Work Text:
Любовь следует измерять не так, как измеряют ее молодые, то есть по силе страсти, но по ее верности и прочности.
(с)Цицерон
Цири проснулась от шепотков и неразборчивой ругани за дверью. Попыталась потянуться, охнула и прижала ладонь ко лбу. Голова болела, но вяло. Не так, как обычно после того, как она засыпала, заработавшись, за столом в кабинете. Тем более, что и лежала она на мягком, чистом, хрустящем белье, смутно пахнущем чем-то цветочным и сладковатым. Не поперек кровати, да еще и раздетая. Значит, точно не сама под утро прыгнула в полудреме в спальню, а кто-то принес. Кто-то достаточно наглый, чтобы не бояться прикасаться к бессознательной императрице, раздевать ее, заворачивать в одеяло, задергивать шторы и не давать будить… да, почти до полудня. Сиськи Мелитэле, то-то она себя чувствует почти человеком! И этот восхитительный кто-то, кому она обязана несколькими часами хорошего сна, похоже именно в этот момент за дверью окончательно перестал сдерживаться и начал поливать своих собеседников отборной бранью на Старшей Речи. Очень знакомым голосом. Который даже шепотом звучал так, словно его владелец командовал атаку отряду. Ну или посылал на гулий… кхм…конец своих собеседников. Да уж, вот с чем у принца-консорта проблем сразу не было, так это с нильфгаардскими ругательствами — когда он входил в раж, к нему благоговейно прислушивались даже ветераны Имперы! Цири хихикнула в подушку и мечтательно потерлась о нее щекой. Вернулся! На два дня раньше срока! Обнаружил в очередной раз заработавшуюся жену, унес ее в постель, позволил выспаться, а когда явились с докладами — пошел устраивать втык всем тем, кто допустил, не уследил, и вообще попустительствовал императрице в попытках окончательно угробить собственное здоровье. Бедные, бедные все, кто попадутся дорогому супругу под горячую руку… он же в таком настроении хуже отца будет. Обоих отцов, если уж на то пошло. И спасать главу разведки и церемониймейстера она ни за что не пойдет. А то еще и ей влетит!
Цири снова хихикнула и потянула на себя покрывало, собираясь замотаться с головой и спрятаться. И может даже немножко, са-а-амую чуточку поизображать страдающую больную, чтобы ей не очень сильно досталось… С покрывала прямо ей на лицо съехала плотная, черная простеганная ткань. Пахнуло знакомым, родным — оружейным маслом, железом, немного мужским телом и хвоей. Почти так же пахло в Каэр Морхене в ее детстве, когда никто не возился с вытяжками и эликсирами или тушами чудовищ. Так пахла безопасность… Перевернувшись и сев в изголовье, Цири ухватила удлиненный мужской гамбезон без рукавов, прижала его к лицу и прикрыла глаза. Конечно… как бы она ни пыталась скрывать, Вернон все равно знал, что без него она плохо спит из-за кошмаров. Значит, сидел рядом, а когда вышел, накинул на нее свою стеганку… Ох, Вернон!
Вошедший в ее спальню с подносом в руках принц-консорт Нильфгаарда меньше всего напоминал третье лицо империи и больше всего — офирского пирата: шаровары, длинный распашной кафтан и сменивший привычный всем, знавшим Вернона Роше, шаперон шелковый платок на голове. Он безошибочно нашел ее, сидящую в изголовье постели, взглядом и досадливо вздохнул:
— Все-таки мы тебя разбудили своей возней!
— Я выспалась. Благодаря тебе, — Цири улыбнулась и поманила мужа к себе. Тот подошел, поставил у кровати поднос, на котором стояли маленький чайничек, чашки, фрукты и хлебцы, поймал протянутую ему руку и поднес к губам, целуя костяшки. Почти церемонно. Немного неловко. Удивительно целомудренно для человека, которому она родила дочь.
— Я вернулся.
— Вижу, — Цири потянула его к вниз, предлагая присесть рядом. Дернула узел платка на затылке, обнажая местами тронутые сединой светлые волосы, странно контрастирующие с темными глазами. В глухой северной деревне за такое до сих пор могли и сжечь. Возможно именно поэтому Вернон Роше до сих пор редко где, кроме внутренних покоев, ходил с непокрытой головой. — Я рада. Я скучала, Вернон. И дети тоже.
— Когда я заходил к ним утром, все что интересовало маленьких проныр — это подарки из Туссента! — с притворным негодованием отозвался муж. Цири тихо засмеялась и положила голову ему на грудь, вдыхая привычные, въевшиеся в кожу и волосы запахи табака и железа.
— Сам виноват, что так избаловал их! С моего отца они начинают требовать подарки не раньше, чем почтительно поприветствуют его и доложат о своих успехах в обучении! Вы с ним не встретились? Я думала, ты задержишься в Вызиме до того момента, как Эмгыр будет возвращаться из Новиграда.
Вернон пожал плечами:
— Я даже до Вызимы не доехал. Наталис инспектировал лагеря в приграничье, там все и… решили.
— Вернон? — уловившая странное напряжение в его голосе, Цири встревоженно приподняла голову. — Что случилось? Вы не договорились? Он не стал тебя слушать?
— Я и не собирался с ним разговаривать, Ян упрям, как баран. Так что я подбил ему глаз и обложил по матушке, после чего напился с Талером, с ним же все обсудил и уехал. Он присмотрит, чтобы наш герой не наворотил лишнего, не начал слишком громко призывать к независимости Темерии, и, главное, не додумался втравливать в свои патриотические прожекты Анаис.
— Поговорил бы лучше с ней сам. Она вполне толковая молодая девица. И действительно хочет лучшего для своей страны. Думаю, она в состоянии осознать, что оказаться маленьким независимым королевством в кольце преданных вассалов Нильфгаарда — верный путь к тому, что оные вассалы, обгоняя друг друга, ринутся устраивать провокации, чтобы призвать имперскую армию на защиту и оттяпать себе кусок темерских владений пожирнее.
— Да, Анаис неглупа и вполне способна стратегически мыслить, в этом она пошла в отца… Как и в том, что не прощает того, что считает предательством по отношению к себе.
— Вернон!
— Цири. Ласточка моя. Я их правда бросил.
— После того, сколько ты для них сделал… и продолжаешь делать!
— Пусть лучше не знают об этом. А то еще попытаются меня опять «спасти». Мы с Геральтом еще в прошлый раз замучились Бьянку от императорской охраны прикрывать, чтоб она им не попалась. Дурища…
— Она все еще злится?
— Ну… Геральт говорит, что во время своего последнего визита на его винодельню, она рыдала ему в плечо над моей тяжелой судьбой, но зная его привычки, он просто споил ее своим вином до свинского состояния, она в таком состоянии и Радовида бы пожалела за скудоумие. Перед тем как прирезать.
Цири засмеялась и ткнула мужа кулаком в плечо:
— Разве что, если бы ты ей это позволил!
— Я же не молодею, — отозвался Вернон, с преувеличено-несчастной миной потирая место, куда ему прилетело. — Скоро буду сидеть у камина, вспоминать былые деньки и брюзжать как последний старый пер… Ай! За что?!
Цири с удовольствием стукнула его еще и третий раз — уже в выставленное блоком предплечье.
— Да половина Сената бы что угодно за такое счастье сделала, неужели думаешь их порадовать?
— Эмгыр постоянно тебе предлагает эту половину казнить. Могла бы как послушная дочь и прислушаться…
Цири закатила глаза. Кто бы мог подумать еще лет семь назад, что бывший император Нильфгаарда и не менее бывший командир Синих Полосок проявят столь трогательное единодушие хоть в чем-то! Ну, кроме того, что Дийкстра был поганым хряком, а Радовид — больным на голову выродком. Тут, пожалуй, были единодушны все, включая Геральта и ее саму.
— Отец не всерьез. Сам знаешь. Хотел бы казнить — либо их бы не нашли, либо ничего бы не доказали.
Она взмахнула рукой, и покрывало, которое она до этого плечом придерживала у груди, поползло вниз. Вернон сглотнул и отвел потемневший взгляд в сторону.
— Да, пожалуй… Леший, Цири! Если хочешь спокойно позавтракать, лучше прикройся!
Цири дразняще улыбнулась, окончательно отпинывая в сторону покрывала и гамбезон, выставила вверх бедро, повела по нему небрежно рукой.
— Не ты ли только что жаловался на упадок сил и возраст?
— Когда речь идет о желаниях моей императрицы, возраст не помеха, — заверил ее муж, наклоняясь ближе.
Его поцелуи с привкусом табака и мяты, жесткие, сминающие губы, и мозолистые руки, тут же обхватившие груди, зажимая и прокручивая соски между пальцами, ставшие такими привычными за эти годы, сразу вызвали отклик у тела. Дрожь, сжимающую внутренности, жажду прикосновений, тянущий жар внизу живота. Цири вдохнула пряный, теплый запах разгоряченного мужского тела, особенно сильный, если уткнуться носом куда-то в шею и за ухо, пока ее пальцы пробежались по плечам супруга, скидывая верхнюю одежду прямо на пол…
— Вернон!
Муж засмеялся, низко и довольно, прикусил мочку уха, прежде чем припасть поцелуями-укусами к шее. Он никогда не был предупредительным в постели, крутил ее, держал крепко, порой до синяков, оставлял метки и следы зубов… словно она была обычной. Нормальной. Не вознесенной на ненужную ей вершину над остальными людьми милостью Великого Солнца, своей кровью, пророчеством, правом рождения и Предназначения. С Верноном Роше она была просто его женщиной, которую он поклялся сберечь. И к которой, наверное, привык. По крайней мере, на его лице не было отвращения и недовольства с самой первой свадебной ночи. И, возможно, со временем он даже научился находить удовольствие в ее обществе. А красивых слов любви она и не ждала. Не в их ситуации, не после Морврана, не от Роше, которому пришлось из-за нее оставить его возлюбленную Темерию… Достаточно было того, что он был готов убить за нее и детей, и даже не раз успел это доказать за последние годы. Достаточно было того, что он нашел в себе силы принять ненавидимый прежде Нильфгаард и честно делать все ради его блага.
— Ты слишком много думаешь, ласточка, — шепнул Вернон ей на ухо, потираясь носом о шею и одновременно ладонью накрывая ее промежность. Его большой палец прижал уже влажные завитки, поглаживая их круговыми движениями, и Цири шире развела ноги, приглашая продолжать.
Наверное, мало кто стал бы ждать бережной неторопливости от «безумного ублюдка Фольтеста», как называли принца-консорта в Нильфгаарде первые пару лет. От лихого рубаки, капитана отряда наемников, берущегося по приказу за самую грязную работу. Тем удивительнее было в их первую ночь узнать, что руки Вернона годятся не только для меча и арбалета. Им не хватало изящества, аристократичной хрупкости — широкие пальцы с загрубевшими намертво мозолями и сплющенными от тетивы подушечками, пара грубых шрамов по тыльной стороне ладоней, мощное, жилистое запястье… и тем не менее, он точно знал как именно толкнуть свои пальцы в нее, как их повернуть, где согнуть, а где раздвинуть, перекрещивая, чтобы выбить из легких весь воздух в мучительном стоне, смысл которого сводился, к тому, что ей мало и нужно больше. Каждый раз. Каждый гулев раз, когда он начинал вот так…
Цири рвано выдохнула, борясь с желанием сжаться сильнее вокруг пальцев мужа, приподнять им навстречу бедра, призывая поторопиться уже, чтоб его уже правда накеры отодрали с его вечной привычкой дразнить! Вернон никогда не торопился. Даже когда, как сейчас, легко вгонял в нее сразу три пальца с влажным хлюпаньем.
— Вернон, чтоб тебя! — голос сорвался на позорный вскрик.
Смешок в ответ. Довольный, почти самодовольный. Но он отодвинулся и сбросил наконец остатки своей одежды, ложась сверху, такой возбуждающе уверенный в своих действиях, покрытый шрамами, но с по нильфгаардской моде гладкой, умащенной маслами кожей — сколько же он ворчал на местные купальни и банщиков, пока привыкал…
— Как прикажет моя императрица, — голос Вернона звучал более хрипло и грубо, чем обычно. И это тоже возбуждало. Принятая в империи певучая, мягкая, быстрая речь, берущая начало в Старшем наречии эльфов нет-нет, да и напоминала ей о времени, проведенном с королем Ольх. И с Лисом Аваллак`хом. И с костями тех, кому принадлежал мир, захваченный народом Ольх… Нет! Им всем в ее жизни, а тем более в супружеской постели места больше не было!
Приподнявшись на лопатках, Цири еще раз поцеловала мужа, промахнулась, ткнувшись губами в почти невидимую, но жесткую щетину на подбородке, потом попала, как нужно, прикусила нижнюю губу, наслаждаясь верноновым проглоченным рваным вздохом… и в следующую секунду выгнулась, чувствуя, как он входит в нее одним слитным движением.
После близости, взмокшая, приятно уставшая Цири вжалась щекой в грудь мужа, прислушиваясь к его сердцебиению, и прижмурилась, чувствуя тяжелую руку в волосах, перебирающую прядки. С Верноном было славно. Не только в постели, но и после. Безопасно. Тепло. Кто бы мог подумать, что брак, заключенный от отчаяния, станет все-таки чем-то большим, чем позволяющая ей выжить и отомстить сделка?
Она была на девятом месяце беременности, когда убили Морврана. Нагло, посреди бела дня, на глазах у половины дворца… Ударили в спину ножами те, кто изображали из себя его друзей. И думали, что девчонка-чужачка, получившая трон от Эмгыра чуть меньше года назад, будет вынуждена выбрать себе нового мужа, императора, а не консорта. Они просчитались. Нет, сама Цири тогда позорнейшим образом застыла, глядя на труп своего мужа и отца нерожденного ребенка. В голове было пусто и полуобморочно. Де Ридо почти за шиворот выволок ее тогда из зала, лающим тоном раздавая приказы Импере. Гвардия ее отца осталась верна до последнего человека — то ли исполняя данную ему клятву, то ли признав ее своей в память о талантах консорта Воорхиса… Гвардия готова была драться за нее до самого конца, утопив Город Золотых Башен в крови. К счастью, не потребовалось. Йеннифэр привела порталом очень злого Геральта, а с ним еще более злого Эмгыра. Белое пламя и Белый волк — две опоры трона императрицы — удивительно слаженно плясали в ту ночь по столице Нильфгаарда, пока сама она билась в кровавом дурмане преждевременных родов, даря своим подданным долгожданного наследника…
Цири смутно помнила первые дни и ночи после появления сына — слабость накатывала и отступала ненадолго только под чарами и отварами Йеннифэр, и тогда она видела жесткий профиль замершего у постели Геральта, который почти не отходил от них с младенцем, неся караул днем и ночью. Помнила тяжелое, оглушающее и отупляющее равнодушие ко всему после. Виноватое, больное лицо де Ридо, просящего отставку. Масляные взгляды воспрявших духов князей с молодыми сыновьями и братьями… Помнила, как Йеннифэр шепотом кричала на Эмгыра, когда тот, едва вернувшись с суда над предателями, объяснял ей, что возможности отвертеться от нового брака нет, и лучше бы императрице побыстрее сделать выбор самой, пока Сенат не выставил своих кандидатов. Помнила, как смотрела в лицо новорожденного сына, понимая, что ни один нильфгаардец не позволит ему выжить и занять трон вперед своих детей… Вернон Роше, наместник Темерии, был жестом отчаяния с ее стороны. Кандидатура настолько неподходящая никому, включая самого Вернона, что было просто странно, как эта свадьба вообще состоялась. Начать с того, что она свалилась тогда еще даже не жениху на голову посреди ночи, воспользовавшись своим даром — и с некоторым трудом увернулась от брошенного в нее метательного ножа. Затем самолично сделала предложение о замужестве господину наместнику вассальной территории, да еще не хуже родного отца разложила все возможные последствия для Темерии, если трон займет какой-нибудь южанин, который не переминет от нее избавиться… Самой от себя было тошно. Но хотелось жить, и хотелось, чтобы жил ее сын.
Вернон тогда долго молчал. Думал. Потом сухо уточнил:
— Ваше императорское величество предлагает фиктивный брак?
— Не… — она хотел ответить что-то неопределенное. Возможно, правду, что она и сама не знает точно, что же она предлагает. Но видение пришло внезапно, ударив по глазам солнцем летнего дня, пробивающемуся сквозь листву апельсинововых деревьев в императорском саду. Видение, в котором по пятнистой от игры света и тени траве к ней бежал ее подросший сын, а следом за ним — кареглазая девочка с пепельными волосами и высокими скулами. — Нет… совсем не фиктивный, господин наместник, если вы поклянетесь мне Темерией и памятью короля Фольтеста, что сделаете все, чтобы мой сын выжил и получил свой трон.
Вернон поклялся. И свою клятву выполнил с лихвой. Даже несмотря на то, что с многострадальным Ваттье де Ридо они до сих пор находились на ножах, пытаясь поделить между собой зоны влияния, агентов и шпионов. А тогда, когда «темерская приблуда», как снег на голову, объявилась во дворце, дело пару раз дошло до простого и безыскусного кулачного мордобоя: Вернона совершенно не устроило, как была организована охрана императрицы — сломанная челюсть у капитана Имперы, сбор сведений о народных настроениях — фингал на пол лица у Ваттье, и еще кое-какие мелочи, связанные с дворцовой безопасностью — благо хоть, затевать свару с Мереридом не рискнул даже будущий муж, договорившись с суровым мажордомом миром, лестью и подкупом. Да что говорить про де Ридо, по паре оплеух отхватили даже оба ее отца, родной и приемный, когда свежеиспеченный консорт застал их в компании пьяной императрицы, пытавшейся утопить свои горести в вине! Цири собой за тот период жизни не гордилась совершенно, но после последовавших почти подряд родов, похорон и свадьбы, когда она увидела, что ее новоиспеченный муж со всей серьезностью взялся за охрану и гвардию, а сенат по старой памяти трясется перед взбешенным Эмгыром, она позволила себе расслабиться и погрузиться в свое горе, тем более, что от юного наследника ни на шаг не отходила Йеннифэр. Геральт пытался отвлечь ее тренировками и конными прогулками, пытался даже вытащить ее с собой на тракт, но она не видела ни в чем смысла, все больше и больше нуждаясь в возможности забыться и забыть. Алкоголь помогал. Ненадолго. Позволял прекратить крутить в голову мысли, где именно она облажалась, позволив заносчивым нильфгаардским скотам думать, что они смеют смотреть на нее, как на добычу, словно забыв, чья она дочь… ведь если бы не она, Морвран бы… А когда по утрам ее мутило и трещала голова, за гнусными ощущениями, она не чувствовала образовавшуюся дыру в груди, не дающую нормально вздохнуть.
Йен ругалась и предлагала убить кого-нибудь или поплакать наконец как следует у нее на плече. Мерерид укоризненно смотрел, подсовывая вопросы, якобы требующие высочайшего внимания. Геральт и Эмгыр пытались отвлечь, каждый по своему, но в какой-то момент смирились и только приглядывали, чтобы она в пьяном забытьи не свалилась в собственный портал и не разбила себе голову… И только Вернон, застав такое безобразие, отвесил бывшему императору и ведьмаку по оглушительной затрещине, ухватил пьяную императрицу за шкирку, как нашкодившего кутенка, и утащил в их спальные покои, где и закинул в прохладный бассейн. Странно, что он не оглох после этого от ее визга. И не обиделся на все те эпитеты, которыми она его поливала, используя все известные ей наречия вперемешку. Даже отпаивал потом поутру солеными растворами, принесенными верным Мереридом. Старый слуга тогда вообще вместо того, чтобы разразиться негодующей речью о недопустимости непочтительного обращения с императрицей, от счастья разве что не лучился, и, кажется, именно в тот момент окончательно принял нового консорта. Взявшись изрядно осложнять жизнь всем тем, кто смел непочтительно высказываться о Верноне во дворце. Чем почему-то изрядно веселил Геральта и заставлял по первости ревниво поджимать губы Эмгыра.
Первые пару лет они были больше напарниками, чем супругами. Подбирали слова даже лежа бок о бок в одной постели, пытались лишний раз не давить на больное: Цири не упоминала Темерию и юную Анаис, Вернон делал вид, что Морврана никогда не было — не то, чтобы это помогало забыть. Но и в плохие дни, когда память резала совсем нестерпимо, они старались справляться сами, не беспокоя друг друга… Да и сложно было как-то побеспокоить того, кого видишь хорошо если три десятка полных дней в году. Вернон тогда мотался от армии к флоту, вникая и заводя знакомства, пока она с помощью Эмгыра и Йеннифэр стравливала между собой, запугивала, подкупала и уговаривала лестью и посулами аристократию, землевладельцев и крупнейшие семьи банкиров и торговцев.
Все изменилось, когда Цири снова увидела во сне маленькую темноглазую девочку с пепельными волосами. И, проснувшись, поняла, что носит их дочь. Вторая беременность протекала тяжело, портальная магия взбесилась, то и дело норовя против воли утащить ее на противоположный край континента, спину ломило, по утрам тошнило от одной мысли о еде, тренировки с мечом пришлось отложить, да еще и настроение скакало взбесившимся единорогом, и то, что она не отправила в тот период на плаху половину Сената можно было объяснить только милостию Мелитэле лично к ней и Великого Солнца — к сенаторам. Ну а также тем, что Вернон, спешно вызванный Геральтом из какого-то отдаленного армейского лагеря, несколько раз просто уносил ее на плече с очередного заседания, не обращая внимания на ругань. Сидел с ней во время приступов бессонницы, слушал все, что приходило в голову, покорно пробирался по ночам на дворцовую кухню то за солеными лимонами, то за сырым мясом с ледника, которое они потом жарили прямо в камине… Даже комплименты пытался говорить. От простоты и грубоватости которых падали в обморок все услышавшие их придворные дамы. Цири, впрочем, нравилось. Ей, как выяснилось, много что нравилось в собственном муже — от мозолистых ладоней и запаха табака и железа до насмешливой, безыскусной прямоты и порой почти физически ощущаемой жажды убийства по отношению к некоторым особо отличившимся. Впрочем, ради дочери, говорить изысканные комплименты он все-таки научился. И совершенно нещадно баловал ее в те моменты, когда не гонял на беспощадных тренировках. Так же, как делал когда-то для нее Геральт. Хотя, ее сына Вернон баловал и гонял точно так же, не делая между детьми особых различий. И даже то, что родная дочь по примеру старшего брата звала его «господином консортом», а не отцом, его, кажется, ни капли не смущало.
Так получилось. У них были общие дети, общая Империя, некоторые общие интересы помимо политики, неплохой секс и смежные покои. К великой любви из эльфских баллад, как и к сумасшедшей страсти оттуда же, это не привело, но Цири надеялась, что Вернон в итоге неплохо вписался в их семейную ганзу, где у всех были мерзкие характеры, еще более мерзкие острые языки и привычка переворачивать весь мир, а также законы времени, пространства и магии друг ради друга.
Наверное, иногда ей хотелось большего. Когда она вспоминала, как смотрел на нее Морвран. Когда видела, как Геральт иногда улыбается Эмгыру самым краешком рта, кладет ему руку на плечо, и взвившееся было Белое Пламя смиряет свой норов. Когда ловила ненароком картину, как смеются вместе малыми детьми, словно теряющие в присутствии друг друга весь свой яд, заехавшие ненадолго в гости Кейра Мец и Ламберт. Когда Лютик пел очередную свеженаписанную балладу, посвященную Присцилле… Вот только долг и совесть говорили, что ей и так повезло много больше, чем львиной доле тех, кто когда-либо носил императорский титул. У нее хотя бы была поддерживающая семья. И что даже просто симпатия и дружба от человека, которого она практически силой вырвала от всего, что он любил, что клялся защищать и ради чего сражался — много больше, чем она заслуживает…
— Цири? — Вернон дунул ей в лоб, привлекая к себе внимание. — Ты кривишься. Голова все-таки болит после твоих ночных бдений? Позвать магичек или лекарей?
— Нет, — вырванная из своих мыслей, она несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться на муже, в объятиях которого так и лежала. — Все хорошо. Я сейчас встану.
— Встану сейчас я, — с усмешкой поправил ее Вернон, не делая, впрочем, никаких попыток подняться или хотя бы отпустить ее бедро, которое он поглаживал. — А ты позавтракай и отдохни еще. Лучше поспи.
— Но бумаги…
— У тебя целое свинячье стадо секретарей и помощников. Разберутся, не маленькие! Жрут так точно за больших. А все срочное все равно принесет Мерерид. Так что садись, ешь, я же знаю, что пока меня не было, ты питалась от случая к случаю, и хорошо еще если хотя бы вечером наведывалась на кухню порталом.
— Не хочу! — возмутилась Цири, внутренне протестуя против выбранного тона, подходящего скорее для разговора с их пятилетней дочерью. Да и еда внезапно потеряла в ее глазах всю привлекательность. — Не ела, потому что мутило почти все время, так у меня три слушания Сената за последние пять дней было — от них кого угодно выворачивать начнет, такая там мерзость и занудство! Как представишь, так с утра жить не хочется, не то что завтракать!
— Мутило? — каким-то странным голосом переспросил Вернон, а потом потянулся и неожиданно обхватил ладонью ее грудь, нахмурился, словно что-то прикидывал. — И давно тебя мутило?
— Про яд, влияющий на размер бюста у женщин, я еще не слышала, — фыркнула она. — Не травит меня никто, не травит, не вздумай убивать де Ридо! Его совершенно некем заменить!
— Он не заметит хорошего отравителя, даже если тот ему лично поднесет бокал с настоем белены под породистый кривой нос. Но я думал о другом. Давно у тебя была последняя лунная кровь?
— Дав… что?! — Цири подскочила на кровати и совершенно круглыми глазами уставилась на мужа. Судорожно совершила в голове подсчеты. Сбилась. Посчитала еще раз. Два полнолуния… или три… Выходило, что и впрямь, возможно…
— Мне срочно нужно к Йеннифэр, — пробормотала она, глядя пустым взглядом в стену, и стараясь не обращать внимание на свой дрожащий голос. — Но почему я ничего не видела?!
— Ну, — неожиданно весело хмыкнул Вернон, закладывая руки за голову, — в прошлый раз тебе отказывала портальная магия, в этот раз могло зацепить твою способность видеть. Или же, может, ради разнообразия, этого ребенка просто не будет ждать великое предназначение, портящее ему и окружающим жизнь? Воспитаю, наконец, нормального главу тайной охраны императора для наследника, хоть помирать не страшно будет.
— А если это будет вторая дочь? — немного нервно уточнила Цири, оставив при себе мнение про такую «нормальность» для их будущего ребенка. — Ты расстроишься?
— Еще лучше выйдет, — был безмятежный ответ. — И потом, Ласточка, какой дурак расстроится любому ребенку от любимой женщины, особенно если ему не нужно ломать голову, чем их всех накормить? За то, чтобы Империя не умерла от голода, у нас отвечаешь ты, и, должен признать, неплохо справляешься. Я боялся, что после войны еще лет десять будет хуже.
Цири, скорчив негодующее лицо, потянулась за подушкой, чтобы ответить на сомнительный комплимент прямым и честным ударом по голове. Запоздало осознала часть фразы про любимую женщину. Икнула. Уронила подушку.
— Вернон Роше, я тебя ненавижу!
Судя по отвратительно довольной ухмылке мужа, он прекрасно понял, что она имела в виду прямо противоположное тому, что сказала.