Work Text:
Ошибочно думать, что любовь вырастает из длительной дружбы и настойчивого ухаживания. Любовь – это плод духовной близости, и, если близость не возникает через секунду, она не возникнет ни через года, ни через поколения.
©Джебран Халиль Джебран
— Ваше сиятельство, возьмите.
В руку ткнулся стакан с прохладной водой и Аверин сам не заметил как осушил его до дна в два длинных глотка. Глухая, смутная тошнота отступила, оставив после горьковатый привкус желчи во рту. Он прижал прохладное стекло ко лбу, стараясь не сжимать зубы слишком сильно. С трудом подавляемая ярость пульсировала где-то в затылке, отдаваясь болезненными всполохами в сведенных мышцах, заставляла нервно сжимать и разжимать кулак, еле справляясь с желанием призвать оружие и врезать уже хоть по чему-нибудь — хоть по стене, хоть по столу с бесконечными бумажками! Он держался сколько мог, все то время, пока они по завершению операции занимались арестованными сектантами, разбирали тела жертв, оформляли и подписывали протоколы, пока он беседовал с градоначальником и звонил в Омск, пока составляли пресс-релиз для журналистов, пытаясь понять, как обойти и смягчить для обывателей наиболее омерзительные подробности произошедшего… Он держался, но видит Бог, у любой выдержки есть предел! И его собственный, похоже, проходил там, где выродки человеческого рода, заигравшись в собственную псевдобожественность и тайные знания, устраивали на протяжении полугода массовую резню человеческих детей и дивов, чтобы из смешанной крови не то принимать продлевающие жизнь ванны — Меньшова младшая, услышав о подобной основе для чародейского настоя, высказалась про его действенность так заковыристо и нецензурно, что даже Феофан уважительно хмыкнул — не то призвать на них какую-то запредельную дрянь. Благо хоть все способные заглянуть на подобное предложение старые дивы контролировались со стороны Пустоши Александром. Петербургу ведь только очередного прорыва и не хватало! Хотя и без него половину следователей, подъехавших медиков и полицейских выворачивало наизнанку, когда они разбирали сваленные кучей обескровленные трупы, словно в приступе жестокой забавы покромсанные на куски. Часть из них уже начала подгнивать, несмотря на то, что их кое как засыпали белым и едким порошком. Часть под действием оного порошка начала разлагаться в склизкую, мерзкую массу, из которой проглядывала то петля кишечника, то выломанная реберная клетка, то и вовсе полураздавленное глазное яблоко. Пронимало даже дивов. Кузя ощущался по связи как комок гнева, недоумения, печали и чистой боли. Владимир не ощущался никак, и это значило, что он закрылся, чтобы не мучить хозяина еще и своими эмоциями. Савелий и вовсе в какой-то момент превратился в белку и спрятался под курткой у Сергея, крупно дрожа. Главный див управления тогда сделал было по направлению к нему шаг, но Мончинский умоляюще посмотрел на него, покачал головой, и Владимир отступил. Ушел дальше помогать с разбором улик и вещественных доказательств. Называть этот ужас уликами было проще. Позволяло хотя бы немного не думать, что именно и как нужно делать с человеком… или с дивом, чтобы получилось такое…
И на фоне всего этого, не прошло и получаса, как к месту преступления начали съезжаться машины с адвокатами задержанных! Кто-то был готов защищать этих выродков… часть из которых не постеснялась попытаться представить себя невинно пострадавшими, которые случайно оказались не в том месте, и которые, о ужас, могли стать следующим жертвами! Так что для того, чтобы отправить в Шлиссельбург всех, пришлось даже звонить в императорский дворец и запрашивать одобрения Софьи Андреевны. Пытаясь не вдаваясь в подробности, объяснить, что же у них происходит… Благо, хоть Анастасии хватило фразы «Хуже, чем у Рождественского, намного». И впереди им еще предстояли объяснения с общественностью и с теми, кто успел заявить о пропаже детей и даже пары слабых фамильяров!
Неудивительно, что стоило ему, наконец, хотя бы ненадолго оказаться в тишине собственного кабинета, как накатили с трудом подавляемые весь день скорбь и ярость.
— Ваше сиятельство, — Владимир осторожно забрал у него стакан и неожиданно положил руку на плечо. Он смотрел глаза в глаза, не опуская голову, заставляя своего колдуна сосредоточиться на себе. — Вы сделали все, что могли, так быстро, как могли. Вам не в чем винить себя.
— Если бы мы действовали быстрее…
— Ваше сиятельство! — Владимир не просто повысил на него голос, что само по себе было поразительно, но еще и встряхнул за плечо, весьма ощутимо. — В действиях преступника виноват преступник! Не жертва, не оказавшийся рядом прохожий, не увиденный им случайно черт в пятое полнолуние и уж точно не вы!
Злость дива, до этого тщательно сдерживаемая, ударила по связи, заставляя задохнуться, и тут же сменилась горечью, сожалением и чем-то еще, морозным, свежим… успокаивающим. Полноценная связь с Владимиром оказалась гораздо более сложной, чем с Кузей. Чувства, эмоции и порывы фамильяра были доступнее, понятнее, человечнее. Кузя легко воспринимался почти как обычный мальчишка на пороге юности, возможно потому что гораздо меньше времени пробыл в первом классе и не успел еще нарастить настолько богатый опыт общения с людьми. Владимир же, когда позволял себе отойти от своего безупречного рабочего образа бездушного дива, оказывался неожиданно и непостижимо многогранен. Его эмоции в такие моменты становились малопонятными и неоднозначными, в них было множество оттенков и полутонов, которые Аверин не знал даже как хоть приблизительно описать, не то что полностью осмыслить, и оставалось только надеяться, что он верно улавливал хотя бы общее направление. Сейчас Владимир, по его ощущениям, хотел поддержать хозяина и друга, хотя и сам был изрядно взвинчен увиденным за день. И если даже у опытного дива сдали нервы, значит все и впрямь было плохо. Хотя шутка ли, столько крови и тел…
— Самое отвратительное, Владимир, — тихо сказал Аверин, прикрывая глаза и позволяя чужой силе мягко и успокаивающе обволакивать сознание по связи. — Самое отвратительное, что организовали это обычные люди. Не изгои, не умирающие от какой-то болезни… Нет, у них есть семьи, состояния, работа. Некоторые пользовались уважением в обществе. Некоторые были вполне приличными колдунами. Почти как я.
Владимир только вздохнул, позволяя привалиться к себе плечом.
— Плохое сравнение, ваше сиятельство. Распутин был дивом. Как и я. Как Кузя, Анонимус и Анастасия. Но я льщу себе надеждой, что мы все же не выглядим настолько обезумевшими тварями.
— Ты выглядишь последним оплотом разума в этом безумии, — вышло невнятно, потому что он, оказывается, уже успел совсем уткнуться своему диву куда-то в шею, но тот услышал бы и куда более тихий и невнятный шепот. — Если бы не твоя помощь, я бы сорвался еще часа три назад, прямо посреди общего совещания управления.
На загривок легла тяжелая рука, слегка надавила, обхватывая, позволяя почувствовать ее вес. Позволяя почувствовать поддержку и близость. Просто немного тепла, которое совсем не отличалось от человеческого. То, что пытался сказать ему своим жестом Владимир, на этот раз было просто и понятно. Он был не один. Они справятся.
— Потерпите еще немного, скоро я отвезу вас домой. А пока заварю травяной чай.