет эпично! Шотландская доблесть спасёт мир! Мы всё преодолеем!»
Гоуст увидел этот горящий взгляд и тяжело вздохнул, сдаваясь. Он знал его слишком хорошо — это был взгляд Джонни, мать его, МакТавиша, который не признавал слова «нет». Саймон прикрыл глаза на долю секунды, смиряясь с мыслью, что он всё-таки пойдёт с Соупом на каток. Потерев глаза, он попытался убедить себя, что всё будет хорошо, ведь он был солдатом, он давно привык к приказам и к некоему самопожертвованию. Гоуст поднялся из кресла, распрямил плечи и посмотрел на друга со стоическим принятием судьбы. Его ответ был простым и кратким, как пункт воинского устава:
— Приказ принят. Иду на верную гибель.
И Соуп, во все глаза глядя на эту смиренную гоустовскую капитуляцию, расхохотался в голос, разрывая уютную вечернюю тишину, и ему вторили тихий смех Газа и весёлое покашливание Прайса.
***
Каток находился на самой окраине горнолыжного курорта, под открытым небом. Это была большая, залитая ровным льдом площадка, огороженная невысоким бортиком и освещённая яркими гирляндами и прожекторами, которые выхватывали из темноты идеальную, почти стерильную белизну льда.
И, о чудо, каток был абсолютно пуст. Словно сама судьба, сжалившись над Гоустом, расчистила для него это пространство, избавив от лишних свидетелей предстоящего унижения. С напряжённых плеч Саймона с грохотом рухнула целая гора тревоги. Он почти физически ощутил неимоверное облегчение, волной прокатившееся по телу.
Лишь в самом дальнем углу катка, на деревянной лавочке с цветастыми подушками, под небольшим навесом сидели две пожилые женщины. Они были закутаны в десятки слоёв одежды, и попивали из термоса что-то ароматное и согревающее. Их мирное бормотание было единственным звуком, нарушающим сказочную ледяную тишину.
— Видишь? Почти никого! Идеально! — прошептал Соуп Гоусту, словно они проникли на засекреченный объект.
Они взяли напрокат коньки у сонно поклёвывающего носом парнишки, сидящем в павильоне рядом с катком. Соуп деловито закинул свою пару на шею и бодро двинулся обратно к катку. Саймон же нёс коньки чуть ли не на вытянутых руках, с опаской косясь на хищные лезвия. Для Гоуста, привыкшего к остроте собственных клинков, это были странные, почти инопланетные предметы — тяжёлые ботинки с прикрученными к ним металлическими пластинами, несуразными и острыми на ощупь..
Они вернулись на каток, и тут началось представление.
Соуп, как заправский фигурист, легко впрыгнул в свои навороченные коньки, защёлкнув клипсы одним движением, вышел на лёд и… преобразился. Всё его клоунское, неуёмное поведение словно куда-то испарилось, оставив вместо себя настоящего профессионала. Он парил под светом ярких фонарей, как бабочка, его движения были плавными, точными и полными невероятной грации. Он сделал пару простых дуг, и лёд послушно запел под его лезвиями. Это была его стихия — ещё одна, наравне с так любимыми им взрывами и снежным склоном, где он был абсолютно свободен.
Гоуст, застыв на скамейке с коньком в руках, завороженно следил за МакТавишем, так безупречно скользившем по льду, словно он был чёртовым Олимпийским призёром, и в его глазах читалось нечто среднее между восхищением и ужасом. Потом Саймон перевёл взгляд на свои собственные коньки и сглотнул. Весь процесс его облачения можно было описать как «ритуальную подготовку к казни». Он сел поудобнее, принял скрупулёзно правильную позу, аккуратно расшнуровал ботинок, расправил задравшийся носок, медленно и осторожно натянул конёк, затянул шнурок, завязывая безупречный узел, затем проверил его надёжность, перезавязал, потом проделал то же самое со второй ногой. Он дышал медленно и глубоко, как сапёр перед разминированием — каждое движение лейтенанта было выверенным до микрона и занимало целую вечность.
Соуп, нарезав по катку несколько кругов, лихо подкатил к бортику, его раскрасневшееся лицо сияло от счастья.
— Ну что, Саймон, готов выйти из тени? — весело крикнул он.
Гоуст лишь мрачно кивнул, обречённо поднимаясь. Он встал на резиновый мат и вдруг ощутил, как от напряжения дрожат ноги. Саймон, нахмурив брови и сосредоточившись, сделал первый шаг, и его походка, обычно тихая и кошачья, моментально превратилась в неуклюжую поступь ржавого робота. В этот момент к нему подлетел радостный Соуп и, не дав опомниться, схватил за руку.
— Не бойся, я с тобой! — весело сказал он и потащил его на лёд.
Для Гоуста это был момент истины — он как будто шагнул в зияющую пропасть, совершив прыжок веры. Его левая нога ступила на лёд, правая последовала за ней, и… мир перевернулся. Обетованная твердь ушла из-под ног, сменившись коварной, скользкой неустойчивостью. Его вестибулярный аппарат, натренированный переносить мощные перегрузки в самолетах и на прыжках, внезапно взбунтовался и завизжал дурниной: «Сука, вконец охреневший лейтенант САС, на кой чёрт тебе сдалась эта замёрзшая жижа?! Дай мне обратно мой самолёт, дай чёртов парашют и небо! Обожеблядь, Гоуст, лезь обратно в сапоги, я не хочу умереть на катке, разбившись об лёд как идиот!!!»
Но было уже поздно. Гоуст, чувствуя под ногами непривычную поверхность, тут же замер. Его тело окаменело в неестественной и напряжённой позе — он стоял, широко расставив ноги и отчаянно вцепившись мёртвой хваткой в руку Джонни. Его пальцы сжали запястье друга с такой силой, что у того подозрительно захрустели кости. Карие глаза, обычно скрытые тенью от маски, сейчас были широко открыты и смотрели на Соупа полными животного ужаса зрачками. В них большими буквами читался немой вопрос: «За что?!»
Соуп, ойкнув от прострелившей руку боли, повернулся к Саймону и, наконец, увидел. Увидел не просто неумение и нежелание позориться, а настоящую, глубокую и паническую боязнь. Его улыбка медленно угасла, сменившись изумлением, а затем пониманием.
— Саймон… — тихо произнес он. — Ты… Ни разу не катался до этого? Ни разу в жизни?
Гоуст, не отрывая от него отчаянного взгляда, с трудом выдавил из себя одно-единственное слово, короткое и безжалостное, как выстрел в голову:
— Нет.
Он произнёс это так, словно признавался в самом большом своём позоре. И в этот момент Джонни всё понял, вспомнив тихие рассказы Саймона о своём детстве, проведённом в строгости и лишениях, о годах военной муштры, где уже не осталось места таким простым, детским радостям, как каток. У Гоуста всю жизнь не было никого, кто бы взял его за руку и сказал: «Давай, я научу».
Соуп посмотрел на вцепившуюся в его руку кисть Гоуста, на белые от напряжения костяшки пальцев. Он поднял голову и посмотрел в его глаза, в которых плавал настоящий, ничем не прикрытый страх. В голосе Джона не осталось и тени шутки, он был тихим, тёплым и невероятно серьёзным:
— А почему… — начал он и замолчал, пытаясь переформулировать мысль. — Нет, не так. Саймон? Ты мне доверяешь?
Гоуст перевёл взгляд с синих внимательных глаз Джонни на свою руку, панически сжимающую его запястье, потом снова посмотрел в лицо друга. Страх в его глазах пошёл на убыль, уступая место чему-то другому — сосредоточенности на словах МакТавиша. Он видел это лицо в десятках переделок, он доверял ему свою жизнь без колебаний. И этот поход на каток был не страшнее, чем любое из их заданий. Вернее нет, это было гораздо страшнее. Но его доверие к Джонни было сильнее страха.
Саймон твёрдо кивнул, и его голос прозвучал без тени сомнения:
— Всегда, Джонни.
Джонни улыбнулся ему. Это была не его обычная ослепительная, дурашливая улыбка, а мягкая, спокойная и уверенная. Он аккуратно перехватил его руки и встал перед ним, поддерживая.
— Тогда слушай и смотри только на меня. Забудь про лёд. Просто доверься мне, и я тебя научу.
***
И начался урок. Это было незабываемое зрелище, достойное величайшей комедии и самой трогательной драмы одновременно: Соуп, двигаясь задом наперёд, тянул за собой Гоуста, который неуклюже скользил за ним на прямых, как палки, ногах, словно негнущийся истукан. Его коньки упрямо разъезжались в разные стороны, а тело сильно напряглось в борьбе с невидимым врагом.
— Расслабь колени! — командовал Джонни. — Не пытайся идти, просто скользи! Почти как на лыжах!
— На лыжах есть канты! И снег не скользкий! — сквозь зубы процедил Гоуст, изо всех сил стараясь не упасть. — А тут… гладильная доска!
Но от гравитации никуда не денешься — периодически равновесие изменяло ему, и он всё-таки падал, чудом не сшибая с ног крутящегося рядом МакТавиша. Соуп тут же подхватывал его, помогая подняться, и они медленно, как два подбитых танка, сцепленные друг с другом, продолжали свой путь.
Наверное, со стороны это выглядело нелепо: буквально летающий надо льдом Джонни и прикованный к нему огромный, неуклюжий Гоуст, передвигающийся по льду с выражением лица сапёра, идущего по минному полю.
С противоположного конца катка периодически доносилось одобрительное оханье. Две бабульки, сидящие под небольшим козырьком павильона на цветастых подушках, и попивавшие глинтвейн из большого термоса, с огромным интересом наблюдали за этой странной парой. Они что-то оживлённо обсуждали между собой, кивали и улыбались. Для них разворачивающееся перед их глазами действо не было комедией нелепых ошибок, они видели нечто иное — трогательную сцену заботы и терпения.
— Смотри, Марта, — сказала одна, в весёлой фиолетовой шапке с большим помпоном, указывая подбородком на лёд. — Вон тот, большой, он же совсем не умеет кататься.
— А тот, который весёлый, его научит, — довольно кивнула вторая, отпивая глоточек горячего глинтвейна. — Хороший парень, не бросает друга в беде. А помнишь, раньше вот так и катались, за ручки. Романтика…
В их словах была чувствовалась ностальгия по давно ушедшей молодости и весёлым денькам.
Постепенно страх начал отступать. Гоуст всё так же цеплялся за руку Джонни мёртвой хваткой, но его скованные напряжением плечи начали медленно расслабляться. Он уже не пялился под ноги с ужасом, а смотрел вперёд, на порозовевшее от их возни лицо Джонни, которое светилось ободряющей улыбкой.
— Вот видишь! — кричал ему Соуп, когда они проехали без падения целых десять метров. — Ты же можешь! Ты всё сможешь, Саймон, у тебя здорово получается!
Гоуст не ответил, сосредоточенно глядя на лёд, но уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Для него это было не просто развлечением, это было тяжелой работой. Работой над собственным страхом, над внезапным недоверием к собственному натренированному телу. Но с каждым пройденным метром лёд переставал быть врагом и становился просто скользкой поверхностью — сложной, коварной, но не смертельной.
Они катались так, кажется, целую вечность. Прожекторы погасли один за другим, погружая каток в освещённый лишь луной полумрак. Весёлые бабульки давно собрались и ушли, помахав им на прощание. Они остались одни в огромном, тёмном, заледенелом мире.
И в этот момент случилось чудо. Джонни медленно, очень медленно, разжал пальцы, отпуская руку Гоуста.
— Попробуй сам, — тихо сказал он. — Всего пару метров. Вон до того бортика. Я буду рядом.
Гоуст неуверенно посмотрел на него, потом на зияющую тёмную пустоту впереди. Внутри всё снова закричало: «Нет! Нельзя!» Но он снова посмотрел на Джонни, в его уверенные, спокойные глаза, и кивнул.
Саймон решительно оттолкнулся лезвием конька, делая шаг вперёд. Получилось неуверенно, криво, его ноги тут же попытались заплестись в косичку, а руки самостоятельно растопырились для равновесия. Он проехал метр, второй… и не упал.
Он скользил. Сам. Без опоры. Без подстраховки.
Это было самое короткое и самое долгое путешествие в его жизни.
Добравшись до деревянного бортика, Саймон крепко схватился за него и обернулся, ища Соупа взглядом. Его грудь тяжело вздымалась, но в глазах уже не было никакого страха, там было нечто новое — изумление. Изумление от того, что он смог. Победа. Маленькая, личная, но для него — огромная.
Соуп подкатил к нему и встал рядом. Он ничего не сказал, просто смотрел на друга, и его лицо сияло такой гордостью, таким счастьем, что Гоусту стало вдруг тепло, несмотря на пронизывающий холод.
— Спасибо, Джонни, — хрипло сказал Саймон, с благодарностью глядя на чрезвычайно довольного шотландца.
— Не за что, Сай, — ласково улыбнулся Соуп. — В следующий раз научишься тормозить. А там, глядишь, и до тройного акселя недалеко.
Гоуст смешливо фыркнул. В нём бурлила невероятная смесь облегчения, усталости и настоящей, неподдельной радости.
Немного покатавшись, они переобулись и, сдав коньки уже совсем спящему парню, медленно побрели обратно к шале, наслаждаясь молчанием, которое было красноречивее любых слов. За их спинами оставался тёмный каток — место, где сегодня случилось маленькое чудо. Место, где доверие победило страх, где падения и ушибы смешивались с общим счастьем, где лёд стелился под ноги под согревающее прикосновение чужой ладони, дающей чувство опоры и уверенности в себе.
Гоуст был неизмеримо счастлив, ступая по хрустящему снегу под аккомпанемент восторгов идущего плечом к плечу Джонни, ведь он снова победил. Пусть не на поле боя, пусть без оружия, но он смог преодолеть себя.
Это была победа не над ледяной стихией и двумя непослушными коньками, а над самим собой. Он с улыбкой во взгляде посмотрел на светящегося МакТавиша и заботливо натянул ему на голову сползшую на затылок шапку, стащив её до самого носа.
— Эээй! — Пока Соуп поправлял закрывший обзор головной убор, Гоуст тихо произнёс, глядя себе под ноги:
— Спасибо, Джонни.
Тот, вернув шапку на законное место — обратно на затылок, — с недоумением на него посмотрел:
— Ты уже второй раз за день меня благодаришь, ты точно не заболел? А ну скорей пошли в тепло! — С этими словами Соуп вцепился в руку Гоуста и потащил в сторону их шале.
Гоуст притормозил, разворачивая шотландца к себе лицом.
— Это правда, Джонни. Я… благодарен тебе за то, что ты научил меня кататься на коньках. Я даже и не задумывался о том, что у меня когда-нибудь получится…
Соуп посмотрел на него и вдруг шмыгнул носом, стискивая охнувшего Гоуста в крепких, словно стальные тиски, объятиях. Саймон, растерявшись, неловко положил руки на его плечи и тоже обнял в ответ. Откуда-то из недр его шарфа, в который зарылся лицом МакТавиш, донеслось:
— Всё, в следующий отпуск мы с тобой поедем в Диснейленд! Возражения не принимаются!
Интуиция Гоуста настороженно подняла голову, но было уже поздно: Соуп, приняв ошарашенное молчание за знак согласия, уже тащил Саймона за собой, радостно перечисляя планы на следующий отпуск…