Work Text:
Когда Серёжа слышит ленивое ковыряние замка в двери, следующий за ним щелчок ручки и шаги в коридоре, но не улавливает ни намёка на громогласное «Я дома!» или «Серёж, щас такое расскажу», понимает, что вот в этот момент ему стоит всерьёз насторожиться.
Нехотя скатывается с дивана, потому что ноги к концу дня работать отказываются наотрез: за неделю набегался больше, чем марафонец какой-нибудь, бредёт к коридору с некоторой опаской. Старается не вспоминать тот далёкий въевшийся в память вечер, когда Миша так же несвойственно ему тихо зашёл в квартиру с разбитой губой, разодранными на коленях джинсами и синяком на боку, улыбнулся криво и сказал, что, подумаешь, подрался, не велика беда.
— Миш? — спрашивает на всякий случай. — Миш, если ты снова попиздился с кем-то, предупреди.
Бестужев только настойчиво говорит Серёже подойти.
У Серёжи от сердца отлегает, когда он видит Мишу, целого-невредимого, только уставшего немного. Тот стоит лохматый, без шапки, всё ещё обутый и к груди что-то прижимает.
— Серёж, я тут, — он несмело улыбается, — в общем, там ветер с дождём, а ему холодно было.
И из шапки вытаскивает дрожащее серое существо с большими голубыми глазищами, которое кажется таким мелким, что в кармашке поместится. Между Мишелем и притащенным им представителем семейства мурчащих и мяукающих сходство прослеживается поразительное: оба взъерошенные, как из урагана вылезли, и оба вперяют в Серёжу жалобно-умоляющий взгляд.
— Ты его в шапке нёс?
— Холодно, Серёж, — повторяет Бестужев. Комок шерсти издаёт подтверждающий писк, возится и пытается с Мишиных рук переместиться на пол. — Он ничей, в коробке сидел один, грустный такой, несчастный, я мимо прохожу, а он смотрит ну прямо в душу, Серёж.
Глаза у котёнка правда грустные, он ими от Миши к Серёже бегает и дёргается то и дело. Худой, грязный немножко — в коробке просидел, наверное, не так долго, да и, по совести говоря, думает Муравьёв с жалостью, не проходи мимо него Мишель, рвущийся каждого четырёхлапого домой приволочь, долго бы и не просидел.
— Я котёнка хотел всегда, — заверяет Миша, для убедительности тряся головой, — а у матушки аллергия на кошек и на меня, нас обоих не вынесла бы точно, а меня ты терпишь, так, может, и его? Я кормить сам буду и горшок чистить тоже, и к ветеринару стаскаю завтра.
Серёжа фыркает. Будет он, как же. Себя-то покормить забыть может, что уж про ещё кого-то говорить.
— Серёж, ну не молчи, — Миша почти уговаривает и теребит пальцами шёрстку кота.
— Интересно даже, что ты ещё как аргумент придумаешь.
— Выгонишь его — выгонишь меня!
Серёжу пробивает на смех, и он, подходя, чешет осторожно котёнка между ушами. Потом на Мишу смотрит и целует в лоб.
— Уговаривать умеешь, Миш.
Тот радостно взвизгивает, существо большеглазое на пол опускает и на Серёжу налетает с объятиями.
— Ты лучший самый, знаешь?
Серёжа только продолжает посмеиваться, подставляя лицо под Мишины холодные с улицы губы.
— Вместе в ветеринарку поедем, не отправлять же вас одних, — заключает, видя в родных глазах напротив чуть ли не слёзы. — Ухаживать всё равно сам будешь.
Котёнок тыкается лбом в Серёжину ногу.