Work Text:
Дни Саймона так похожи друг на друга, что сливаются в одну бесконечную полосу. Он следует рутине, придуманной им же самим, что кому-то показалось бы смертной скукой, а для него это — единственный способ сохранить ощущение того, что все под контролем.
Встать раньше солнца, сходить на пробежку. Вернуться, принять душ и отправиться на работу. До открытия булочной «Buns N’ Roses», которой Саймон владеет, у него всегда полно дел.
Он взвешивает и подготавливает ингредиенты, начинает месить тесто. Задумывается о том, что можно было бы купить специальное оборудование, но работать руками ему нравится больше. Чувствовать весь процесс от начала и до конца, отдаваться делу полностью. Только так вещи обретают смысл.
Когда солнце заглядывает в окно и касается поверхности стола, тесто, оставленное в корзинках, уже готово для выпекания. Саймон осторожно перекладывает его в формы и ставит их в печь. Очень скоро помещение заполняется особым ароматом.
Саймон в целом равнодушен ко многим вещам вокруг себя. Но запах выпечки ворошит в его душе что-то, спрятанное так надежно, что он и сам не может это отыскать. Заставляет его испытывать нечто вроде ностальгии, вот только с чем именно она связана, разбираться ему не хочется.
Саймон достает хлеб из печи, выкладывает его на витрину. На его правой руке виднеется алый след от недавнего ожога. Странное дело, но это новое призвание, которое он обнаружил в себе спустя долгие месяцы попыток чем-то себя занять, имеет кое-что общее с прежним. Оно оставляет шрамы. Всегда ровные, почти идеальные полоски. Не чета всем остальным, составившим на его теле целый атлас всевозможных видов ранений.
Саймон сменяет одежду, испачканную мукой, на другую, отпирает дверь булочной и готовится принимать первых посетителей.
Как правило, к нему ходят одни и те же люди.
Рози — студентка, которая учится на журналиста и берет у него шутливые интервью в попытке разговорить. По ее теории, Саймон прячет лицо под медицинской маской, потому что он — знаменитость, уставшая от бремени славы и уехавшая в маленький, никому не известный город. Саймон берет ее версию на вооружение, хотя о маске, которую он носит на лице, его давным-давно уже никто не спрашивает.
Майк — механик с тремя детьми и сварливой женой, который собирает мотоцикл своей мечты, чтобы уехать на нем в закат. Все, включая его самого, знают, что никуда он не денется. Саймон слушает его истории и понимает, что одиночество — не такой уж и плохой выбор. Тогда единственный, от кого ты хочешь сбежать — это только ты сам.
Эдит — владелица цветочного магазина «Petals & Pots», обожает розы и постоянно сетует на то, что некому ей их подарить. Старушка отлично выглядит для своих лет и любит перечислять по именам своих кошек.
Фред — полицейский в отставке, который от скуки увлекся охотой. Он не оставляет попыток записать Саймона в напарники, а тот отмахивается тем, что ему совсем некогда. Но настоящая причина кроется в другом. Ему больше не хочется ни в кого стрелять. Да и друзья ему ни к чему.
На каждого из этих людей в голове Саймона составлено целое портфолио. С этой привычкой все подмечать он ничего не смог поделать и в итоге смирился. Один взгляд — и черты лица зафиксированы в памяти. Одно слово — и тембр голоса записан на подкорку. С разговорами, которые Саймон никогда не инициирует по своей воле, как оказалось, происходит то же самое. Вся информация закрепляется в его голове и хранится там множеством ненужных файлов.
Наблюдательность, которая раньше спасала ему жизнь, теперь остается ненужным инструментом. Пережитком прошлого — вместе с привычкой вслушиваться в окружающие звуки и хранить под подушкой пистолет.
Входит очередной посетитель. Новый — Саймон его никогда не видел. Высокий, широкоплечий. Одет просто, совсем не под стать прическе — какой-то новомодный могавк, выбритые виски. Он уверенно пересекает пространство, приближаясь к прилавку. Бегло осматривает витрину, взгляд скользит по лицу Саймона — и останавливается.
— А розы где? — спрашивает он.
Глаза светлые — то ли серые, то ли голубые, губы с трудом сдерживают улыбку.
— Какие розы?
— Ну, булочки вот вижу, — для наглядности он даже тычет пальцем в витрину. — А роз нет.
Саймон щурит глаза, рассматривая его внимательнее. Пауза затягивается, но мужчину это не напрягает — напротив, он вдруг смеется и позволяет улыбке во всю ширь расплыться по лицу. Глаза вспыхивают ярче, словно поймав свет ламп.
— Боже, приятель, да это же шутка, — ему откровенно весело. — Булочная твоя называется «Buns N’ Roses». Вот я и говорю…
Он замолкает, будто ждет ответной реакции. Саймон смотрит на него, как баран. Бурчит:
— Это ж от названия…
— Да знаю я, — он даже рукой отмахивается, и взгляд такой, будто он понял, что имеет дело с безнадежным случаем.
Которым Саймон, безусловно, является.
Он начинает чувствовать раздражение. Разговоры с людьми — вообще не его конек, вынужденная уступка, компромисс, на который он, скрепя сердцем, идет, чтобы хоть как-то вписаться в общество, и раз за разом терпит неудачу.
— Выбрали что-то?
Его прохладный тон срабатывает. Мужчина моргает и снова осматривает витрину, как будто вспомнив, зачем он сюда пришел.
— Можно мне английские маффины?
Саймон кивает и отводит взгляд, радуясь возможности завершить этот бессмысленный диалог.
— Я в этом городе недавно, — продолжает мужчина. — Вот, шел на работу и наткнулся на это милое заведение. Буду теперь заглядывать. Обожаю выпечку. Жаль кофе у тебя тут нет, это было бы идеально.
Саймон вручает ему заказ. К счастью, маска избавляет его от необходимости улыбаться. Он это, конечно же, может, но улыбка в собственном исполнении всегда кажется ему неестественной.
— Ну, увидимся, — говорит мужчина напоследок.
На следующий день он появляется снова. Вещает что-то о необходимости вносить в жизнь разнообразие и берет сконы.
— Как зовут-то тебя? — спрашивает, прижимая к груди бумажный пакет со своим заказом.
Саймон смотрит на него удивленно. Вопрос звучит даже более странно, чем обычное местное «хау а ю», на которое никто никогда не ждет ответа. Ему не хочется говорить свое имя, но когда он собирается об этом сообщить, слова почему-то встают поперек горла. Внутри возникает какой-то конфликт, который Саймон несколько секунд пытается осмыслить, но терпит неудачу. Затянувшаяся пауза оказывается более неудобной, чем необходимость дать ответ.
— Саймон, — говорит он недовольно, как всегда морщась под маской от звука этого имени — чужого, будто ему не принадлежащего.
То, прежнее, нравилось ему больше, но к теперешней жизни оно совершенно не клеится.
— Джон, — мужчина протягивает ладонь.
Саймон медлит, прежде чем ее коснуться. Рукопожатие у Джона крепкое, пальцы — теплые. Его взгляд скользит по лицу и цепляется за маску, словно пытаясь ее снять, — и у Саймона аж кожа зудит от желания поправить ткань, убедиться, что она все еще на месте.
— На что смотришь? — не выдерживает он, разрывая рукопожатие, которое затягивается дольше положенного.
— У тебя красивые глаза, — Джон смеется, искренне, но не смущенно — будто не видит в этих словах ничего такого. — Цвет такой необычный.
Саймон бубнит в ответ что-то неразборчивое. Этот неловкий момент становится первым в череде десятка следующих, потому что неожиданно Джон начинает появляться каждое утро, привнося в жизнь Саймона разнообразие в виде очень странных диалогов.
Например:
— У тебя сильные руки, — однажды отмечает Джон, как бы невзначай. — В качалку ходишь?
— Попробовал бы ты хоть раз вымесить такое количество теста, — невыразительно гудит Саймон, чувствуя, как он осматривает его мышцы — и ощущение чужого касания настолько реально, как будто Джон ведет по ним не взглядом, а пальцами.
Или:
— А сладкое ты печь не планируешь? — Джон говорит неразборчиво, потому что только что засунул в рот целый скон.
Крошки сыпятся с его подбородка на ворот рубахи.
— Чем сконы тебе не сладкое?
— Твои хороши, с изюминкой.
Саймон хмыкает под маской, оценив игру слов — в его сконах действительно есть изюм, в отличие от классического варианта этой выпечки. Ему неожиданно приятно, что кто-то это отметил.
— Но что насчет Челси?
— Ты неравнодушен к сладкому?
— В основном из-за тебя.
Джон хитро щурится — вроде шутка, а вроде и нет. Облизывает пальцы, и Саймон смотрит на него неодобрительно.
Точнее, он надеется, что это выглядит именно так.
Эти моменты повторяются, складываясь в определенную динамику, которая из неловкой постепенно становится даже занятной. Диалог с Джоном — как игра без правил. Поначалу Саймон не знает, как реагировать — и оттого злится. Но, поняв, что тот продолжает болтать, не ожидая ответа, иногда начинает включаться. Выходит совсем неуклюже, но Джон так живо реагирует, что Саймон снова и снова преодолевает внутреннее сопротивление и позволяет ему втянуть себя в очередной бредовый разговор.
О том, чтобы переиграть его и хоть раз заставить смутиться Саймон даже и не мечтает. Не с его навыками общения.
Он узнает о Джоне все. Что он переехал, потому что уволился с фирмы отца и решил что-то там доказать ему — а заодно и самому себе. Снял квартиру, устроился официантом в кафе «The Nook», которое, по его словам, только звучит уютно — а на деле это змеиное гнездо.
Что он любит сладости, кофе и запах выпечки. Последний факт заставляет сердца Саймона неуместно екнуть.
Что он ненавидит психологов, чаевые в монетах и фильм «Один дома», который его семья смотрит каждое Рождество.
О самом Саймоне Джон не узнает практически ничего. Но, кажется, этот факт не сильно его расстраивает. Он любит говорить о себе. А Саймону, на удивление, нравится о нем слушать.
Джон, как и другие посетители, становится частью его мира, который в основном ограничивается булочной. Но все же есть кое-что, что отличает его от остальных. Когда он заходит, Саймон чувствует, как внутри что-то вздрагивает, как случайно задетая струна. Джон говорит — и она продолжает звучать. Он уходит — но остается звонкое эхо.
Словно даже когда его нет рядом, от него невозможно избавиться полностью.
В один из дней Джон перестает появляться. Поначалу Саймон старается не придавать этому значения, но проходит неделя — и вот он уже строит догадки и подбирает в голове объяснения.
Его жизнь довольно-таки односложна — так Саймону легче с ней сладить. У него есть дом, в котором он скорее не живет, а просто ночует, и есть булочная, где он проводит большую часть времени. Все остальное ему не нужно и не интересно.
Исчезновение Джона что-то меняет в этом простом, как два плюс два, уравнении. Встряхивает душу, поднимая со дна осадок, приводя все внутри в ненужное, хаотичное движение.
Шаткий баланс нарушается. Пустота под ребрами ширится, захватывая в груди все больше пространства. Саймон видит все, как через мутное стекло, смешавшее мир в одну блеклую, неразборчивую кляксу. Прямо как в те времена, когда он только вернулся со службы, погрузился в обычную жизнь, а она вместо мира принесла ему шторм. Дни борьбы с реальностью и попыток в ней не утонуть.
Одиночество снова вгоняет между ребер свое острие, достает до сердца. Саймона будто отбрасывает назад — к самому старту, где он, дрожащий и растерянный, уже не Гоуст, но все еще не Саймон Райли, был в таком состоянии, будто это — его последний рывок перед самым концом.
Бессмысленная борьба того, кто уже проиграл, но не был научен сдаваться.
Признавая свое поражение, Саймон даже начинает расспрашивать о Джоне других посетителей. Но о нем никто ничего не знает. С ним даже в булочной никто ни разу не сталкивался. Это простреливает Саймона безумной мыслью, что он окончательно двинулся — и Джона придумало его больное воображение.
Он даже почти готов послать все к чертям и заявиться в проклятое «The Nook» — как бы невзначай, чтобы выяснить, работает ли у них такой официант. Мечется между осознанием того, насколько это глупо, и потребностью это сделать.
В то утро, когда решение уже почти принято, Джон появляется снова. Заходит как ни в чем не бывало. На лице — широкая улыбка, на правой руке — гипс. Саймон с грохотом роняет противень, к счастью пустой, к несчастью — себе на ногу. Шипит и ругается себе под нос.
— Решил покалечиться в знак солидарности? — Джон спокойно выдерживает его взгляд в упор. — Мило, но не стоит.
Саймон открывает рот, но не знает, что ответить. Чувства внутри проходят какую-то стремительную трансформацию. Злость угасает, так и не вспыхнув — как огонь, лишившийся кислорода, а оставшиеся после нее угли тлеют чем-то жгучим, похожим на жалость.
При виде ссадины на виске Джона внутри Саймона, повидавшего в своей жизни очень многое, что-то сжимается в комок.
— Что случилось? — спрашивает он на выдохе, едва ли не силой выталкивая из себя слова.
— Да так, одна котострофа, — Джон приподнимает сломанную руку, словно она нуждается в дополнительной демонстрации. — Из-за кота. Я учился кататься на велосипеде, и у меня даже все получалось, а он как выскочит — пришлось резко вывернуть руль, чтобы не сбить, а там столб. Так что получил легкое сотрясение, ну и руку вот сломал.
Он рассказывает это, как и всякую свою историю — с упоением, будто в этом есть нечто веселое.
— Я за тебя волновался, — еле слышно произносит Саймон.
Он одергивает себя, но поздно — глаза Джона разгораются ярким светом.
— Правда что ли? — он прикусывает губу, как будто тоже пытается не сказать лишнего, и переводит все в шутку: — Ну еще бы, я тебе половину кассы делаю своей любовью к мучному.
— Как бы не так, — хмыкает Саймон — и Джон смеется.
Саймон понимает, что скучал по этому звуку.
Все возвращается на круги своя. Дни сменяются, похожие друг на друга. Льют бесконечные дожди, осень вспыхивает яркостью цветов — и сбрасывает их, смазывая в серость. А в «Buns N’ Roses» всегда тепло и пахнет выпечкой.
Саймон решает расширить ассортимент и печет булочки Челси, так что в привычные ароматы заведения вплетается корица. Между тем он обнаруживает, что неравнодушен к еще одному запаху. Это одеколон, которым пользуется Джон, что-то с нотками ванили, будоражащее рецепторы и наполняющее рот слюной. Вызывающее внутри тянущее чувство, похожее на голод.
— Чувствую себя королевской особой, — мычит Джон, поглощая только что купленные им булочки прямо у прилавка.
Дурная привычка, которой он обзавелся почти с самого первого дня — начинать есть прямо на месте и ронять на пол крошки. Раньше Саймон внутренне негодовал, теперь — смотрит, как Джон облизывает губы и думает о собственных слабостях.
— Ты ж в курсе, что эти булочки изначально пекли для…
— Я знаю, — усмехается Саймон, складывая руки на груди.
На языке вертится вопрос, откуда Джону это известно, и тот отвечает, будто прочитав его мысли:
— Я много чем интересуюсь, — он вытирает рот тыльной стороной ладони и окидывает взглядом, в котором кроется нечто, на что Саймон с недавнего времени клюет, как рыба на приманку. — Готовкой, искусством… охотой вот.
— Тогда тебе к Фреду. Он у нас любитель побегать по лесам.
— Ну а ты? Чем увлекаешься?
— Выпечкой. Работа — это все, что у меня есть.
Последнее звучит совсем безрадостно — совсем не так, как Саймону бы хотелось. Он всегда думал, что погибнет, выполняя свой долг на службе, но взамен получил жизнь, с которой долго не знал, что делать. С тех пор не особо что-то изменилось.
Но Джону об этом знать совсем не обязательно. Он и так смотрит слишком внимательно — как будто в курсе всего происходящего.
— Ну а помимо работы? — спрашивает он несколько дней спустя, набравшись смелости для нового штурма. — Что делаешь по выходным?
Саймон уже успел уяснить эту его особенность — не отступать, даже наткнувшись на преграду. Джон прет напролом с изяществом танка, но это почему-то срабатывает.
— У меня их нет.
— Приятель, — Джон даже присвистывает. — Да ты буквально горишь на работе.
Он движением подбородка указывает на поджившие ожоги Саймона, и тот ухмыляется под маской. Джон — единственный человек, который осмелился пошутить о его шрамах, и Саймон находит его аналогию действительно забавной.
— Возьми себе выходной. Я мог бы научить тебя кататься на велосипеде.
Иногда Саймону кажется, что Джон просто закидывает его случайными фразами, пытаясь выяснить, какая же из них вызовет реакцию.
— День на больничной койке — это не отдых, Джонни.
— У меня уже получается намного лучше, — бурчит он, явно задетый.
Саймон беззвучно смеется.
— Я подумаю об этом при одном условии. Загляни в «Petals & Pots» и подари цветы милой даме, которая там работает.
— Я… что? — Джон хмурится, на лице — искреннее непонимание.
— Просто сделай это.
— И ты возьмешь выходной?
Саймон кивает, удивляясь тому, как это незначительное движение заставляет Джона просиять.
В субботу он берет выходной. Они встречаются в парке, Джон протягивает ему свой шлем. Саймон щелкает застежкой — и вместе с этим звуком в сознании клацает воспоминание из прошлой жизни, в которой он делал то же самое. Его накрывает волнением — как перед боем. Напряжение внутри растет, грозя обернуться взрывом, но мягкое прикосновение к плечу не дает ему случиться.
— Саймон? Ты в порядке?
Он кивает. Еще какое-то время Джон излишне внимательно к нему присматривается, но как только Саймон забирается на велосипед, они оба забывают об этом.
Когда-то Саймон умел захватить вражеский штаб за десять минут — с одним только ножом, картой и холодным расчетом. А теперь его клонит в кювет под тревожные возгласы Джона, и он всерьез думает, что война была проще.
— Так что сказала Эдит? — спрашивает Саймон, когда позже они сидят на скамье и пьют отвратительный кофе в картонных стаканчиках.
— Когда я подарил ей цветы? — Джон издает смешок в какой-то особой тональности, от которой у Саймона мурашки по спине. — Так обрадовалась, что даже поцеловала.
— Надеюсь не в губы.
Джон хмыкает, как бы невзначай пододвигает ладонь ближе и накрывает его пальцы своими. Они холодные, но Саймона бросает в жар. Проходит несколько секунд, в течение которых он мучительно пытается заставить себя убрать руку, провести границу. Но вместо этого замирает — даже дышать становится трудно.
Он не может ни пошевелиться, ни взглянуть на Джона, но откуда-то знает, чувствует — словно на щеку падает жаркий луч солнца, — что он улыбается.
Саймон начинает зеркалить его улыбку. Неосознанная, скрытая маской — она появляется на его лице каждый раз, когда Джон приходит в булочную. За ее пределами они почти не видятся, все-таки у Саймона слишком много работы, но иногда Джон приходит под самое закрытие, и они прогуливаются по вечернему городу.
Становится все промозглее — и пальцы у Джона холодные, как лед. Саймон греет их своими, когда они стоят у подъезда, всякий раз неловко оттягивая прощание.
— Ты молчишь, — замечает Саймон в один из таких вечеров, глядя куда-то в сторону. — Что-то не так?
Ему все еще тяжело стоять так близко и при этом смотреть Джону в лицо — как будто это лишает маски его собственное.
— Все нормально. Просто… неприятности на работе.
— Рассказывай.
Джон смотрит на него, закусывает губу. Сомневается еще секунду, потом начинает говорить. Рассказывает неохотно, что ему дают все меньше смен и что он ищет новую работу. Упоминает, что уже задолжал денег своему лендлорду. И смолкает, отводя взгляд.
Фраза «возможно, мне придется уехать», которую он неохотно выдает сквозь зубы, будто информацию, выуженную силой на допросе, безошибочно находит цель. Входит в сердце Саймона ножом, проворачивается там — чтоб уж наверняка.
Полночи он крутится в своей постели, и кровать, на которой он спал годами, кажется ему то слишком просторной, то слишком холодной.
Он думает — обо всем. О том, как он крупно встрял, о том, что всегда был один. Джон появился в его жизни внезапно, вошел без спроса, а теперь может просто исчезнуть. Мысли жалят, внутренний голос насмешливо пытается выяснить, чего именно он ждал.
Саймон знает ответ. Ничего. Ничего он не ждал и ни на что не рассчитывал. Но теперь он и сам с трудом в это верит.
Решение является к нему так легко и закономерно, как солнце на рассвете. Саймон не догадывается о нем, пока Джон не появляется на следующее утро в его булочной. Фраза складывается в голове с четким щелчком чего-то, вставшего на свое место, и слова вылетают изо рта прежде, чем Саймон может их осознать.
— Мне нужен помощник.
Звучит резко, как выстрел в лоб. Джон рассеянно моргает.
— Давно хотел расширить ассортимент, а тебе как раз нужна работа, — поясняет Саймон, сцепляя пальцы под прилавком, чтобы унять дрожь. — Да и не справляюсь я… в одиночку.
Последняя фраза обнажает слишком многое — то, чего Саймон и сам не ожидал в себе распознать. Он стискивает зубы, надеясь, что Джон ничего не заметит. Тот смотрит — долго, внимательно, словно пытается взглядом снять маску. Усмехается уголком рта, враз обезвреживая, как бомбу, сгустившееся между ними напряжение.
— Дашь мне время до конца недели? — спрашивает он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Закончу все дела с «The Nook» и сразу же приступлю.
Саймон готов ждать, сколько потребуется.
И все же он до последнего уверен, что пожалеет о своем решении. Он привык работать один, а Джон, своевольный и местами упрямый, не похож на человека, готового следовать указаниям.
И тем не менее он оказывается старательным учеником. Слушает каждое слово, впитывает в себя все инструкции. Смотрит — как будто хочет считать не только смысл, но и поймать, пропустить через себя движения, мимику, интонации. Под его внимательным, цепким взглядом Саймон нервничает — как будто это его оценивают, а не наоборот.
Иногда он отворачивается, просто чтобы восстановить душевное равновесие. Щеки печет, как от слишком долгого пребывания на солнце, а присутствие Джона рядом не дает сердцу вернуться в спокойный ритм.
Внутри продолжает назревать шторм — и даже работа больше не может его утихомирить. Привычный ход вещей меняет траекторию, отлаженный механизм дает сбой.
Саймон оборачивается, собираясь выдать Джону какие-то указания, просто чтобы тот занялся делом и перестал на него смотреть, и обнаруживает его у себя за спиной.
Слишком близко, чтобы списать это на случайность. И все же между ними еще есть несколько дюймов — как будто Джон оставляет ему пространство для маневра.
— Я ведь так и не сказал тебе спасибо, — говорит он — гораздо тише, чем обычно, как будто собрался не благодарить, а раскрывать свои секреты.
Саймон реагирует на его мягкий, почти интимный тон, превращаясь в слух.
Но вместо слов Джон медленно тянется к его маске. Саймон должен был бы отшатнуться, но что-то внутри него воет и рвется навстречу этой руке, как будто он пес, отчаянно жаждущий ласки.
Джон ведет пальцами по маске, подцепляет петлю — и она соскакивает с уха. Саймон замирает. Бессильно пытается перехватить его взгляд, но тот медленно исследует каждый дюйм кожи, каждый шрам. Пока не поднимается к глазам.
Джон тянется вперед, но его движение обрывается на полпути — и Саймон после заминки длиной в несколько оглушительных ударов сердца подхватывает его, продолжает. Джон выдыхает ему в губы тепло — и касание его губ кажется таким же легким, как воздух, едва уловимым. Он снова медлит, словно теряя инициативу, но на самом деле — передает ее.
Саймон кладет руку ему на затылок, притягивает его к себе. Губы Джона с готовностью раскрываются, из его рта рвется стон, тут же приглушенный поцелуем. Они соприкасаются телами, сплетаются языками. Саймон теряется в моменте, отпускает контроль. Жар расходится по его телу и ударяет в голову, как алкоголь, заставляет мир кружиться.
Внутри оживает что-то забытое, как будто в мир после долгого затишья врываются звуки — и пыл сражения, и грохот выстрелов, и смысл, которому безоговорочно веришь. То, что годами было похоронено в душе под обломками прошлого, внезапно снова обретает силу — и сотрясает тело оглушительным взрывом.
Саймон отрывается от губ Джона, делает глубокий вдох. Внутри полыхает пожар, который с легкостью может превратить в пепел все то, над чем он так долго трудился. Все защитные барьеры и попытки собрать себя по кускам, притвориться, что он — не груда осколков, а целое.
Пальцы скользят по затылку Джона, словно ища опору. Внутри безудержно ширится, как потоп, страх лишиться того, что есть, в погоне за тем, чего может не случиться. Но в последнее время дни кажутся Саймону пустыми, а стабильность — серой, как гранитная плита.
Джон молчит — и Саймон чувствует, что он прислушивается. Улавливает каждую его реакцию. Прижимая его к себе, такого теплого и податливого, Саймон отчетливо понимает, что все эти годы у него была жизнь, которую он не жил.
Раньше единственной радостью было его заведение. Все началось с попыток испечь что-то на собственной кухне — и тогда запах хлеба, теплый и домашний, щекочущий ноздри и дразнящий какие-то глубинные воспоминания, на целый вечер оживил четыре серые стены, которые он был вынужден называть домом.
В тот раз вкусным оказался только запах, а сам хлеб вышел недопеченным. Саймон выкинул его и начал все заново.
Движения руками успокаивали, а взвешивание и подготовка ингредиентов напоминали ему о точности, которая прежде требовалась на службе. Выпечка не терпела грубости — и Саймону пришлось научиться быть нежным. Со временем его мозолистые пальцы наловчились делать из липкой массы пухлое, податливое тесто, которое в его руках обретало форму.
Идея открыть «Buns N’ Roses» пришла к нему после того, как Саймон, провозившись на кухне всю ночь, смотрел на две дюжины испеченных им кексов — и не знал, куда их девать. Примерно так же, как и сбережения, которые он хранил на черный день, а в итоге погряз в нескончаемой череде серых.
Это было глотком воздуха и новым вектором, задающим не цель, но направление — и Саймон следовал ему, полностью погрузившись в процесс. «Buns N’ Roses» принесла ему некий покой, а Джон своим появлением его нарушил.
Теперь Саймон краем глаза наблюдает, как он весь день суетится, стараясь ему угодить, — и ему кажется, что все на своих местах.
Джон быстро находит общий язык с его постоянными посетителями. Фрэнк все более настойчиво зовет его на охоту, Рози мило болтает с ним о музыке, Эдит — дарит ему миниатюрную розу из своего магазина.
Джон торжественно устанавливает ее на прилавке рядом с банкой для чаевых с надписью «на велик для Саймона» и смеется, что в заведении наконец появилось то, чего ему не хватало.
Саймон с ним абсолютно согласен.