Work Text:
Зак хотел бы уметь красиво вести полемику, изящно острить, говорить ловкие неоднозначности, но он не умеет — он прямой, как палка. К тому же важна не просто форма, важно то, что за ней скрывается, иначе все колкие красивости остаются ничем — пустотой. Он прямой как палка, и он — пустота. Он не умеет ни того, ни другого.
У него — старый Ремингтон, вытянутые на коленях джинсы и стетсон вместо бейсболки. Он, в общем, готов согласиться с тем, что ничего из себя не представляет, он слишком «не» — неумный, некрасивый, неоригинальный, несовременный, неловкий, недобрый, можно продолжать до бесконечности, и все будет про него, — но он все-таки живой человек. Куда тут денешься.
Умей Зак говорить, он бы сказал ему что-нибудь. Тут важно удивить, привлечь внимание, запомниться, а потом уже можно как-то этот успех развивать. Никакого успеха не разовьешь, если ты пустое место. Как еще удивишь, только словами.
Он не семи пядей во лбу, но понимает, что спасти из пожара, не дать утонуть, столкнуть с дороги за секунду до грузовика — это полный бред. Он не хочет унижать себя еще одним недостатком — идиотским соплежуйством. Какие уж в Теслоу грузовики или пожары, а тем более — реки, из которых нужно спасать. Представлять такое было бы совсем жалко.
Нет. Зак думал о словах — о тех, которых не умел. Есть люди, которые не могут произнести вслух ничего выдающегося, но способны придумывать яркие, красочные диалоги, Зак знал, что такие есть. Он не умел ни говорить, ни придумывать, и это он считал препятствием номер один.
Что за жизнь.
Ведь ему много не надо.
Не надо? Точно? А много — это сколько?
Вздохнув, он осторожно отвел в сторону листву.
Они обнимались на мосту, и Зак точно знал, что под голубым сарафаном у Кайлы нет никакого лифчика. В другой раз он бы вдоволь поизгалялся над ней мысленно: что бы сказала миссис Гарт из школы, что бы сказал отец Орсон, что бы сказала ваша мать, да, ваша мать, мисс, если бы узнала, что вы обнимаетесь посреди леса с посторонним юношей? Без лифчика, в одном тонком синем сарафане? Ваша мать бы не обрадовалась, вот что, мисс…
Но Заку было не до лифчика Кайлы — Айзек. Айзек снял футболку — она висела, забытая, на перилах моста. Он никогда раньше не видел Айзека без футболки. В майке, правда, случалось — когда привозил Мойре крысиную отраву. Айзек вышел на крыльцо, почесываясь, — бледный и помятый спросонья — в синей майке с какими-то спортивными цифрами на спине. Зак видел такие по телевизору, но здесь, в Теслоу, подобного никто не носил. Мужчины обычно надевали майки под рубашку, но это были обычные хлопчатые майки — белые или серые. Майка считалась нижним бельем. И городская вещь Айзека была неправильной — приехал в чужое место, будь добр, делай, как принято.
Но сейчас было не до этого.
Он снял. Снял футболку, повесил ее на перила, чтобы слаще было обнимать Кайлу, малолетнюю потаскушку. Такие как она сегодня не надевают лифчика, а завтра подставляются всем направо и налево — прямо на задних сиденьях, на стоянке за супермаркетом.
Что бы сказала ваша мама, мисс?..
Зак давно не чувствовал такой боли, такого бессилия. Слова? Он хотел начать со слов?
Пожалуй. Он вышел бы из-за кустов, и его слова были бы гибкими, как ивовая изгородь, и жалящими, как оса. Он сказал бы такое, что навсегда отобьет охоту у малолетней сучки шляться без лифчика, а Айзеку откроет глаза на то, кем она на самом деле является.
Стоп. Стоп…
У Зака мутилось в голове и кислило во рту. Он ведь хотел не этого. Не доказывать чье-то ничтожество, пусть даже этой шлюшки Кайлы, нет, он хотел привлечь внимание к себе. Показать, чего стоит он, Зак, а не то, насколько паршивы другие.
Он смотрел на худые плечи Айзека, на едва заметную серьгу в ухе, на его закрытые глаза, и уже не помнил, чего хотел. Айзек целовал шею Кайлы, ее гладкую скулу, а та откидывала голову назад и зарывалась пальцами в его волосы.
Этой дорогой давно никто не пользуется. Давно никто не ходит по щербатому мосту, под которым все заросло травой, никто не держится за ветхие перила. Здесь только птицы, бурундуки, и он, Зак.
Он чувствовал, как Ремингтон скользит в пальцах, как под джинсами наливается и твердеет член.
Он мог бы начать со слов, но разве это решило бы дело? Все — иллюзия и самообман. Что он мог сказать мальчишке вроде Айзека? Чем сумел бы поразить? Между ними — пропасть в пятнадцать лет, Ремингтон, потертый стетсон и городская майка. Между ними — изрытая оспинами кожа Зака и неумение даже поздороваться толком. Он ничего не мог ему сказать, не мог ни от кого спасти, не мог стать кем-то, кем не являлся.
Смешно.
Но эта тяжесть в паху — она не смешная. Она есть, и с ней ничего не сделаешь, она просто есть.
Зак смотрел, как Кайла ведет губами вдоль его ключицы, как стискивает пальцы на голом плече — можно было различить побелевшую под ее хваткой кожу — и понимал, что не сумеет сдержаться.
Он видел — видел то, чего никогда не может быть.
— Нравится? Нравится?..
Губы Айзека пересохли, припухли от поцелуев, Зак ничего не может поделать, хотя понимает, что целовать его так — неправильно, грязно. Айзек не в состоянии ответить, он просто кивает.
Зак расстегивает его штаны, заводит руку за спину, оглаживает вдоль поясницы, тянет вниз резинку трусов, сжимает задницу. Штаны сползают до колен, Айзек нервно топчется, не поймешь — хочет отстраниться или приблизиться. Хотя, куда уж ближе. Зак закусывает губу, глядя, как кривится его гладкое лицо, как чуть дергается щека, а кончики ушей розовеют.
У него тоже стоит.
Стоит — и крепко.
Зак нашаривает молнию на своих джинсах.
Это ничем не напоминает невесомые лизания с Кайлой — это живо, страшно, обжигающе. Это пахнет влажной кожей, горячим дерном, лесной травой. Это еще более неправильно, чем городская майка Айзека и отсутствие лифчика под сарафаном Кайлы.
Зак все понимает. Он не слабоумный.
Хватает одной минуты, и по ладони растекается липкое горячее пятно.
Зак моргнул, тупо уставился на прислоненный к стволу дерева Ремингтон и пожалел, что не начал в свое время пить.
Там, на мостике, Айзек прижал Кайлу к перилам — широкая бретелька сарафана уже была спущена с одного плеча, волосы растрепались — и целовал ее почти так же, как только что в воображении Зак целовал его самого.
Он подтянул к себе винтовку.
Может, еще не поздно начать заглядывать в бутылку? Все напиваются, когда у них неприятности. И никто не мечтает научиться бойко болтать или вытаскивать людей из пожара.
На щербатом полотне моста мелькнуло что-то матово-темное, живое. В следующую секунду Зак разглядел широкий ромбовидный узор, черные пятна вдоль тела — гадюка. Она ползла осторожно, нехотя, и он знал, почему — ей не нравился мост. Неровные щербатые доски ее злили, и можно было только догадываться, откуда она выползла.
Мост, машинально подумал Зак. Мост, а под мостом сыро и темно даже днем. Камни, ямы, свалявшаяся прошлогодняя трава. Здесь никто не ходит сто лет. Когда он учился в школе, уже никто не ходил.
Гадюка ползла, и узор на ее спине завораживал матовыми переливами.
Ни Айзек, ни дура Кайла ничего не замечали.
Сейчас кто-нибудь из них шагнет в сторону, сейчас Айзек занесет ногу в сандалии и опустит ее прямо перед носом этой твари. Оставалось не больше метра. Сейчас.
Зак вскинул винтовку на плечо и весь ушел в прицел. Гадюка неспешно продвигалась вперед.
Грохот выстрела и вопль Кайлы слились в один невыносимый звук. Айзек шатнулся к перилам, зацепился за выступающую из настила доску, упал.
Зак успел заметить, что гадючье тело отбросило выстрелом вперед — теперь это был безобидный мертвый обрубок.
Он шагнул из кустов.
— М-мистер Вудс? — Голос Кайлы напоминал комариный писк. И лицо у нее стало таким, каким было лет в десять.
Айзек сидел на колючих досках и смотрел на него во все глаза.
Зак прошел мимо, пнул носком ботинка вялое серо-черное тело. Головы не было, голову оторвало выстрелом.
— Приведите себя в порядок, мисс. И ступайте домой. Здесь не место для прогулок.
Он сможет пересечь лощину за час. Выйдет к проселку, быть может, поймает попутку. Зак не хотел оборачиваться, не хотел видеть их лиц. Айзека — растрепанного, удивленного, переводящего взгляд с мертвой гадюки на него. Кайлу — смущенную, испуганную, бледную.
Он не хотел вспоминать о том, что случилось пять минут назад в кустах. Он, Зак, не такой.
Ох, лучше бы он начал пить.
Через лощину — к проселку.
А там можно будет подумать о чем угодно: о ловких фразах, способных привлечь внимание любого, о спасении глупых мальчишек из-под колес грузовика, о пожарах и наводнениях. Такое он мог себе позволить, это же, в конце концов, всего лишь безобидное соплежуйство.