Work Text:
Серёжа целует его медленно, нежно, натягивая на голову капюшон толстовки и закрывая от пронизывающего ветра. Прощально целует, прижимая к себе крепко, будто надеется, что если обнять посильнее, отпускать не придётся.
Когда Серёжа делает маленький шажочек назад, у Мишеля щиплет в глазах.
— Это обязательно, да? — спрашивает так грустно, что Муравьёв снова его обнимает, прекрасно понимая выученную закономерность: чем дольше будет чувствовать рядом его тепло, тем холоднее будет идти к вагону поезда.
— Ты же знаешь, — голос Серёжа старается сделать спокойным. Выходит откровенно говоря плохо, настолько, что Миша даже фыркает.
— А когда?..
— Я не знаю, — честно отвечает Муравьёв, глядя Мише в глаза. — При первой же…
— Возможности ты приедешь, — подхватывает Бестужев, — помню.
И опять к Серёже прижимается.
— Миш, — зовёт Серёжа тихо, когда диктор равнодушным голосом (ему-то что, у него этот красивый скоростной «Сапсан» не заберёт вот-вот на неопределённый срок самого близкого человека) сообщает о начале посадки. — Миш, Миш, всё.
— Я буду скучать, — торопливо обещает Мишель, слепо тыкаясь губами вперёд и попадая Серёже по подбородку.
— Я знаю, родной, — Серёжа улыбается, как улыбался бы, если не чувствовал ноющую боль под сердцем и не пытался спрятать за нежностью фразы отчаяние и подкатывающую тоску.
Серёжа забегает в вагон почти последним, пробирается сквозь людей к окну и машет Мише рукой. Тот продолжает стоять на платформе, чувствуя, как по щекам слёзы сбегают безудержными струйками.
Он эту тысячу километров (поменьше, вообще-то, но так звучит драматичнее) ненавидит с той самой минуты, когда узнал, где Муравьёв живёт. Уставился тогда на сообщение «я из Москвы» и подумал, что бросить бы ему всё это дело сейчас к чертям собачьим. Не бросил: слишком уж быстро Серёжа отвечал на его сообщения, слишком солнечно улыбался с дурацкой фотки на аватарке и слишком незначительными показались тогда 634 километра по прямой.
Встретились через полтора месяца после знакомства, на новогодних каникулах. Серёжа билет урвал неизвестно как: на первое января все места были распроданы давным-давно, но под самый праздник кто-то ехать передумал, а Муравьёв, продолжающий ежедневно проверять сайт, уверовал в судьбу, бога и великую силу Мишиного «ну Серёж». Мишель встретил его на Московском, заобнимал и с гордым видом коренного Петербуржца потащил гулять по городу, ворча за «шаурму» и «подъезд» и бросая то и дело на Серёжу восхищённые взгляды.
С первой встречи у Мишеля остался стаканчик из-под орехового латте, слишком красивый, чтобы выбросить, воспоминания о поцелуях со вкусом этого кофе и фотографии Серёжи со снежинками, путающимися в чёрных волосах. Слишком волшебно, чтобы забыть.
Когда Серёжа приехал снова, слова уже не путал. А перед тем, как уехать, первым прошептал: «Люблю».
Бредя с вокзала к метро, Мишель в сотый, в тысячный раз думает, как ненавидит это место, эти поезда, расстояние — всё, что Серёжу от него отрывает, раздирая сердце, ненавидит, что привкусом от каждой встречи остаётся вокзал с его снующими туда-сюда людьми, шумом неутихающим, никак не позволяющим дышать мерно, спокойно, а не отчаянными рывками, силясь вдохнуть побольше; ненавидит, что сквозь толпу в подземке пробивается, от слёз, слепляющих ресницы, перед собой ничего не видя, что ветер, когда он возвращается домой один, дует неизменно в лицо, въедаясь под кожу, оставаясь там, внутри, остатки дыхания забирает. Миша в кармане сжимает ключи чуточку, пожалуй, сильнее необходимого, чувствуя себя самым-самым одиноким отчего-то. У парадной стоит несколько минут, мыслями блуждая отрешённо во вчерашнем вечере, когда они возвращались из театра, стояли вот на этом самом месте напротив двери и курили одну на двоих. Верится с трудом, что всё это было вчера, меньше суток назад даже.
Звонит Серёже, прикладывая ледяной экран телефона к щеке. Знает, что связь в поезде плохая, что Муравьёв, наверное, звук отключил, но всё равно на контакт с сердечком тыкает и ждёт. От монотонных гудков в груди тяжело.
— Мишель?
— Серёж, — ему больно от беспокойства, с которым его имя было произнесено. — Серёжа, я тебя люблю.
С самого себя смеяться хочется — виделись от силы два часа назад, а он уже успел соскучиться. Так, что все метафоры сразу понятными кажутся: он правда чувствует, как сердце разрывается, как кошки эти самые душу скребут, царапают когтями, сдирают уверенность в счастье, само это счастье измельчают в клочья. Ему и сказать-то Серёже нечего — скучаю? Шесть сухих, бесполезных, бессмысленных букв, в них ничего — ни тоски всепоглощающей, ни жжения в глазах и на кончиках пальцев от того, как коснуться хочется.
— Я тоже тебя люблю, Миш, сильно-сильно, очень-очень, — Серёжа говорит тихо, но Мишель слово каждое улавливает почти интуитивно. Слышит, как голос у Муравьёва дрожит.
Плачет, когда звонок заканчивается вместе с бесцветным «абонент вне зоны действия сети, перезвоните позже», по домофону оранжевой пластинкой попадает не сразу.
В квартире холодно и темно.