Work Text:
― Мне настолько похуй, насколько это вообще возможно, ― хмуро отвечает Ларри.
Ларри, Ларри ― это имя он ненавидит так же, как кунжутные булочки, как чересчур крепкий чай и заунывную мелодию из музыкального автомата, вот уже полчаса сверлящую уши.
Док вполсилы хлопает его по плечу. Когда Док кого-то хлопает вполсилы, это значит, что он сочувствует. Ларри не нужно сочувствие, ему ничего не нужно сегодня, кроме стройного рядя людей, предметов и явлений, которые можно со спокойной душой ненавидеть. Барби за стойкой ― сегодня она неповоротливая жирная клуша. Жареные бургеры с луком на огромных подносах-противнях ― отрава, тошнотворное месиво из холестерина и плохо прожаренного фарша. Компания завсегдатаев у бильярдного стола ― ржущие потные дебилы, каждый второй со слабоумием разной степени тяжести в анамнезе.
Док кивает ему и с непроницаемым выражением лица уходит. Он все понимает и сочувствует, но его сочувствие неуместно, как хвост скунса в пивном бокале.
Ларри шмыгает носом и продолжает есть. Он не хочет есть, тем более это ― жареная картошка, кольца вездесущего полусырого лука, истекающая жиром курица и лужа кетчупа у края тарелки. Его тошнит, он давится горькой на вкус картошкой, вчерашнее виски все еще дает о себе знать омерзительной отрыжкой, но он продолжает есть.
Виски вчера случилось потому что вечером у Кайла и Бланш было первое настоящее свидание.
Официальное, как любят говорить некоторые. Полноценное свидание с кинотеатром, с посиделками в «форде» на полутемной стоянке, с долгими-долгими поцелуями и бог знает, с чем еще. Он узнал бы и про это «еще», если бы вовремя не заткнул Кайла ― счастливая радостная откровенность лилась из него через край.
Ларри ничего не хотел знать.
Ларри ничего не хочет знать.
Он не стал слушать, просто перебил Кайла и заговорил о чем-то другом. А сам думал, что когда все это происходило, когда Кайл обнимал Бланш в кино, когда лапал ее на автостоянке, он, Ларри, давился дешевым виски.
Док ушел, теперь ничто не мешает наслаждаться ненавистью.
Ларри наслаждается: медленно переводит взгляд с Барби на компанию у бильярдного стола, слушает ненавистную музыку, откусывает большой кусок курицы. Наверное, со стороны он смотрится нормально, вот только нормального в голове у него нет ничего.
У него в голове паутина. У него в голове сырость пополам с горелыми тряпками, у него в голове темнота и скользкие слепые чудовища. Ларри глотает плохо прожеванное мясо и чувствует себя совсем больным.
Главное ― не поворачивать голову вправо, главное ― не смотреть на обнимающуюся в полуметре от него парочку. Безопаснее ненавидеть жареную курицу с луком и песню из музыкального автомата, безопаснее держать дистанцию, говорить себе, что ничего не происходит.
Бланш и Кайл ― кроме них у Ларри никого нет. Кроме них он никого не хочет, они для него самые близкие люди.
У Бланш светлые волосы, а кожа по-настоящему мерцает, без шуток и пошлых книжных сравнений. Особенно это заметно, если смотреть на нее в полумраке. Ларри знает этот ее секрет, он сам видел ее в неверной полутьме автомобильного салона.
У них никогда не было настоящего свидания ― официального, правильного, полноценного. Но то, как она прижималась к нему всем телом на заднем сиденье «доджа», казалось Ларри настоящим. Ему казалось, что если он знает о том, как мерцает ее кожа, значит, у него есть что-то, чего нет у других. Право на что-то большее, возможность, шанс. Он думал, что беспокоиться не о чем.
Он думал так ― и ошибался.
Не нужно было слушать Кайла. Но Кайл сказал: «Видел твоего старика возле забегаловки Барни. И Пилот Дельгадо с ним». Это значило, что домой соваться опасно: можно схлопотать фингал, а то и потерять пару зубов. Когда Кайл говорил такое, это значило еще, что можно переночевать у него. Всегда значило, и появление Бланш ничего не меняло.
И Ларри воспользовался этим ― скупо улыбнулся и кивнул. Он знал, что поступает подло. Он знал, что незачем ему там быть. Он знал, что дома у Кайла нет ничего постороннего, такого, что он со спокойной душой сможет ненавидеть. Он знал, что вполне может переночевать у Эла.
Но еще Ларри знал, что кожа Бланш в полумраке гостиной будет мерцать и впитывать в себя тусклый свет лампы. Он скучал по этому. Он хотел посмотреть и оттого согласился.
Это было малодушно, но он ничего не сумел с собой поделать.
Ларри не повезло.
Бланш провела в гостиной ровно столько времени, сколько требовали элементарные приличия, а потом взяла Кайла за руку и посмотрела на него… Она посмотрела на него так, как никогда не смотрела на Ларри. И Кайл все сразу понял: дежурно сообщил, что подушка с одеялом в кладовке, а миссис Закерман вернется к восьми утра.
Ларри деревянно кивнул, не веря в то, что вот сейчас они просто встанут и уйдут. Поднимутся наверх ― вместе. А он останется один и будет вынужден думать. О том, что на этот раз Кайл позвал его просто из вежливости, рассчитывая на тактичный отказ. О том, что в жизни Кайла появился некто более важный, чем он, Ларри. О том, как всего неделю назад Бланш на заднем сиденье «доджа» вскидывала бедра навстречу его движениям и стонала. О том, чем они занимаются там, наверху.
Ларри очнулся от скрипа ступенек. Он нашел себя там же, где оставил ― на неразобранном диване в гостиной Кайла. Только теперь к свету лампы добавился шум дождя за окном. Покрутил головой, разминая шею, несколько раз с силой зажмурился, чтобы вернуть четкость картинке и сопоставить звук с реальностью.
Кайл.
Он медленно спускался по лестнице, держась за перила, и, похоже, очень старался, чтобы древнее дерево как можно меньше отзывалось на его шаги.
Ларри выпрямил спину, прокашлялся, прочищая горло.
Он где-то был только что, но толком не помнил ― где. Может, колесил по проселкам на своем «додже», распугивая лисиц или пил на задворках заведения Барни, а беззубый Морти подбрасывал хлам в полыхающий мусорный бачок. Он был где-то, но не здесь. И возвращение не доставило ему никакой радости. Везде было лучше, чем в спокойном полумраке гостиной, прямо над которой его лучший друг и его бывшая девушка только что трахались. Хотя, нет. Не трахались ― занимались любовью. Делали то, чего у него, у Ларри, не было никогда. И не будет.
Кайл замер у нижней ступеньки ― заметил, что Ларри не спит. И что на диване не никакой подушки с одеялом.
«Он знает, ― подумал Ларри. ― Конечно же, знает все. Каждую мою мысль, каждую гребаную мысль, каждую фразу».
Он знает, что каждая, даже самая мелкая думка Ларри сегодня пропитана ненавистью, а за душой у него не осталось больше ничего.
Ларри сам не уловил того момента, когда вскочил с дивана, не встал, а именно вскочил, и сделал шаг навстречу. Сонливость сняло, как рукой. Заторможенные картинки остались в полумраке, он одернул футболку и шагнул в круг, очерченный лампой.
Кайл выглядел чужим ― настолько чужим, насколько это вообще возможно. Он был голый, если не считать закрученной вокруг бедер простыни, а еще слегка помятый и очень взбудораженный ― это бросалось в глаза даже на расстоянии.
Ларри знал его как себя самого ― линии его тела, геометрию неровной, наскоро сделанной стрижки, слегка сутулую осанку и особенный поворот головы. Конечно, знал, кого ему еще было знать, он рос вместе с ним. Он с десяти лет ночевал в его доме, если старик слетал с катушек, только не здесь, не в гостиной, а в комнате наверху ― там, где сейчас спит Бланш. Или не спит ― просто тихо лежит и слушает дождь за окном. Ждет, когда Кайл вернется.
Внутри снова вскипела ненависть, вскипела и заставила весь мир покачнуться. Все было неправильно. Они оба должны были стать его, каждый по-своему, каждый так, как предназначено. Он должен был ночевать наверху в комнате Кайла, а Бланш должна была целовать его на заднем сиденье «доджа». Или в парикмахерской его матери, когда полуденная июльская жара выгоняет оттуда клиентов. Откуда началась эта изнанка, откуда пошла трещина, что он сделал не так, чем положил начало убийственным ошибкам? Ларри не сомневался, что дело в нем. Ни одна из его ошибок не проходила бесследно. Плохо было то, что не всегда удавалось их отыскать.
Кайл продолжал смотреть на него, удерживая простыню на бедрах, а когда Ларри сделал еще один шаг, сказал:
― Чего не спишь? Завтра занятия.
― А ты? ― Ларри казалось, что он говорит тихо, но слова прозвучали резко, будто клацанье затвора, и на долгих несколько секунд перекрыли шуршание капель по скату крыши.
― Пить хочу, ― Кайл кивнул в сторону кухни.
«Они трахались так, что у него пересохло во рту, ― пришла еще одна мысль. ― Так, что он не уснет, пока не вольет в себя пару стаканов ледяной воды».
Кайл стоял у подножия лестницы и понятия не имел, что происходит с ним, с Ларри. Или имел, но не хотел ничего об этом знать. Ненависть дошла до кончиков пальцев, ненависть-нежность, ненависть-паника, ненависть-страх.
Он терял их обоих. Терял навсегда.
Когда Ларри толкнул Кайла в простенок между телефонным столиком и лестницей, тот почти не сопротивлялся. Ларри даже показалось, что он увидел в его лице обреченность ― словно он ждал чего-то подобного, ждал подсознательно, словно знал, что этим кончится. Поцелуй, которым он заткнул его рот, не был поцелуем ― Ларри просто боялся, что Кайл вскрикнет. Вскрикнет или издаст еще какой-нибудь звук, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание Бланш. И чтобы этого не случилось, он воспользовался своими губами ― просто как удобным средством. Потому что руки были заняты: правой он сдернул с Кайла простыню, а левой сжал его запястья.
Тот мог бы сопротивляться, мог бы вырваться, мог бы нанести удар ногой, мог бы боднуть Ларри лбом, но не сделал ничего. Возможно, потому что был голый ― ну, разумеется, а каким еще мог быть человек под смятой простыней, только что вставший с кровати. Нагота деморализует, сковывает волю, мешает движениям, особенно если противник одет ― Ларри читал об этом в одном из женских журналов, которые стопками пылились в парикмахерской. Он листал эти журналы один за другим, щурясь на летние сумерки за окном, и ожидая, пока Бланш закончит свою смену.
Кайл не сделал ничего, чтобы вырваться, и всю следующую минуту Ларри слышал только собственное сопение и влажное хлюпанье, с которым он терзал его губы. Это не было никаким поцелуем. Конечно, не было.
Летнюю ночь за окном внезапно распорол раскат грома, и телефон на столике жалобно звякнул. Оба вздрогнули, и Ларри почувствовал, как голая кожа под его рукой взялась мурашками.
Нельзя было останавливаться. Ни в коем случае нельзя.
Он отпихнул в сторону простыню, свалившуюся к их ногам, перехватил пальцы на запястьях Кайла и развернул его к себе спиной. Тот тяжело дышал, но не произносил ни слова.
Ларри на секунду подумалось, что он тоже боится разбудить Бланш, боится, что она спустится вниз и увидит… это, от такой мысли сделалось еще горше, и он стиснул безвольные кисти до хруста. Кайл вздрогнул и шумно выдохнул.
Ненависть подстегивала, страх торопил.
Ларри прижал Кайла к стене и широким движением огладил его вниз ― от горла до бедер. Под ладонью напрягались крепкие мышцы ― вдоль груди, на талии, на животе, ребра резко вздрагивали в такт дыханию, голова склонилась к самой стене.
«Почему он ничего не делает? Что за черт, что за дерьмо, почему он ничего не делает?!» ― выл про себя Ларри, понимая, что сам уже не сможет остановиться.
Он знал, какой Кайл под одеждой, но понятия не имел, что он может быть таким ― теплым и податливым, пугающе податливым. Пусть это был всего лишь ступор, вызванный страхом, пластилиновая покорность, рожденная переизбытком адреналина ― от этого оно не становилось менее возбуждающим.
«Останови меня, ― с тоской подумал Ларри, ― Только скажи, и я перестану».
Но вслух не издал ни звука.
Бездна у ног лизнула носки кроссовок алым пламенем.
Сдавленно застонав, он втиснул коленку между бедер Кайла и заставил его расставить ноги. Тот подчинился ― туго, неохотно, но подчинился. Ларри подхватил его под живот и вдруг с ужасом почувствовал, как пальцы коснулись чего-то твердого. Он поспешно двинул рукой и обмер ― у Кайла встал. Головка упруго прижималась к тыльной стороне ладони, оставляла на коже влажные следы, которые тут же схватывало прохладой.
Они гибли оба ― прямо в то самое мгновение, в метре от знакомой с детства гостиной и в каких-то нескольких шагах от Бланш. Бланш тоже гибла там, наверху, но еще сама об этом не знала.
Кайл двинулся в его захвате, и это было странное движение ― не поймешь, хочет ли он отодвинуться или, наоборот, прижаться ближе. Ларри с усилием зажмурился.
А потом вколотил в Кайла сразу два пальца и с замиранием сердца почувствовал, как тугая дырка рефлекторно сократилась от резкого движения. Он прижался к Кайлу всей грудью, он чувствовал, что тот не дышит, что внутри него звенящая тишина ― такая же, как и во всем доме. Дождя больше слышно не было.
Ларри повторил движение, не стараясь быть осторожным, он не думал о том, что Кайлу, наверняка, больно, он торопился, чувствуя, как собственное возбуждение сносит ударами крови барабанные перепонки. Он больше не сжимал его запястья ― вторую руку опустил на торчащий вверх член, машинально отмечая, что Кайл уперся ладонями в стену и сам расставил ноги шире.
Ларри чувствовал идеальную синхронность, идеальный ответ на все, что он делал, на каждое свое движение ― такую чуткость могло породить только безумие. Или близость смерти. Кайл не издавал ни звука, не двигался навстречу его пальцам, просто стоял, уперев руки в пластиковую обшивку, но Ларри чувствовал его во сто раз сильнее, чем если бы тот прижимался к нему и бесстыдно подмахивал.
Через вечность и пару секунд спина Кайла напряглась, а член отвердел еще сильнее, Ларри крепко двинул рукой пару раз и увидел, как тот оставляет ногтями на панели светлые дорожки. Перед глазами все мутилось.
Стараясь ухватить, вдохнуть ускользающий воздух, Ларри рывком расстегнул собственные джинсы. Головка мягко уперлась в худые ягодицы Кайла, и от одной мысли, как это будет ― вставить ему прямо сейчас, он едва не кончил без единого прикосновения к себе. Но на такое Ларри не решился бы даже в нынешнем состоянии. Правда, причин останавливаться уже не было никаких ― он разрушил и покалечил все, что только возможно. Но все равно не решился. Вместо этого Ларри сжал свой член и спустил через секунду, втягивая воздух сквозь сжатые зубы.
Кайл по-прежнему упирался в стену, он не оборачивался, не двигался, не дышал ― молча ждал, расставив ноги и низко опустив голову.
За завтраком Бланш пыталась шутить, а Ларри мертвой рукой размешивал в чашке остывший кофе и думал, какого черта он не ушел ночью.
Думал, зачем он поплелся в гостиную на диван, оставив Кайла у лестницы, думал, как сумел провалиться в черный тяжелый сон после всего случившегося, а главное, думал, что выбрать ― выхлопную трубу «доджа» в гараже или транквилизаторы миссис Закерман. И то, и другое было доступно, стоило только руку протянуть.
Кайл вел себя, как ни в чем не бывало, хлопал дверцей холодильника, открывал кухонное окно, болтал с Бланш, только синяки под глазами были чуть гуще, чем обычно, а спина чуть более напряжена. А, может, это только казалось.
Он попросил Ларри на выходе захватить мусорный пакет, потом заорал, что сломал ноготь, открывая молочную упаковку, Бланш качала головой и улыбалась, и Ларри твердо решил ― выхлопная труба. «Додж» был роднее паршивых таблеток.