Chapter Text
Голова была ясной. Деревянный дом, доски без отделки. Окно, тёмная хвойная зелень за ним. Высоко на стене — красноватое пятнышко солнечного света — восход или закат. На стуле возле кровати, некрасиво сгорбившись, дремал Кано. Будь у Майтимо силы, он невольно пошевелился бы и разбудил брата. Хорошо, что сил не было. Пусть пока поспит, а Майтимо попробует вспомнить, что случилось.
Ему помнилось, что он уже просыпался здесь, в этом доме, и, наверное, не раз. Но помнилось мутно. Тогда болело всё тело, а правую руку выкручивало так, что нельзя было терпеть. Из тумана выплывало белое, с огромными до смешного глазами, лицо Кано, и перепуганный, на чём свет бранящийся Турко, и почему-то большое озеро с высоты птичьего полёта. Бывшее, вероятное и вовсе невозможное мешалось в памяти так, что не отделить. Помнилась боль и неизменно связанные с нею уверенные голоса нолдорских целителей — и ещё чьи-то, на полупонятном синдарине; помнилось, как Морьо поил его бульоном; как он сам чётко надиктовывал ошалевшему Курво схему каких-то укреплений, сейчас уже не припомнить, каких; как Питьо безобразно скандалил, отстаивая его свалявшиеся волосы, а потом расплакался, и Тэльво его утешал. Помнилась отрывками совершенно немыслимая беседа с Инголдо о природе зла, которую они вели прямо в этой комнате за чашкой мерзкого целебного отвара: беседовал Инголдо, а Майтимо пил, давясь, под его успокаивающий голос. И лицо Финдекано всё время вставало перед глазами, лицо, совсем теперь невозможное (увы, это-то Майтимо помнил твёрдо): доброе, тревожное, исполненное любви. И всё — за мутной плёнкой боли. Какая-то беда стряслась с его памятью, а может быть, и не только с ней…
Сейчас не болело ничего, но трудно было двинуться да напрочь онемела правая рука. Он был болен? Он был ранен? Медленно — и потому, что сил не хватало, и затем, чтобы не разбудить Кано — Майтимо выпростал левую руку, потянулся и откинул одеяло с правой.
Вот оно что.
Значит, была битва. Ещё одна битва после той, где они потеряли отца. Битва, которой он не помнит. Да и тому, что он помнит, доверять нельзя. А значит…
— Кано!
Брат встрепенулся, глянул тревожно:
— Нельо!.. Я здесь. Дать попить?
— Кано, все целы? Какие у нас потери? — голос был хриплым и тихим, но Майтимо выталкивал слова, потому что слишком важно было узнать.
Кано посмотрел непонимающе.
— Все целы, да… — неуверенно ответил он.
— Точно?
Брат потёр ладонями лицо, прогоняя остатки сна.
— Точно. Да, Нельо, все целы, не волнуйся. Как ты сам? Прояснилось в голове?
Майтимо кивнул.
— Шевелиться только трудно, слабость.
— Ещё бы, сколько ты пролежал. Болит?
— Нет.
— Ещё будет. Так дать тебе попить? — Кано оглянулся на окно. — Скоро уже целители придут, но на ночь они оставили.
Значит, утро.
— Дай.
Кано помог ему приподняться, подложил ещё одну подушку и дал выпить чашку чего-то приятного, кисло-сладкого. Может быть, там были целебные травы, но он чувствовал только мёд и бруснику.
— Расскажи про битву. Я не помню.
Кано убрал у него с щеки прядь волос и погладил по голове.
— Про какую битву, Нельо?
— А где я потерял руку?
Кано замер.
— Ты не помнишь…
— Поэтому и спрашиваю.
Брат смотрел без выражения, как раньше не умел. И ничего не отвечал.
— Не молчи.
Кано закрыл глаза.
— Только попробуй от меня что-нибудь скрыть.
— Не буду. Тебе нужно всё знать, — он снова посмотрел, совсем больными глазами. — Но что ты не помнишь — это хорошо. Лучше тебе и не вспоминать никогда.
— Что же стряслось?
— Я расскажу, но позже, — он попытался говорить твёрдо. — Сначала нужно, чтобы тобой занялись целители.
— Кано.
— У тебя нет сил выслушивать. Ты едва пришёл в себя.
— Кано.
— Я всё расскажу, когда ты хоть немного окрепнешь. Сейчас это тебе только повредит!
— Кано. Сделай как я прошу.
И Кано, вздохнув тяжко, сдался. Когда это Майтимо научился говорить так, чтобы Кано сдавался?..
— Что ты помнишь последнее, Нельо?
Майтимо сосредоточился. Из того, что он помнил твёрдо — что было раньше, что позже?..
— Высадку помнишь? Корабли? — пришёл на помощь Кано.
Корабли. Гарь и пепел на ветру. Преданный Финьо. А потом отец тоже сгорел.
— Помню. Дальше мы бились. На равнине, в горах… Любопытные горы, в Амане не такие… Снова на равнине. На нас ударили с юга, но Турко со своими отбил. Мы дошли до моринготтовой крепости. Сначала отец, а мы следом — опоздали. Отец погиб. Потом… Потом — не помню.
Кано кивал.
— Нет, помню. Посольство. Я… Я…
— Не вспоминай. Не трогай пока. Просто слушай, что я расскажу.
Майтимо откинулся на подушки.
— Рассказывай.
Кано помолчал немного, собираясь с мыслями.
— Ты попал в плен. На переговорах вас ждала ловушка. Все, кто был с тобой, погибли, а тебя захватили живым.
«Все, кто был с тобой». Имена затолпились на языке, но Майтимо их проглотил. Он успеет ещё оплакать Анахайно, и Сарандила, и пылкую Каранвен, и… Майтимо сказал только:
— Так. Продолжай.
— Моринготто прислал нам требования. Забыть о Клятве и отступить на юг. Тогда он обещал тебя отпустить.
— Так.
— Мы отказались. Я отказался.
— Так.
— И ты остался в Железной крепости. Очень надолго. Тебя пытали.
— Так.
— Я думаю, ты поэтому не помнишь. Слишком больно. Душа не может это вынести. Потом…
— Кано.
— Что?
Он хорошо владел голосом, очень хорошо. Но Майтимо знал, что у Кано на уме, с тех пор как тот ещё говорить не умел. И ясно чувствовал сейчас, как с каждым словом он отдалялся, замыкался, застывал.
— Даже не думай, Кано.
— Что не думать?
— Что ты сейчас думаешь — то и не думай. Вы же в конце концов меня вытащили.
Какое-то непонятное выражение промелькнуло у Кано на лице.
— Не мы.
— Всё равно.
— Давай потом об этом поговорим, — брат совсем закрылся.
— Поговорим потом. А руку мне дай сейчас.
Майтимо раскрыл левую ладонь. Кано дёрнулся было к нему, но удержал руку.
— Ты пока не представляешь, о чём речь.
— О чём бы ни была. Не дури.
И Кано вложил руку ему в ладонь. Майтимо сжал пальцы, насколько смог. Прохладные пальцы сжались в ответ. Взгляд у брата ожил.
— Мы тебя не заслуживаем, — тихо сказал он.
— Прекрати. Рассказывай дальше.
— Тебе не тяжело?
— Нет.
И Майтимо не лгал. Для него речь шла как будто о ком-то постороннем. А вот Кано было тяжело. Ему понадобилось время, чтобы собраться. Майтимо больше не понукал, ждал терпеливо, сосредоточившись на ощущениях в левой ладони. К этому нужно привыкать, и это казалось более настоящим, чем рассказы о каком-то плене.
— Слушай, что было дальше. Те, кого мы оставили в Арамане, — сердце Майтимо подпрыгнуло, — не стали возвращаться в Валинор. Они пошли вперёд, через Хэлкараксэ. Сейчас они здесь, стоят через озеро от нас.
И до того, как Майтимо успел спросить, добавил:
— И Финдекано здесь. С ним всё хорошо.
Майтимо закрыл глаза. Он не знал, рад ли. В груди бешено колотилось. Финьо рядом. Он не отделён больше морем. Финьо можно будет увидеть. Может быть, даже поговорить — хотя о чём тому говорить с предателем? Но Кано ведь наладил какие-то связи с тем берегом озера? Битвы же не было — никакой битвы, ни с кем! Значит, они могут увидеться хотя бы на переговорах. Но… Лучше бы Финьо было остаться в Валиноре. Теперь Майтимо знал, как здесь опасно. Ведь что-то подобное тому, что случилось с отцом или с ним самим, может случиться и с Финьо… И сам путь через вечные льды, путь, которого испугался даже отец — во что же он им встал!..
Кано мягко сжал руку.
— Не переживай. Теперь всё хорошо. Насколько это возможно.
Всё хорошо!.. Майтимо встряхнулся. Не о том он думает. Как будто Финьо — единственный, о ком он должен беспокоиться. Он, некоронованный и бесполезный, но всё же король. Король половины озера…
— Как они дошли?
— Это был… подвиг. Беспримерный.
— С какими потерями?
Кано опустил глаза и не ответил.
— Кано, поздно уже молчать. Говори, пока я не вообразил себе, что всё ещё хуже, чем на деле.
— Я не знаю точного числа, этим с нами не делились. Но разве что-то изменится, если мы узнаем точно? Всё равно каждый — на нас.
— На нас, — отозвался Майтимо.
— Не на тебе. Ты ведь пытался нас остановить.
На это Майтимо даже не стал отвечать.
— Кто?
Кано поднял взгляд. Майтимо на мгновение пожалел, что спросил.
— Из семьи — Эленвэ. Она утонула. Провалилась под лёд во время пути.
Майтимо сжал руку Кано. Как всё отражается…
— И маленький Аракано. Он погиб в бою, когда они только достигли берега на севере. В бою с орками, — уточнил Кано и сглотнул.
Настала очередь Майтимо молчать. Потом он попросил мягко:
— Расскажи, как вы поладили с ними.
— С трудом. В своих тяготах и потерях они винят нас, и любви к нам у них мало. Но они понимают, что нужно примириться, потому что порознь нам не справиться с общим врагом. Я отдал им старый лагерь, помог с обустройством и провизией, принёс извинения. Но, сам понимаешь, этого было мало.
— Было?
Что же ещё можно было сделать? Такую пропасть извинениями не перекрыть.
— Недавно кое-что поменялось. Финдекано, — Кано говорил с трудом, — Финдекано в одиночку пошёл в Ангамандо, чтобы освободить тебя. И как видишь, освободил.
— Нет. Нет.
Слова вырвались до того, как Майтимо понял, что уже поздно бояться за Финьо, что бы он ни сотворил.
— Он цел и невредим. Всё закончилось хорошо. Вот, рука только.
Майтимо снова закрыл глаза — комната расплылась и закачалась. Какая же невообразимая отвага, какое великодушие. Это невозможно осмыслить. Но чего иного ждать от Финдекано? Майтимо ничего не сделал ради него. А он в ответ — спас, рискуя жизнью. Ещё раз. Финдекано.
Что это, слёзы текут по вискам? Как неудобно.
Кано отнял руку и поднялся. Сделал пару шагов к окну.
— Ты был снаружи крепости. Тебя подвесили за руку, прикованного, на высокой скале. Я не знаю зачем. Финьо тебя нашёл чудом, но не мог подняться к тебе по гладкой стене. И не смог бы, если бы на помощь ему неожиданно не пришёл великий орёл. Сам Соронтар. Он поднял Финьо к тебе. Но невозможно было разбить наручник или перерубить цепь, на которой ты висел. Финьо пришлось отсечь тебе кисть. После этого Соронтар принёс вас сюда, в наш лагерь. Ты долго перебаливал, но вот, пошёл наконец на поправку. Если я тебя сегодня не добил разговорами.
— Не добил. Знаешь… судя по твоему рассказу, вообще не похоже, что меня легко добить.
Кано обернулся от окна в изумлении. Несмело улыбнулся. Майтимо вернул улыбку. Кано возвратился к постели и снова сел на своё место. Уже не такой перетянутый — немножко себя отпустил. Вот и молодец.
— Почему я ничего не помню?
— Наверное, всё это слишком… как будто слишком ярко, до темноты в глазах. И не вспоминай. Если твоя душа так себя защищает — не расковыривай. Уверен, там нет ничего ни хорошего, ни полезного.
Но Майтимо уже зацепился за то, что всплыло в памяти. Это — было. Вид на озеро с высоты птичьего полёта. Огромные колючие перья и ходящие под ними мышцы — как у лошади, только больше. Пронизывающий ветер, от которого коченеет тело и слезятся глаза. Чёрные волосы в лицо. Финьо склонился к орлу, укрывая собой Майтимо. Одной рукой он прижимает Майтимо к себе, обхватив поперёк груди, другой держится за перья. Правая рука Майтимо горит, от шеи до запястья, да так, что не чувствуется ничего больше. Почти ничего. Финьо ему не видно, но он ощущает его дыхание на своей шее, на ухе. Иногда Финьо бормочет сквозь зубы:
— Только попробуй!.. Вот только умри мне тут сейчас!
Майтимо хочется его успокоить. Но он не помнит, смог ли.
— Нельо… — Кано снова взял его за руку. — Не вспоминай пока. Дай себе время.
— Нет уж. Я буду вспоминать. Я вспомню всё. Мне это нужно.
* * *
Кано собирался сразу отправить на тот берег озера весточку о том, что Майтимо очнулся.
— Финдекано тотчас же примчится. Он недавно только вернулся к своим. Долго здесь пробыл, не отходил от тебя, но там его совсем заждались.
— Подожди! Сначала мне нужно привести себя в порядок!
Но сказать оказалось куда легче, чем сделать. Братья честно помогали Майтимо во всём, о чём он просил, но через несколько дней пришлось признать, что в достаточный порядок он себя не приведёт никогда. Даже в хоть немного сносный — очень нескоро.
Волосы были острижены коротко и неровно. Последнее Турко честно попытался исправить, но оттого, что безобразная стрижка стала одинаковой справа и слева, красоты не прибавилось. Кожа, вся в шрамах и повязках, казалось, обтягивала сразу кости — и даже те не были прежними. На исхудавшем лице остались глаза да нос, отчётливо переломанный. И ещё — уродливые коричневые пятна, в которых только после подсказки целителя Майтимо опознал крапинки веснушек. Когда-то они, чуть заметные, золотистые, могли проявиться у него на лбу и щеках, если он проводил много времени в самой близи от Лаурелин. Её плод оказался куда более суров к тому, кто висел на южном склоне Тангородрима.
И казалось бы, какое значение имеет теперь его красота! Но почему-то именно перед Финьо особенно не хотелось предстать в нынешнем виде. Майтимо пытался успокоить себя тем, что всё это Финьо уже видел, и в еще худшем состоянии. Сейчас Майтимо хотя бы чисто вымыт и одет в свежее (а был ли он вообще одет тогда?). Но помогали эти мысли слабо.
Куда более важные вещи должны были беспокоить его, старшего в доме Феанаро. Они и беспокоили. Майтимо понимал, что жизненно необходимое примирение между домами нолдор ещё не состоялось. Финдекано перекинул половину моста над пропастью, но другую половину пролёта нужно было настилать с их стороны, и слов для этого было недостаточно. Майтимо должен был сейчас осмыслять свой опыт нахождения на грани смерти, переживать о том, как дорого обошёлся провал его замысла всем нолдор, пугаться закрытых дверей в своей памяти, переживать свою полную и безоговорочную недостойность перед самоотверженным подвигом Финдекано, волноваться о том, сможет ли он без руки стать хоть сколько-то сносным воином, а не обузой, тревожиться о будущем нолдор в Средиземье. И он тревожился! Но на самом деле до слёз его доводили только непослушные обрывки волос. Наверное, он всё-таки повредился рассудком.
Легкомыслие Кано, совершенно не понимавшего затруднений Майтимо, тоже выводило из себя.
— Ты, кажется, думаешь, что я всё ещё могу рассчитывать на какое-то особое отношение от Финдекано? Что это спасение что-то значит после нашего предательства? Он это сделал потому, что хотел исцелить вражду между нолдор. Это беспримерный подвиг во имя высокой цели. Он не значит, что Финьо ещё питает лично ко мне какие-то тёплые чувства. Он отправился бы туда, кто бы там ни висел!
Кано выслушал это, всё выше поднимая брови, но ничего не отвечал, только кивал заторможенно. А потом рассмеялся в голос.
Майтимо хотел обидеться, но не смог — слишком давно он этого смеха не слышал.