Archive of Our Own

Chapter Text

— Ну что, Нельо, посмотрим наконец толком на этот фонтан? Хочу знать, ради чего я ежедневно рисковал жизнью на перекопанной улице!

— Разве мостков мало настелили? И ограждения же стояли?..

— Да, мне было нелегко найти место, чтобы перепрыгивать!

— Финдекано!..

— А?

Финьо смотрел как всегда: глаза ясные-преясные, а в уголках губ прячется улыбка. И ведь вырос уже совсем, не повоспитываешь! Впрочем, Майтимо и раньше не слишком-то старался… Он усмехнулся невольно, но на всякий случай крепко ухватил Финдекано под локоть.

Однако до нового фонтана посреди площади Ткачей, открытие которого сегодня праздновал весь город, кузены не дошли. Возле парка приметливый Финьо вдруг толкнул Майтимо в бок.

— Смотри, смотри! Там Кано, и он явно что-то задумал. Пойдём лучше с ним! Фонтан никуда не денется, а от твоего брата всего можно ждать.

С этим Майтимо согласился от всей души. Правда, компания, тянувшаяся куда-то вслед за Кано, выглядела безобидно, ни у кого даже музыкальных инструментов не было. Но это и настораживало. Тем более что там маячила белобрысая голова Турко, их с Кано младшего брата.

— Решили отдохнуть в большой беседке над ручьём, — охотно пояснил тот, когда Майтимо догнал процессию. Турко с лёгкостью нёс в обеих руках по большому кувшину (не с водой, ох не с водой!), а локтем прижимал к себе руку довольной девушки. — Ведь праздновать — это так утомительно!

— И кроме того, нам необходимо внести ясность в очень важный вопрос! — обернулся Кано, и глаза его блеснули пугающим воодушевлением. — И вы двое как нельзя кстати.

Тут Майтимо остро захотелось припомнить безотлагательное дело на другом конце Тириона, а ещё лучше — в Северных Пелори, откуда он только вчера вернулся, но Финьо уже повлёк его в парк, не давая времени на раздумья.

Резная  деревянная беседка, обсаженная ивами и жасмином, неплохо укрывала от весёлого шума. Все устроились вокруг квадратного стола, на который выставили напитки и фрукты. Больше дюжины эльдар пришли с Кано. Прежде всего, его флейтистки (на этот раз трое, Арасильвен, Гвалмэ и ещё одна, брюнетка с тёмными глазами, пока незнакомая Майтимо;  число и состав флейтисток менялся от праздника к празднику, но неизменной оставалась их готовность следовать за своим кумиром). Пришла и маленькая тётушка Иримэ, которую всё ещё непривычно было видеть взрослой девушкой, с ближайшими своими подругами, Ойкель и Саландэ. Арафинвэ, их с Финьо дядя, вместе с Эарвен привёл и пару её беловолосых альквалондских кузин, так что своими ярко-золотыми волосами напоминал последний цветущий одуванчик среди уже ставших белым пухом. А гордый Турко пришёл с красивой кружевницей Эйсинель (Майтимо всё ещё считал своим долгом запоминать имя и род занятий каждой из братниных спутниц, хотя похоже было, что скоро и с Турко придётся переходить на упрощённый учёт поклонниц). 

В суете, пока все рассаживались, Майтимо и Финдекано отнесло друг от друга. Между ними оказались Иримэ с подругами и угол стола, так что Майтимо видел профиль Финьо, а тому приходилось к Майтимо поворачиваться.

Дождавшись, когда слушатели устроятся и затихнут, Кано взял слово.

— Итак, небольшое введение для тех, кто к нам только присоединился. Изначально вопрос, ради которого я собрал уважаемых знатоков и ценителей, вопрос, который мы должны безотлагательно прояснить раз и навсегда, невзирая на его почти неподъёмную трудность, вопрос, требующий всестороннего внимания и тщательного рассмотрения — это вопрос о том, чей оттенок волос красивее — Арафинвэ Инголдо или Туркафинвэ Тьелкормо. Красное золото или белое? Тёплое сияние Лаурелин или прохладный блеск Тельпериона? Янтарная пшеница или благородная рожь? Эльдар не могут больше жить в неизвестности!

— Никак не можем! — подтвердила Иримэ. — Если мы не придём к соглашению, мне придётся попросить папу вынести вопрос на обсуждение в королевский совет.

Кано кивнул и продолжил своим красивым, подчёркнуто поставленным голосом:

— Однако по дороге судьба послала нам знак. Знак в лице медноволосого Майтимо и чернокосого Финдекано. На меня снизошло озарение. Слушайте! Перед нами стоит ещё более великая цель. Друзья! Подруги! Мы должны определить, кто самый красивый из всех присутствующих мужчин.

При этих словах глаза девушек загорелись. Майтимо ощутил на себе разом несколько взглядов и невольно поёжился. Однако с лавки так просто не сбежать. Да и привык к такому вниманию Майтимо давно, с его внешностью оно всегда было неизбежным — но обычно не столь откровенным. Что-то Кано задумал?..

— Как же мы будем решать этот важнейший вопрос? — спросила Эарвен, прижавшись к плечу мужа. Интересно, такие же взгляды, окатившие сейчас и Арафинвэ, приятны ей или наоборот? Они были единственной женатой парой в компании, и женатой совсем недавно. Вот сам Арафинвэ отчётливо покраснел — а Эарвен, похоже, им гордится. О Турко беспокоиться нечего — он только плечи шире расправил. А каково под этими взглядами Финдекано? Майтимо присмотрелся, но не нашёл в улыбке Финьо ничего кроме предвкушения веселья.

— Мы проведём тайное голосование, — провозгласил Кано. — Пусть каждая из дам со всем тщанием оценит очами своей души достоинства всех кандидатов, примет взвешенное решение и напишет на бумажке имя избранника. Но пишите, изменив почерк! Например, другой рукой. Тогда даже я не узнаю, кто за кого подал голос. И поскольку просто подсчитать имена — слишком скучно, я прошу написать ещё несколько слов о том, за что вы считаете самым красивым именно его. А потом я зачитаю ваши суждения!

Кано сегодня был в настроении. Его самого безупречно красивым никто не назвал бы, но своеобразные черты его лица, как это нередко бывало, озарялись вдохновением и лукавым восторгом, и трудно было отвести от него взгляд. Братцу Турко, при всей совершенной лепке лица и фигуры, дивных волосах и звериной грации, не скоро удастся нагнать этого обыкновенного брюнета по числу покорённых сердец.

Девушки со смехом одобрили предложенный план, и Кано скомандовал:

— Турко, ну-ка посмотри, не пенал ли с карандашами забыл вон в том углу какой-то рассеянный художник? Подай мне. И освободите миску от винограда, в неё будем складывать бумажки.

Однако Турко вдруг замер с пеналом в руках и сказал задумчиво:

— Но почему только девушки могут оценивать мужскую красоту? Это несправедливо. Мы тоже не лишены вкуса. Я требую, чтобы голосовали все!

— Боишься, что тебе не хватит для победы твоего же голоса? — не удержался Майтимо от подначки. Турко рассмеялся добродушно:

— Посмотрим, не понадобится ли тебе, Нельо, лишний голос для победы!

— Бросьте, из вас троих больше всего голосов наберёт Кано, — Иримэ с улыбкой покосилась на непременных флейтисток. Но Кано безмятежно сказал:

— О, я не собираюсь участвовать! Я знаю, что не самый красивый из мужчин, и в этом заложен высший смысл. Ведь если к моему таланту и обаянию прибавить ещё и красоту, Арда не выдержит!

— А если ещё и скромность… — пробормотал кто-то из девушек. Иримэ рассмеялась:

— Выдерживает же Арда вашего отца! А все признают, что он самый красивый из эльдар Валинора. И самый талантливый.

Кано придал лицу почтительное выражение.

— Давайте не будем поминать всуе великих. У отца есть… противовесы. Однако идея Турко мне нравится. Пусть имена своих избранников напишут все!

— Подождите! Если можно взять самоотвод, то я… — подхватился Финдекано. Но Кано прервал его самым суровым голосом:

— Нельзя! Справедливости здесь нет, в этой беседке царит только мой произвол. И я говорю: ты участвуешь, Финьо. Ведь если не ты, то кто будет отстаивать честь брюнетов в этом состязании? Ты не имеешь права отказываться.

Финдекано вздохнул, но огорчался недолго. Уже спустя пару мгновений он взглянул на Майтимо и весело подмигнул.

 Кано достал из кармана записную книжечку и вырвал из неё разом пачку листов.

— Все готовы? Тогда разбирайте карандаши и бумагу. Не забудьте изменить почерк — только чтобы разобрать можно было. Итак, Арафинвэ, Тьелкормо, Майтимо или Финдекано? И напишите почему!

Шуршание бумаги, смешки и тихий шёпот заполнили беседку. Кто-то из девушек совещался с подругами, кто-то прикрывал свой листок ладонью. То на одного, то на другого участника обращались разом несколько придирчивых взоров. Турко с тайным беспокойством поправлял волосы.

Кано вроде бы рассеянно смотрел на всех собравшихся, но Майтимо заметил, что быстрые до неуловимости взгляды он кидает на новую темноглазую флейтистку. И тут же отводит глаза. А та пишет спокойно и неторопливо, глядя только на бумагу. Интересно…

— Как зовут новую флейтистку Макалаурэ? — Майтимо наклонился к самому уху Иримэ. Юная тётушка отодвинулась, чтобы многозначительно посмотреть в ответ.

— Где ты был последнее время, Майтимо?

— Как всегда, с отцом в горах…

— Это Файниль. И она не флейтистка. Она играет на бойране.

Наверное, это значило что-то очень важное, но Майтимо не готов был сразу принять такие перемены. Он уставился на свой листок и, собираясь с мыслями, попробовал провести линию левой рукой. Ему достался самый мягкий грифель, каким художники рисуют нежные тени на лепестках или девичьих щеках. Нужно было тонко управлять нажимом, чтобы при письме не вышло грязи. Тенгвы действительно будут неузнаваемые.

Однако, что же написать? «Кано, будь осторожен, я-то знаю, какое нежное у тебя сердце»? «Пусть тебе повезёт на этот раз»? «Будь счастлив»? «А кто же моя судьба, где прячется, если я исходил уже пол-Амана да так её и не встретил?..»

Майтимо поднял голову и посмотрел на Финдекано. Тот прикусил губу то ли от смеха, то ли от старательности. Слегка разрумянился. Чёрные пряди, рассыпавшиеся после танцев и небрежно перехваченные чьей-то лентой, в кои-то веки не лезли в лицо и давали полюбоваться профилем. Нос, смотрящий чуть вверх, был особенно славным. Каждый раз умиление мягко сжимало сердце, когда Майтимо видел профиль Финьо и понимал, что кузен уже вырос, и, значит, этот чуть мальчишеский, запальчиво глядящий вверх нос останется у него навсегда.

Сейчас Финдекано хмурил чёрные брови, когда доставшийся ему слишком твёрдый грифель рвал бумагу, но улыбка не сходила с губ. Интересно, о ком он пишет? Но узнать было нельзя: Финьо ни на кого не смотрел, только поднимал иногда голову, вглядываясь в какой-то образ перед внутренним взором. Его серые глаза, которые умели темнеть, сейчас сияли.

Майтимо криво вывел левой рукой на своём листке:

«Финдекано. Потому что он лучший эльда на свете и, значит, самый красивый».

* * *

Когда Майтимо закончил, оказалось, что почти все уже кинули свёрнутые бумажки в деревянную миску. Только Эарвен ещё дописывала на обатной стороне листка, да Турко изображал чьё-то имя, небрежно держа карандаш подсмотренной у матери хваткой художника. Всё предшествующее время братец самоотверженно потратил, облегчая выбор другим: красовался изо всех сил.

Наконец последние листочки упали в миску, и Кано, притянув её к себе, зарылся в россыпь записок.

— Что за прелесть! Я как будто читаю первые детские прописи!.. А вот содержание кое у кого совсем не детское!..

Все с любопытством следили за Кано. Тот выразительно нахмурился и расправил довольно длинную записку.

— Так-так-так, какой-то негодяй нарушил правила! У нас состязания в мужской красоте, а тут написано: Эарвен, ибо это прекраснейшее существо в Арде. Серебристые волосы… стройный стан… так-так, дальше я пропущу… и это тоже… лебединая шея, созданная для поцелу… Я крайне возмущён! — гневный взор Кано упёрся в младшего дядюшку.

Арафинвэ невинно улыбнулся.

— Не знаю, кто это написал, но, должно быть, по рассеянности он допустил описку. В начале следует читать не «Эарвен», а «Тьелкормо».

Что ж, удар был достойный. Под общий смех Эарвен и Турко одинаково покраснели, хотя вряд ли по одной причине. Первая прильнула к мужу, спрятав лицо у него на груди, а второй дёрнулся было в сторону Арафинвэ с самыми кровожадными намерениями. Но Эйсинель, смеясь, нежно дунула на мощную шею Тьелкормо, напоминая, что та создана для поцелуев, и брат замер, поражённый открывшимися возможностями.

— Идём дальше! — Кано взял следующую записку. — «Майтимо! За совершенное телосложение и удивительные волосы». И хотел бы я поспорить, да не с чем.

Майтимо, к своему удивлению, не почувствовал ни смущения, ни радости. Волосы… ну да, это была данность, которая не значила ничего, как, впрочем, и всё это шуточное состязание.

— А вот кто-то снова подал голос за Тьелкормо! «Тьелкормо красив, как ожившая статуя. Будто мать не родила его, а изваяла». Хм, а это многое объяснило бы в отношении внутреннего содержания… «У него точёное лицо, точёные пальцы, точёный нос, точёный подбородок, точёный торс, точёный…» Хм. В общем, всё точёное.

— Ты перевираешь! — сквозь хохот возмутилась Гвалмэ.

— Разве я мог бы?! — очень натурально обиделся Кано. — Вот, слушайте, читаю следующую. «Арафинвэ. Золотые волосы, золотое сердце». Как изящно! Разве я смог бы такое придумать? 

— Ты ещё не такое смог бы! — воскликнул Финдекано.

— И ты против меня, Финьо? А я вот, между прочим, и про тебя записку нашёл. «Финдекано, потому что у него самый красивый смех и улыбка. И ещё я люблю брюнетов». Спасибо, дорогая неизвестная дама, наконец-то и про нас вспомнили! 

Финдекано радостно и немного смущённо улыбнулся. Да, дорогая неизвестная дама была права, улыбка у него была чудеснейшая. Сами губы были такой формы, что в уголках как будто всегда оставалось для неё место, и она только и ждала случая, чтобы осветить всё лицо. Майтимо пожалел, что не написал это в своей записке.

Кано между тем вытянул следующую. И сначала прочитал её про себя. Майтимо насторожился.

— А вот и ещё одно нарушение правил, — протянул Кано так довольно, будто это было лучшим, что может случиться на состязаниях. — Разумеется, моё обаяние сильнее любых запретов! Кто-то счёл самым красивым меня, как приятно! Вы, Макалаурэ, пишет мой неизвестный поклонник или поклонница, сочетаете лучшие из достоинств надутого индюка и ощипанного павлина. Несравненные красные глаза невыспавшегося хорька заставляют трепетать мою душу, а фонтан вашего красноречия неумолчен, как лай собаки, среди ночи загнавшей ежа под лавку.

— А ещё вы первейший врун. Там написано не так, — спокойно произнесла темноглазая нефлейтистка.

Ах вот оно даже как! И кто здесь чей кумир?..

— Я называю это не врун, а — сказитель! Нам, квенди, слова даны ради того, чтобы преображать действительность! — Кано поризнес это так вдохновенно, что Майтимо почти воочию увидел за ним пышный павлиний хвост. Что ж, похоже, эта Файниль стоит того, чтобы его распускать.

— Да ладно, всё верно там написано! — мстительно воскликнул Турко.

Кано сделал вид, что всматривается в записку.

— Ах, извините, я ошибся. Неверно прочитал первое слово. Там написано Туркафинвэ, а не Канафинвэ. Так что прими ещё один голос на твой счёт, милый братец, со всеми сопутствующими отзывами!

Тьелкормо показал брату язык, но, похоже, остался доволен. Кано снова полез в миску.

— Так, а вот ещё один голос за Арафинвэ! Ой… Ой-ой-ой… — кажется, Кано покраснел. Это Кано-то!

— То, что некая дама написала в адрес Арафинвэ, я не буду зачитывать вслух. Я даже сам не буду дочитывать это до конца. Потому что если это писала не Эарвен, выйдет очень неловко. Держи!

Кано передал бумажку любимому дядюшке. Судя по тому, какими взглядами тот обменялся с женой, записка была от неё. Майтимо кольнуло мимолётное предчувствие, что кузенов у них скоро прибавится.

Следующая записка оказалась короткой.

— «Майтимо. Он рыжий». Слово «рыжий» подчёркнуто три раза и взято в рамку. Да, тяжело нам с такими соперниками, правда, Финьо?

— Не знаю, мне всё нравится! — рассмеялся Финдекано, глядя на Майтимо. Тот почувствовал, что краснеет. Ох уж это мамино наследие, лучше бы ему достался от неё талант к искусству!

— Так, а вот снова Тьелкормо! «У него самые красивые волосы, которые сияют, как расплавленное серебро. И руки охотника: длинные сильные пальцы, сухие изящные кисти, на которые можно любоваться часами». Хотел бы я знать, кого это брат успел так близко познакомить со своими сильными руками!..

— Не завидуй так откровенно, — благодушно ответил Турко, крепче приобнимая  кружевницу.

— Ф! — Кано потянулся за следующим листком. — А вот… Ах, как поэтично какая-то девушка написала про Майтимо!

— Тоже что-то неприличное? — живо заинтересовался Турко.

— Нет. Тебе бы только о неприличном думать! Слушай и учись, а то так холостяком и останешься, — и Кано зачитал: — «Майтимо. Вовсе не из-за изумительных волос, не из-за совершенного телосложения, не за рост и даже не за то, что когда смотришь, как он двигается, забываешь дышать. Он большой и добрый. У него огромное сердце, в котором хватает любви на всех. А руки — самые тёплые и надёжные руки на свете. Его, наверное, сравнят сегодня с огнём, но по-настоящему он — вода, рядом с ним — как с мощной спокойной рекой. А огонь — это живая и тёплая душа, которая оживляет его черты…» Это самое трогательное признание в любви, которое я читал. Майтимо, если ты не вычислишь ту, которая это писала, упустишь шанс всей твоей жизни.

— Не упущу, — улыбнулся Майтимо. Конечно, это написал кто-то, кто близко его знает, а не полузнакомая поклонница. Малышка Иримэ, наверное. А может, и сам Кано — с этого шутника станется «прочитать» что угодно с пустого листа. Всё равно от записки стало тепло на душе. Майтимо не сомневался, что родные и друзья его любят, но иногда так приятно, когда такие вещи говорятся вслух.

Кано, однако, через мгновение немилосердно испортил всё.

— Стойте-ка, тут приписка. «А ещё у него веснушки».

— Веснушки?! Я никогда не замечала! — воскликнула Эарвен и впилась взглядом в лицо Майтимо. Как и все остальные девушки!

— Майтимо, покажи!

— Нет у него веснушек!

— Совершенно чистая кожа!

— Есть, есть! Я сам их видел, — бессовестно выдал его Финьо. — Но только если он надолго остаётся в Валимаре, возле Древ. Тогда у него на носу и щеках проявляются золотистые пятнышки, будто блёстками присыпали.

— Ноги моей больше не будет в вашем Валимаре, — пробормотал Майтимо, надеясь, что хоть на этот раз смог не покраснеть.

— О, славы первого красавца тебе всё равно не избежать, — сказал Кано, развернув следующую записку. — Итак, снова Майтимо! «Он высокий и у него умопомрачительный рельеф мускулов». Рельеф мускулов! Турко, только ты мог так написать!

— Это не я писал, но что, разве плохой у него рельеф? — лениво возмутился брат. 

— А я вот не видела рельефа мускулов Майтимо. И рельефа Финдекано тоже, — сказала внезапно одна из родственниц Эарвен. — А рельеф Туркафинвэ я видела против своей воли, когда он сегодня нырял в новый фонтан, и слишком недолго, чтобы оценить. Поэтому… — телерэ озорно улыбнулась, — я требую возможность переголосовать. А перед этим ознакомиться с кандидатами… всесторонне. Ведь несправедливо, что кто-то из присутствующих в силу родственных или дружеских связей видел больше, чем другие.

Девушки одобрительно загалдели. Майтимо в панике оглянулся на Кано. Он же не согласится?! Кано хищно улыбнулся телерэ:

— Прекрасная мысль! И совершенно справедливая. Одежда скрывает слишком много важного! Но, чтобы не повторяться, предлагаю во втором круге выбирать среди дам.

— О-о-о! — в восторге выдохнул Турко. Эарвен засмеялась, а её родственница вздохнула, признавая поражение:

— В другой раз.

Кано поспешил развернуть следующий листок.

«Арафинвэ! За смеющиеся синие глаза и золотые кудрявые волосы, которые не удержит ни одна заколка. Он добрый, безмятежный и ласковый, как море в хорошую погоду». Как верно, только не хотел бы я увидеть на этом море шторм…

Майтимо мысленно согласился с братом. Но поразмышлять о дядиных скрытых сторонах не успел — следующая записка снова была про него, Майтимо.

—«Волосы, как блестящая медная проволока, самое гармоничное сложение, всегда просто и естественно держит себя… И очень красивый глубокий голос». Ох, ну хоть у кого-то здесь есть уши!

Наконец, Кано достал со дна миски последнюю записку.

— Что ж, напоследок у нас что-то интересное! «Финдекано. Потому что он лучший эльда на свете и, значит, самый красивый». Действительно, железная логика!

Все засмеялись, и Финдекано, и сам Майтимо. Кано умел поддеть по-доброму. Но брат поднял руку, призывая к тишине, и продолжил уже серьёзно.

— Послушайте дальше! Как хорошо кто-то написал! «Всякое тело — светильник для духа, и у Финдекано свет ясен как ни у кого другого. Сквозит в каждом движении, звучит в каждом слове. Его губы всегда готовы улыбнуться, а глаза — загореться. На него можно смотреть бесконечно и отдыхать душой».

Майтимо снова встретился взглядом с Финьо. Щёки его порозовели, и лицо светилось, как будто внутри, как в фонарике, в самом деле горел огонёк. Наверное, мысль о том, что он нравится девушке, так воодушевила его. Майтимо стало немного стыдно за то, что на самом деле «девушкой» был он — но только немного. Финдекано, совсем ещё юный, конечно, скоро уже найдёт ту, кто оценит его по заслугам и для кого он станет самым дорогим и самым прекрасным. Может быть, скоро их холостая компания потеряет и его…

Кано воздел палец и картинно прислушался.

— Друзья, а вам не кажется, что там, на празднике, стало слишком тихо без нас? Наш долг — пойти и немедленно это исправить! Эльдар не должны страдать по нашей вине!

— Подожди! А победил-то кто? — возмутился Турко.

Кано пожал плечами.

— Я не считал. Но по моему внутреннему убеждению — я! Идём, Файниль, нам непременно надо вместе сыграть «Золотые звёзды»! Попробуем без репетиции? Там у бойрана очень красивая партия, — и, проходя мимо, Кано не глядя взъерошил Турко волосы.

— Ты невыносимый старший брат! И невыносимый кто угодно ещё! — буркнул Турко вслед. Но Кано удалялся, не оборачиваясь, и остальные не спеша потянулись за ним.

Майтимо собрал россыпь записок обратно в миску и вручил Турко.

— Не переживай. Я считал про себя. Ты победил Арьо.

— Вот! Ты хороший брат!

«Я просто не влюблённый», — хотел было ответить Майтимо, но промолчал. Если уж Турко до сих пор не догадался про Кано, не его дело открывать брату глаза.

Но Турко заулыбался так искренне, и его Эйсинель смотрела на него с таким восторгом, что Майтимо не выдержал.

— Постой-ка!

Он сломал две молодые ветки c ивы, скрутил тонкими полосками коры — и вот у него в руках настоящий венок, который он тут же возложил Турко на голову. На дивных волосах брата серебристая изнанка узких листьев смотрелась лучше иного венца, а зелень в прозрачных глазах, обычно почти незаметная, засияла — как и весь Турко. Эйсинель захлопала в ладоши, и Турко, бросив на Майтимо одновременно благодарный и самодовольный взгляд, приобнял девушку и увлёк за остальными.

Финдекано, один остававшийся ещё в беседке, чтобы собрать со стола карандаши, обернулся к Майтимо с хитрой улыбкой.

— А я, между прочим, тоже считал про себя. Больше всех голосов собрал ты.

Майтимо не нашёл ничего лучше, чем ответить банальностью:

— Ну, по-настоящему важно оказаться самым красивым только в одном случае. Для одной-единственной — той, которая будет красивее всех для тебя.

— Да ты не только красавец, но ещё и мудрец, Майтимо! — рассмеялся Финдекано и, привстав на лавку, поцеловал его в щеку.

Chapter Text

Изо всех ремесел и искусств, так или иначе освоенных Майтимо, больше всего он любил горное дело, а в нем — труд рудоведа и рудоискателя. Когда братец Морьо был маленьким, он спросил:

— Зачем искать в Амане руду? Разве вала Аулэ не может просто сказать вам, где она лежит?

— Спроси у Турко, зачем он сам выслеживает зверя, если можно спросить у Оромэ, — ответил он тогда.

Но Майтимо и сам, бывало, задавался вопросом, находят ли они, эльдар, лучшее из возможного. Однако сыном своего отца он был куда больше, чем учеником Аулэ, а Феанаро учил полагаться на себя, а не на знания валар. ещё в детстве он открыл Майтимо огромный дикий мир за пределами прекрасного Тириона и обжитых земель Эльдамара, мир, таивший в недрах небывалую красоту — нужно было только найти ее, извлечь и раскрыть.

И Майтимо, и каждому из братьев (все они в свой черед мечтали, чтобы отец взял с собой в путешествия по Аману) Феанаро рассказывал, в каких местах может лежать медная руда, а в каких железная, в каких ручьях непременно нужно встать с промывочным лотком в поисках золота, а где и начинать не стоит, какие породы, почвы и растения дружат с малахитом или змеевиком, а какие выдают алмаз или берилл. Это было похоже на охоту или чтение на новом полупонятном языке.

Со временем братья, кроме неугомонного Турко-охотника, находили себе оседлые занятия, и даже отец стал путешествовать куда реже, занимаясь в своих обширных тирионских мастерских всё более сложными и необычайными вещами. Но у Майтимо любовь к диким горам и их тайным недрам не проходила. Он учился у самого Аулэ, у его майар, у старших нолдор — старателей, рудокопов, литейщиков. Однажды он с изумлением обнаружил, что кто-то учится поиску рудных жил уже у него. На счету Майтимо в тирионском Доме рудознатцев был целый шкаф, полный отчетов, испещренных пометками карт и увесистых ящиков с образцами. Два месторождения, открытых Майтимо, оловянное и кварцевого песка, оказались такими удачными, что их стали разрабатывать. Другие ещё ждали своего часа.

Больше всего Майтимо любил отправляться в свои путешествия с Финдекано — тот был лучшим помощником из возможных и невозможных. Он не так глубоко чувствовал камень и землю, как иные из учеников Аулэ, и не так много пока знал в рудоведении, но учился с большим любопытством. А как спутник он был незаменим. Финдекано рожден был для того, чтобы мерить неутомимыми ногами дороги и тропы Амана, чтобы лазить по скалам, переплывать реки, забираться в самые дикие и недоступные уголки.

Не такой изящный, как Арафинвэ, не такой могучий, как Тьелкормо, не такой высокий, как Турукано, он был очень соразмерным и ловким. Финдекано был хорош в беге, в борьбе и на площадке для упражнений с копьем (Майтимо никогда не упускал случая на него полюбоваться), превосходен в стрельбе из лука, унаследовал от бабушки верный и сильный голос и отлично танцевал — но по-настоящему раскрывался он в этих странствиях. Неистребимым в нем было любопытство к местам, которые он ещё не видел (а ещё лучше — не видел никто из эльдар!), неизменной — готовность встречать неожиданные трудности и помехи, и неиссякаемым — драгоценное умение без лишних разговоров подставить плечо.

Впрочем, и разговоров у них  хватало. Майтимо был скорее молчуном — и по характеру, и по привычкам, приобретенным в большой шумной семье: особый взгляд кое на кого действовал куда вернее, чем слова. С Финдекано, однако, Майтимо иной раз болтал как ребенок. Главным же сокровищем был легкий нрав Финдекано. Он был прост, прям и никогда не таил обиду. Разница в возрасте между ними давно сгладилась, в опыте — сокращалась стремительно, и ничто не мешало их дружбе. 

Раньше такое бывало у Майтимо только с Кано, и хорошим спутником в путешествиях брат тоже когда-то был. Его призванием, конечно, не была разведка рудных жил, но Кано любил вспомнить их юношеские странствия под руководством отца и охотно отправлялся с Майтимо. Однако с некоторых пор он почти перестал покидать обжитые места.  «Дни Детей беспощадны даже к лучшим из нас», — картинно вздыхал Турко.

У Кано с Файниль, действительно, родились двое темноволосых мальчишек, Эстаро и Эрвиндо, один за другим. Таких детей, с разницей меньше йена, эльдар называли полублизнецами. Они были редкостью и считались знаком особо горячего брака. Майтимо с Кано тоже были полублизнецами, Тьелкормо же, не говоря об остальных, появился существенно позже них. Но дальнейшие предположения о прибавлении в своем семействе Кано с хохотом пресекал:

— Нет-нет, даже не мечтайте! Я-то знаю когда остановиться! Родительских ошибок повторять не собираюсь, два — прекрасное число!

Правда, Файниль говорила иногда, что у них в планах есть дочка, но Нерданель жизнерадостно добавляла, что у них с Феанаро в планах тоже была дочка, и невестка мрачно замолкала.

Майтимо радовался за брата и не чувствовал себя покинутым, хотя перед его свадьбой малодушно боялся этого — и Файниль, и, тем более, славные мальчишки-племянники стали частью его семьи. Однако собственная судьба всё яснее виделась Майтимо. Не один Кано успел жениться. Морьо, бывший совсем ребенком на свадьбе Кано, уже сыграл свою — с Нефередиль, в которую примерно с тех времен и был влюблен. (Парой они были на удивление гармоничной: даже в день свадьбы поссорились не менее трех раз и были совершенно счастливы). Да что Морьо — даже Курво, которого тогда и на свете не было, уже ухаживал за одной вышивальщицей так целеустремленно, что никаких сомнений в скором исходе не оставалось. Из братьев только Турко оставался холостым — красавец никак не мог выбрать пару, достойную его.

Не отставали и кузены. Турукано, младший брат Финдекано, давно был женат на Эленвэ, Ангарато — на Моранандэ, и в обеих семьях ждали пополнения. Финдарато Инголдо, старший из детей Арафинвэ и Эарвен, ещё не женился на своей Амариэ, но они были так нежны и неразлучны, что помолвку ждали в ближайшем будущем. Только самые младшие, Айканаро с Артанис да Ириссэ, не торопились с выбором. И они, самые старшие — Майтимо и Финдекано.

Они редко говорили друг с другом о таких отвлеченных вещах, да и не было в этом нужды. Такое положение дел виделось Майтимо естественным. Иногда вчуже, глядя со стороны, он размышлял о том, почему Финдекано остается один (и не видел причин), но изнутри это состояние казалось ему совершенно ясным — таким же, как у него самого. Любовь и так наполняла всю его жизнь, и нужды в ещё одной её разновидности он не чувствовал. Может быть, когда-нибудь они встретят тех девушек, ради которых освободят место в своих жизнях, но пока им хватало родных (иной раз кое-кто из них даже казался лишним!), долгих нехоженых троп и друг друга.

* * *

Сейчас они шли вверх по безымянной реке, которую отец наметил для общей разведки ещё в одном из давних своих путешествий по северо-западу Амана. Останавливались и брали пробы по несколько раз в день: заходили в воду по колено, один становился с ситом и ведром, а другой лопатой кидал камни со дна мелкого звонкого потока. Глаз Майтимо сам подмечал места, где нужно попытать удачу: на косах, зазубренных порогах, ниже излучин — там, где скапливаются обычно тяжелые рудные зерна. Но выбор он предоставлял Финьо — пусть тренирует чутье. Иногда они отходили от реки к склонам долины, если видели хорошее обнажение пород, кайлом и лопатой набирали там пару ведер, и возвращались к реке — промывать.

Финьо умел обращаться с промывочным лотком не хуже Майтимо, но ему не всегда хватало терпения. Иногда он резким движением сбрасывал слишком много, и работу приходилось начинать заново. Майтимо был бережнее. Отмутив предварительно глину и песок, чтобы только ценный осадок лениво полоскался в прозрачной воде, он принимался отмывать пробы. Привычным, годами отточенным движением, он качал лоток и отделял сначала серый шлих, самый легкий (в иных местах в нем можно было встретить гранаты, но не здесь), следом — красный, с отчетливой желтизной из-за медного колчедана. На дне оставался черный шлих, тяжелый, самый ценный. Иногда, очень редко, под ним взблескивала крупинка золота или самородной платины. Майтимо редкости не огорчался — в этот раз они шли не за самоцветами и драгоценными металлами. Не скоро еще, но эльдар понадобятся новые месторождения оловянных, медных и железных руд, а на их неприметные спутники пробы из их реки были щедры. Как следует оценить эти богатства получится уже в далеком Тирионе, в кабинете, где ждут увеличительные стекла, точные весы, образцы для сравнения и проверочные составы. Но и сейчас уже было понятно, что они в удачных местах.

Стать на стоянку они решили, как только поднялись по реке достаточно высоко, чтобы из-за пологого отрога снова показались Древа и в лицо брызнул идущий уже на спад свет Лаурелин. До того они три дня шли по долине, куда не падали прямые лучи Древ. Конечно, по-настоящему темно там не было — отраженного небом и горами света было довольно, чтобы там было куда светлее, чем в Средиземье под звездами (так рассказывали все, кто помнил жизнь за Морем). Однако растения в такой полутени жили особые, не выносящие яркого света — раньше они с братьями не раз пытались принести с собой в Тирион саженцы диковинных цветов, но те не приживались. Эльдар любят свет, но есть вещи, для которых нужны полумрак и тайна.

Место они выбрали там, где горный ручей, до которого истончилась уже их река, разливался в небольшую заводь. Место было удачным. Пожалуй, здесь  имело смысл остановиться на несколько дней и соорудить на ручье проходнушку…

С облегчением отложив свертки с инструментами, ведра и сита (пробы они возьмут завтра), Майтимо с Финдекано занялись устройством лагеря. Сначала они установили палатку и подготовили костер из набранных по дороге сухих ветвей, но пока не поджигали. Долго ждать Финьо не собирался: на ходу стянул с себя одежду и с хохотом влетел в воду, подняв облако брызг. Майтимо разделся не торопясь и замер на берегу.

Это было особое мгновение, хотя они заходили в воду, промывать пробы, несколько раз на дню. Но во вновь обретенном в свете Древ Майтимо как будто заново смог увидеть что-то, для чего не находилось слов. Дивный свет Смешения играл в струях и каплях, скользил по гладкой молочной коже Финдекано, сиял в его глазах, путался в блестящих от воды волосах, звенел в его смехе. Сердце сжалось от такой красоты.

Финьо, уже с ног до головы мокрый, хоть заводь была всего по колено, возмущенно упер руки в бока.

— Ты, Майтимо, похож на духа, который первый раз облачился в одежды плоти! Очень красиво, только ума не приложит, что же с ними делать! Тебе подсказать?

— Подскажи! — Майтимо шагнул в воду. Ступни привычно обожгло холодом. Финьо схватил его за руку и потащил на середину.

— Ходилки надо переставлять по очереди, о несравненный айну, а потом хваталками делать вот так! — Финдекано, наклонившись, поднял сноп брызг и окатил Майтимо, аж дыхание перехватило.

— Вот так, о мудрый воплощенный? — Майтимо не остался в долгу.

— Да! — взвизгнул Финьо и отскочил.

Долго дурачиться они не стали, вода все-таки была холодна. Майтимо вылез на берег за мылом и ведром, и они помогли друг другу промыть запылившиеся волосы. Лаурелин уже угасала, свет Тельпериона набирал силу; в струе прозрачной воды блестящие волосы Финдекано казались сделанными из диковинного черного стекла.  Майтимо не хотелось отводить от них глаз.

Потом друзья, собрав, постирали одежду и развесили на натянутой в кустах веревке, а сами оделись наконец в сухое. Финдекано занялся палаткой, а Майтимо разжег костер и развесил для просушки холщовые мешочки с пробами — утром он подпишет их несмываемыми чернилами и уберет в свой бездонный рюкзак.

Стало зябко. Дожидаясь, когда сварится крупа, они с Финьо жались к огню и друг к другу, пока совсем не согрелись. Свет Древ с расстоянием ослабевал далеко не так быстро, как свет лампы или свечи, иначе в Валиноре было бы светло и тепло только на маленьком пятачке земли. Но все-таки сейчас Майтимо с Финдекано были далеко от Эзеллохара, поэтому и ставили палатку для защиты от холодного ветра. её Финдекано сшил сам, на совесть, и взял полотна на пару ладоней больше, чем обычно, чтобы один не в меру высокий рудоискатель помещался в ней с удобством.

Финдекано потянулся ложкой в котелок и зачерпнул.

— Ещё твердовата, — он облизнулся. Верхняя губа у Финьо похожа была на охотничий лук, круто изогнутый и с легкомысленными завитками на концах — там вечно жила улыбка, так и норовящая перекинуться на глаза.

Майтимо подумал, что так будет всегда.

Chapter Text

Майтимо, хоть и опаздывал, на широкое крыльцо тирионского дома Арафинвэ взошёл медленно. Не то чтобы ему не хотелось послушать, как поют и играют приглашённые сегодня Кано с сыновьями; и хозяина дома с хозяйкой он всегда рад был повидать. Но с некоторых пор на каждое большое собрание, семейное и нет, Майтимо шёл с тяжёлым сердцем.

Да, вот и подтверждение опасений: большая, в три яруса, щитница для гостей при входе в дом — заполнена почти вся. Между блестящими латунными рейками соперничающие нолдор красиво расставили свои щиты, с которыми на улицах нынче не расставались. Как всегда, с одной стороны разместились приверженцы Феанаро, с другой — Нолофинвэ, а щиты Третьего Дома — там и сям. Яркие, разноцветные, всевозможных форм и размеров, украшенные драгоценными металлами и самоцветами — нолдор везде находили повод поспорить в искусности. Немного смешно, весьма тревожно и… давно привычно. Неужели можно привыкнуть ко всему?

…Это было похоже на трещину в глубине горной породы. Впрочем, нет, трещина идёт по тому, что некогда было целым — а здесь скорее два разных сорта камня лежали рядом, не скреплённые ничем, кроме тонкого покрова почвы. До поры до времени лежали. Майтимо всегда чувствовал спрятанную, но не зажившую рану в душах отца и деда. С Индис и её детьми короля Финвэ связывала живая любовь, но с Феанаро он разделял потерю — нечто непостижимое для прочих обитателей Амана, — и Майтимо понимал безотчётно, что эти узы — крепче. А в ровном с виду отношении Феанаро к единокровным братьям и сёстрам Майтимо улавливал то, для чего не сразу узнал верное слово, так редко нужное в Валиноре — «горечь».

Феанаро никогда не притворялся, будто питает большую любовь к Нолофинвэ, но долго, почти всю жизнь, он не давал своей горечи переродиться ни во что худшее. Он с открытым сердцем привечал Финдекано и Ириссэ, не имел ничего против дружбы своей жены с Индис, а с Арафинвэ и сёстрами вовсе был по-своему близок. Дядя Нолофинвэ, так сильно похожий на Феанаро и на их общего отца, со своей стороны тоже не таил дурного. Но однажды скрытый разлом в королевской семье пришёл в движение.

Майтимо не мог вспомнить, когда точно это началось. Должно быть, они с Финдекано всё пропустили, бродя по дальним холмам и долинам с лотком и лопатой. А может быть, пропускать было и нечего — всё происходило медленно, исподволь, само собой. Но походы их постепенно сошли на нет: Майтимо всё чаще требовался отцу в Тирионе, и Финдекано своему — тоже. Как-то незаметно оказалось, что у внуков короля много дел совсем другого рода.

Нолдор стали часто говорить о прекрасных и бескрайних восточных землях, некогда покинутых ими ради призыва Валар, и о том, какими могучими и свободными нолдор могли бы стать, вернувшись за Море. Последнее мало откликалось в душе Майтимо — он не чувствовал себя в Амане ни слабым, ни ущемлённым. Однако мысль о новых, неизведанных горах и равнинах и о том, что они скрывают в своих недрах, захватила его, и не его одного: разговоры шли и в семье, и в Доме рудознатцев, и просто на улицах. И постепенно оставленные отцами и дедами земли стали представляться едва ли не обманом отнятым наследием нолдор, а доверие к Валар было утрачено.

Но с этого непокой, охвативший нолдор, только начался. Со временем стали говорить о таком, что раньше и в голову бы никому не пришло: будто Нолофинвэ хочет занять место Феанаро и даже — это говорили совсем тихо — место Финвэ, и заручился в том поддержкой Валар. От этих нелепых слухов легко было отмахиваться (они с Финдекано не раз вместе возмущались и высмеивали их), но только до тех пор, пока Майтимо не стал замечать с изумлением, что Нолофинвэ и впрямь смотрит холодно, настороженно и враждебно и на Феанаро, и на его детей. А ещё — каждый раз нарочито подчёркивает своё положение сына короля. И уж если это заметил Майтимо, куда раньше это заметил отец — и был задет, и, конечно, не оставил без ответа. Так раздор охватил королевскую семью, а следом и всех нолдор.

Трещина пролегла и между Майтимо и Финдекано. Майтимо не осмелился спросить у друга прямо, правда ли его отец замышляет что-то против своего старшего брата. Если Финьо об этом не знал, такое предположение прозвучало бы страшным оскорблением, а если знал и не сказал об этом Майтимо сам — это значило бы, что они уже не друзья. Финдекано тоже не заводил откровенных разговоров. Да и встречаться они стали куда реже. Ссор между ними не случалось даже теперь, но всё меньше оставалось тем, на которые можно было говорить, не задев друг друга, и всё больше того, на что приходилось закрывать глаза. Сначала Майтимо перестал бывать в большом доме Нолофинвэ, а Финдекано — в доме Феанаро. Потом и дом Майтимо, маленький дом холостяка на тесно застроенной Малахитовой улице, перестал быть их убежищем: пусть там некому было смотреть косо, но внутри них самих больше не было покоя и прежней открытости. Встречи их свелись к почти случайным пересечениям в бурной городской жизни или в домах родственников, не принявших ничью сторону, а разговоры — к обмену  мнениями о видах на урожай. Финдекано из кузенов сблизился с Ангарато и Айканаро, младшими сыновьями Арафинвэ, Майтимо — со старшим, Инголдо, благородным и таким же обманчиво мягким, как его отец. Конечно, это не было и не могло быть заменой, но всё же так можно было существовать. Можно было. До тех пор, пока всё не сломалось окончательно.

Феанаро тогда собрал их семерых: Майтимо, беззаботного с виду Кано, непривычно серьёзного Турко, обеспокоенного Морьо, молчаливого, со сверкающими глазами, Курво, совсем молоденьких близнецов, взволнованных взрослым доверием. Собрал в своей подземной сокровищнице, куда не было хода никому, кроме них да Финвэ — там хранились сильмариллы, лучшее творение и драгоценнейшее достояние отца. Но на этот раз он созвал их не ради камней, исполненных Света. На столе перед отцом лежала стопка больших листов чертёжной бумаги.

— Обещайте, что вы никому не расскажете о том, что я вам покажу.

Можно было тогда уйти. Не глядеть. Майтимо с пугающей ясностью чувствовал: он не обрадуется тому, что увидит. Но как оставить с этим нерадостным свою семью, как отойти в сторону? В конце концов, это всего лишь чертежи.

Майтимо взял один из листов. На нём с разных сторон и в разрезах был изображён нож. Очень длинный обоюдоострый нож с рукоятью-перекрестьем.

Меч, вспомнил Майтимо слово из преданий о Войне Стихий. Это называется меч.

Оружие, и оружие особое. Для охоты на зверя, даже самого опасного, куда удобнее копьё. Меч нужен, только если у противника — такой же в руках.

Майтимо положил чертёж на стол — его тут же потянул к себе кто-то из братьев — и взял другой, третий… Некоторые были сделаны рукой Курво. Мечи, секиры, щиты, защита для рук, для тела и головы. Сталь, бронза, крепкая кожа, прочное дерево. Узоры для травления, чеканки или инкрустации только намечены — но воображение живо нарисовало, как эти красивые вещи будут выглядеть. А вот что с ними делать — представить не получилось. Майтимо молча поднял на отца растерянный взгляд.

— Сначала мы будем учиться на деревянных, — пояснил тот, будто это единственное, что требовалось уточнить. Потом всё же добавил: — Это наша защита, Нельо.

— От кого?

Можно было не спрашивать. Но отец ответил твёрдо:

— От любого, кто посягнёт на наше законное место.

А Курво добавил:

— Не мы первые это начинаем. Мы знаем, что в Тирионе уже есть кузницы, в которых куют такие клинки.

Братья одобрительно закивали. Им трудно было переносить неопределённое напряжение последних лет, и открытый отцом путь радовал их, даже Турко, который раньше так любил кузину из дома Нолофинвэ. Только Кано задумчиво спросил:

— Если это нужно нам для защиты от посягательств на наше положение, не следует ли нам носить всё это открыто, чтобы устрашить противников и тем предупредить дурные замыслы в нашу сторону?

— О нет, — возразил отец. — Разве что щиты. Об оружии они не должны знать. Пусть проявят себя без опаски, думая, что мы не сможем достойно ответить.

— Но что, если они не готовят никакое оружие? Что, если это ошибка? — подал голос Майтимо.

— Не думаю. Но даже если так — что ж, тем сильнее они удивятся, когда встретят отпор своим проискам. В них-то сомневаться не приходится.

…С тех пор многое изменилось, и ничего — к лучшему.

Майтимо повертел в руках свой щит, тяжёлый, прочный, синий с белыми язычками пламени, и поискал глазами подходящее место на щитнице. Ага, вот сюда Эрвиндо засунул свой, братнин и Кано — стопкой, как нёс. Кано всегда ворчал, что он не вьючный ослик, чтобы таскать по городу и арфу, и щит, да и для остальных инструментов требовались свободные руки, так что кто-нибудь из его ребят носил все семейные щиты разом, пачкой. И если роль носильщика выпадала младшему, он даже ленился их красиво расставлять. Феанаро не обращал внимания на такие вольности сына и внуков — знал, что если придёт нужда, и Кано, и Эстаро с Эрвиндо не только возьмут щиты как следует, но и мечи поднимут.

Майтимо вздохнул, поправил щиты племянников и собрался поставить свой рядом. Но взгляд невольно упал на другой край длинной щитницы. Вот он, треугольный белый щит, расписанный голубыми незабудками. В сердцевинке каждой — крошечный мазок золотой краской.

Майтимо даже не стал рассматривать, чьи щиты стоят вокруг. Просто раздвинул их, повинуясь порыву, и поставил свой рядом с незабудковым.

Что ж, у них хотя бы неплохо сочетаются цвета.

* * *

В большой комнате уже вовсю пели и играли.

У малыша Эстаро, когда тот вырос, раскрылся высокий, но на редкость полнозвучный голос, и с голосом Кано они составили пару изумительной красоты. Эрвиндо уродился мастеровитым и пошёл по пути деда, прадеда, дяди Курво и прочих родственников, но совсем избежать музыкальной участи тоже не смог (да и не пытался): играл на флейте и на барабанах. Их матушка Файниль оставалась верна бойкому и лёгкому бойрану. Кано играл на всём, и это почти не было преувеличением.

Сейчас они вчетвером сидели у выложенной цветной смальтой стены и ткали из воздуха и звуков что-то тонкое и трепещущее, от чего становилось легче дышать. Вокруг сидели и стояли эльдар. Майтимо знал, что многие из них пришли не ради музыки, а чтобы выразить поддержку сыну Феанаро — или уравновесить присутствие первых. Но Майтимо готов был спорить, что ни один из них сейчас не помнил, на какой стороне щитницы оставил свой щит сосед.

Майтимо постарался войти тихо. Его приход никто не заметил, только Арафинвэ кивнул приветливо с другой стороны комнаты, да Эарвен послала улыбку. Да ещё — показалось? нет? — Финдекано обернулся на мгновение к двери, будто кого-то ждал. Но тут же снова встал ровно рядом с Ангарато и Турукано, глядя только на музыкантов. А потом — нет, не показалось! — оглянулся ещё раз и вежливо наклонил голову. И снова отвернулся, слушая только музыку. Или делая вид.

Что же, теперь они так и будут всегда? Избегать друг друга? Бояться встретиться глазами? Но если заговорить с Финдекано — то как? О чём? Майтимо показалось, что Финдекано смущён. Знает ли он про те кузницы, о которых предупреждал Курво? О чём они теперь вообще могут говорить, чтобы не солгать друг другу — и не ранить правдой?

Майтимо вдохнул побольше музыки и пошёл вдоль стены. Ангарато выразительно покосился на него, Турукано — подчёркнуто отодвинулся. Финдекано обернулся к нему с тревогой. Майтимо положил руку ему на плечо и легонько потянул за собой. Как давно он не прикасался к Финьо! Сбросит ладонь, нет?

Финдекано удивлённо приоткрыл рот — и шагнул за Майтимо.

Они вышли в соседнюю комнату, а оттуда — на балкон, выходящий в сад. Музыка здесь слышалась тихо и не мешала говорить. Но какие слова найти? Финдекано стоял рядом и молча ждал, глядя на Майтимо то ли со страхом, то ли с надеждой.

«Обещайте, что вы никому не расскажете».

— Финьо, ты знаешь, что такое меч?

У него стало такое лицо, как будто этот меч уже ударил его. Конечно, он знал. Конечно, у него нынче тоже есть свой. Незачем заставлять его говорить. Но прежде чем Майтимо успел продолжить, Финьо сказал, как в воду с обрыва бросался:

— Знаю. Да, я знаю, что такое меч, Нельо.

Он смотрел с тоской, но и с облегчением. Он тоже не выносил ложь. Но какую правду они могут сказать друг другу? Какому слову Майтимо может быть хозяином, не отрекаясь от всех остальных эльдар, которых любит?

— Я обещаю, что никогда не подниму его на тебя.

Глаза Финьо расширились — и загорелись. Он подался вперёд и выпалил:

— Я то… — но Майтимо поспешно положил пальцы на его губы.

— Не будем ничего говорить.

Показалось, что каждое сказанное сейчас слово способно обрушить будущее. Может ли между ними сохраниться хотя бы тень дружбы? Хотя бы что-то над этим разломом, который становится всё глубже с каждым днём?

Мягкие губы дрогнули под пальцами. Майтимо поспешно отнял руку. Финдекано улыбнулся. Их же только что не было ни следа, этих вечных смешинок в уголках рта — Майтимо внимательно смотрел! Но вот же: выскочили, и всё лицо светится, как в прежние времена.

— Похоже, из тебя, Нельо, выходит плохой враг. Совсем никудышный.

— Да из тебя, кажется, не лучше, — Майтимо сам улыбнулся невольно.

— Знаешь, я ведь сам хотел к тебе подойти, да ты первым успел. Каждый раз хотел, только боялся, что ты меня…

— Никогда! Ты что. Никогда я тебя.

Отец будет очень недоволен тем, что Майтимо сегодня так откровенно говорил с Финдекано. Впрочем, Майтимо был уверен, что Финдекано ничего нового не услышал. Подтвердились предупреждения о том, что не только сторонники Феанаро завели себе оружие, и это должно было озаботить Майтимо. Но вместо этого его охватило облегчение оттого, что не одни они впали в безумие. И оттого, что Финдекано не беззащитен.

А главное — они только что… не построили мост, нет, но перекинули верёвку с одного края разлома на другой. Их с Финдекано личную верёвку, которая, конечно, не может удержать вместе расходящиеся, как огромные плиты горных пород, части единого народа нолдор. Но их двоих она связывает. И похоже, им ещё предстоит узнать, насколько она прочна.

Chapter Text

Майтимо ходил из угла в угол по разворошённой столовой, ходил уже давно. Это не успокаивало, но сидеть на месте было совсем невыносимо. Придёт ли Финдекано? Захочет ли его увидеть? Сочтёт ли возможным прийти в дом Кано?

Наверное, надо было просить о встрече под кровом Арафинвэ. Но Майтимо написал записку в порыве, не думая, потому что знал — раздумывая, так и не решился бы. Да и неизвестно ещё, сохранит ли Арафинвэ равный настрой к обоим братьям после того, что случилось теперь. В свой дом позвать Финдекано почему-то казалось немыслимым. А у Кано Майтимо хотя бы мог делать вид, что полезен. Правда, Файниль мягко отстранила его от помощи в сборах — после того, как он с третьего раза не смог запомнить, куда что складывать…

Кано не было, он улаживал что-то в городе. В  комнате напротив тренькало и стучало: Эстаро и Эрвиндо укладывали в дорогу инструменты. Работалось им, похоже, в охотку, они то насвистывать принимались, то перешучиваться. Майтимо бы такой настрой! Собирались в доме неторопливо — было решено, что Кано поведёт вторую волну переселенцев в Форменос, которая выступит только через семь дней. У самого Майтимо, отбывавшего уже завтра, с отцом, было множество дел. Но он всё равно мерил шагами комнату и не выглядывал в окно только потому, что из него крыльца видно не было.

Цела ли ещё ниточка между ним и Финдекано? Не перерезал ли её меч, который обнажил Феанаро? «Ты добрый, Нельо. Тебе трудно придётся», — так сказала ему Файниль, когда вражда в семье лишь начиналась. Майтимо давно не чувствовал себя добрым — только бессильным. Но трудно ему приходилось, это правда. Рвать и рубить он так и не смог научиться. И не хотел.

И как бы Майтимо ни ждал, стук дверного молоточка — тот самый, знакомой рукой! — раздался неожиданно. Файниль, как раз проходившая мимо с охапкой одежды, пошла к двери, и Майтимо не стал её перехватывать. Силы вдруг оставили его, и он сел на первый попавшийся стул.

— Не думал получить нынче приглашение в дом сына Феанаро.

Как же холодно, оказывается, может звучать голос Финдекано! Но Файниль, к счастью, не разучилась говорить ласково и спокойно.

— Пока в этом доме хозяева мы с Кано, для тебя он открыт. Хотя, увы, вряд ли ты сейчас пришёл в него охотно. Спасибо. Проходи.

Послышались шаги. Финьо, похоже, немного оттаял и спросил:

— Вы все тоже едете?

— Конечно.

— Нерданэль остаётся.

— А Финвэ уезжает. Я думаю, нынешний круг этой увлекательной игры всё-таки остался за моим дражайшим свёкром.

Финдекано запнулся и издал что-то вроде сдавленного смешка. Потом спросил, всё ещё не своим голосом, но уже не так холодно:

— А Майтимо?

— Как раз можешь спросить у него, — Файниль показалась на пороге столовой и Майтимо, наконец, вскочил на ноги. — Нельо, если захотите выпить чаю, крикни мне, я принесу.

«Спасибо», — только когда Файниль закрыла за собой дверь, Майтимо сообразил, что вслух это не сказал. Потому что смотрел на Финдекано.

Тот был похож на себя — и не похож. К тревожной складке между бровей Майтимо привык, но сегодня она была куда глубже — будто Финдекано сдвинул брови гневно. Чуть мальчишеский нос, казалось, вздёрнут вверх не задорно, а заносчиво. И улыбки на губах, конечно, ни следа. «Мой отец едва не убил твоего, какие тут улыбки!»

— Привет, Майтимо.

— Привет.

Почему-то больше сказать ничего не получалось.

Финдекано подождал немного, потом выдвинул себе стул и сел. Майтимо тоже опустился. Заговорить это не помогло.

Финдекано вздохнул и закинул ногу на ногу.

— Так что же, Майтимо? Не можем же мы и теперь делать вид, что вражда отцов нас не касается. Зачем ты позвал меня? Чего ты хочешь?

— Узнать, что ты не держишь на меня зла. Так мне будет легче уехать, — выдавил Майтимо.

— Можешь ведь не уезжать. Не на привязи.

— Ты же понимаешь, что не могу.

Взгляд Финдекано, и без того неласковый, ещё потемнел.

— Ладно. А мне будет легче, Майтимо, если ты признаешь, что твой отец…

Он запнулся. Майтимо застыл. Сейчас Финьо скажет что-то непоправимое. Что-то, после чего…

—…не прав.

Слова вернулись разом.

— Финьо!.. Мой отец пришёл на королевский совет в доспехах и с мечом, и угрожал им своему брату! Я все эти дни ищу более крепкое слово, чем «не прав»! Что бы там Нолофинвэ ни говорил, так было нельзя!

Финьо как будто выдохнул, и взгляд у него посветлел. Но сказал он с горечью:

— И ты всё равно уезжаешь с ним в ссылку.

— А как иначе? Я же еду не потому, что он прав или не прав, а потому, что люблю его. Это же не связано.

— Но до какого же предела это будет не связано? Когда он начнёт убивать? Когда он развяжет войну?

— А если войну развяжет твой?

Майтимо не хотел, чтобы разговор повернулся так, но если Финьо скажет, что его-то отец никогда… Но Финьо замолчал и отвернулся к окну. Потом вовсе встал и пошёл туда, будто наблюдать за грудой пустых корзин на дворе было важнее всего. Майтимо остался сидеть.

— Ты обещал не поднимать меч против меня, — произнёс, наконец, Финдекано. — Но что же, ты будешь драться с Турьо? Аракано моего убьёшь? А я — кого-нибудь из твоих? Вот этих, которые сейчас за стенкой уронили арфу и смеялись? Ты представь!.. Сейчас всё обошлось без крови. Но куда дальше-то?

Какие знакомые вопросы. Майтимо их задавал себе много раз.

— Не знаю. Если так случится… наверное, я умру. Я не знаю, как тогда быть.

— Да, это сразу всем поможет! — фыркнул Финдекано.

— А у тебя есть мысли получше?

— Нет.

Фигура у окна вдруг показалась такой маленькой. Майтимо подошёл сзади и приобнял Финьо за плечи. Тот не сбросил руки. Вздохнул глубоко, откинул голову, прижимаясь к Майтимо. Жаль, в лицо ему не заглянуть. Окно открыто, даже в стекло не увидишь отражения.

— Это всё пройдёт. Всё наладится со временем.

— Твой отец угрожал моему мечом. И, главное, ничуточки не раскаивается. Что пройдёт, Майтимо? Как наладится?

— Это ведь Мелькор. Мы теперь знаем. Наговаривал нам на вас, а вам на нас. Но сейчас он сбежал и не будет больше сеять распри.

— Больно уж почва оказалась хорошей для его посевов.

Майтимо промолчал. С этим спорить не приходилось. И не хотелось Финьо выпускать из рук.

Финдекано набрал воздуха в грудь — Майтимо почувствовал его вдох — и сказал решительно:

— Мой отец тоже был неправ. Мы тоже готовили оружие втайне. Мы тоже…

Майтимо сжал плечи Финьо. А потом — обнял, сомкнув руки у него на груди. Выдохнул:

— Но мы всё равно останемся с ними. Каждый из нас.

Финьо положил ладони поверх его рук, но не подал знак, чтобы Майтимо их разжал. Просто накрыл пальцы пальцами.

— Да. Останемся.

Так они стояли, глядя на корзины — одиннадцать штук, и по меньшей мере у двух из них нужно будет починить ручки.

— Я буду приезжать в Тирион. Многие будут.

Финьо наконец развернулся. Майтимо опустил руки, и Финьо теперь сам взял его за плечи. Глаза у него были распахнуты широко и блестели, будто от слёз.

— Двенадцать йенов, Майтимо. За это время дитя может появиться на свет, полностью вырасти, сыграть свадьбу и родить своего.

Майтимо захотелось, чтобы Финьо прикрыл веки, а он поцеловал бы их, как ребёнку.

— Ну, не печалься так. Может быть, дело с этой дикой ссылкой уладится раньше. Уже столько дурного произошло — должно же и что-то хорошее.

Финьо улыбнулся, с горчинкой, но всё-таки улыбнулся. Наконец-то. Его губы совсем без улыбки — будто чужие.

— Будем надеяться, Нельо.

— Будем надеяться, — откликнулся Майтимо. — Что нам ещё остаётся?

Chapter Text

Меньше всего кому-то из них хотелось принести отцу весть о гибели деда. Но Майтимо поехал. Потому что был старшим. Потому что мог оставить Форменос на Кано — тот сделает всё как надо, пусть никто из них, детей Амана, и не знает, как надо-то. Потому что слишком боялся за тех, кто был там, у Древ, когда они угасли.

Если там тоже была хоть малейшая возможность кинуться в бой — Финдекано ведь кинулся.

Майтимо гнал коня так быстро, как только позволял звёздный свет. Морьо и остальные эльдар, его спутники, пытались не отставать, и Майтимо иногда вспоминал о них и придерживал Агата. Дорога была пуста, пусты с виду были и усадьбы ваниар, которые попадались чем ближе к Эзеллохару, тем чаще. Просто никто ещё не вернулся с прерванного праздника, успокаивал себя Майтимо. Но как же в этой темноте и пустоте было не по себе!

Эльда возник на дороге внезапно, обнаружился за поворотом живой изгороди. Лица было пока не разглядеть, и резкая походка, почти бег, тоже мешала его узнать, но общий рисунок его облика заставил сердце заколотиться. Финдекано! Целый и невредимый, насколько можно рассмотреть.

Майтимо не успел поторопить Агата — тот сам прибавил ходу. Финдекано протянул навстречу руку, и конь приветливо ткнулся носом в ладонь. Майтимо наклонился, и Финьо ухватил его за локоть, вглядываясь в лицо.

— Не с тобой!.. — выдохнул он.

— Что?..

— Инголдо чувствует, что в семье беда. Не с тобой.

Майтимо дал ему ещё несколько мгновений этого «не с тобой». Он сам допивал облегчение от того, что нашёл Финьо целым, допивал как воду — перед тем, как шагнуть в огонь. Но больше нескольких мгновений у них не было.

— Финвэ. Мелькор убил его.

Глаза Финьо расширились, а рука сжала локоть Майтимо до боли. Майтимо накрыл его пальцы ладонью. От этого почему-то стало легче. Даже темнота, кажется, отступила на полшага… Но спутники Майтимо уже почти нагнали их.

— Прости, я должен сказать отцу и остальным. Он ведь?..

— Да. Все там. Все целы, только Древа… Спеши. — Финьо отступил, напоследок коснувшись его щеки.

И Майтимо снова послал коня вперёд. Перед поворотом он обернулся, но уже не смог разглядеть фигуру Финьо в густой тени, накрывавшей дорогу.

* * *

В следующий раз Майтимо толком повидался с Финдекано уже в Тирионе, когда поражённый горем отец пришёл в себя и начал действовать. И как же всё изменилось со времён той тревожной мимолётной встречи! Финдекано слушал речи Феанаро, его призывы покинуть Валинор, отомстить Мелькору за короля и вернуть украденный Свет, последний Свет, сохранившийся в сильмариллах, — слушал воодушевлённо, как и все нолдор, чьи щиты всех мастей единодушно взлетали вверх в знак одобрения. В отблесках факелов лицо Финьо казалось непривычным, но знакомая бесстрашная улыбка плясала на его губах, и это значило, что они все на верном пути.

 Финдекано тоже рвался за море. А значит, они будут вместе теперь, снова вместе, без оговорок и недоговорённостей. Вражда их отцов забыта, погребена под общим горем, побеждена общей целью, и Нолофинвэ встал за плечом Феанаро, как истинный младший брат. Жаль, дед не видит этого! Не нужно больше бояться, что тлеющая распря между нолдор обернётся гибельным пожаром, что мечи обнажатся и прольют кровь. О, они обнажатся, но только против настоящих врагов, против слуг Мелькора и против него самого — какая насмешка над тем, кто ложью подбил нолдор их ковать! Все приготовления к противостоянию, которые так тяготили Майтимо, все бесконечные занятия, чтобы отточиить владение оружием и слаженность в драке — обрели вдруг смысл.

И они с Финдекано будут биться рядом, защищая друг друга. Только бы скорее им нагнать Мелькора, скорее бы приплыть в Эндорэ, отомстить за деда, вернуть сильмариллы и начать строить там новый дом. Сердце пело, сердце полнилось предчувствиями, как будто там, на других берегах, им с Финдекано откроются не только новые земли со всеми их богатствами, но и нечто новое в них самих.

Финдекано подошёл, заговорил — о сборах, о вооружении, о своих лучниках, о порядке, в каком нолдор выдвинутся из Тириона в Альквалондэ. Майтимо отвечал и всё смотрел, как играет свет факелов в блестящих глазах, как при каждом вдохе поднимаются ключицы в открытом вороте, как пальцы нетерпеливо приплясывают на поясе с полированными бляшками. Об ином им не было нужды говорить. Финьо тоже знал, что в Эндоре всё будет по-другому. Что их ждёт там нечто, ради чего стоит преодолеть любые препятствия.

* * *

— Объясни мне ещё раз. Я не понял. Значит, это всё из-за кораблей? Они не хотели их давать, а вы отбирали их силой?

— Да, но…

— То есть мы сейчас сделали то же, что Мелькор в Форменосе?

— Нет!..

— А в чём разница?

Майтимо даже задохнулся от возмущения и принялся неловкими уставшими пальцами ослаблять крепление шлема. Почему-то захотелось опереться обо что-то, но они с Финдекано стояли посреди набережной. Фонари, старые чугунные фонари с голубыми лампами, которые нолдор когда-то сделали в подарок своим друзьям, безжалостно освещали окружающее. А на белом щите не видно больше голубых цветов. Он весь в красном. Почему, Финьо же только стрелял? Почему его так забрызгало? Да не забрызгало, просто вымокли руки по локоть. Перевязывал кого-то. Хотя бы сам цел — это Майтимо выяснил первым делом, как только они нашли друг друга среди этого дурного сна.

Не может быть, чтобы Финьо на самом еле не понимает. Если бы не понимал, не кинулся бы им на помощь, как только подоспел и увидел сражение.

Как же объяснить?

— Мы были друзьями. Мы помогали им так много. А они отказали нам в час великой нужды.

— Ты уверен… ты уверен, что за это можно убивать?

Лучше бы Финдекано гневался. Но он смотрел растерянно. Всё искал какого-то объяснения. Другого объяснения.

— Что я скажу отцу, Нельо? Что я скажу своим ребятам?

— Телери первые стали нас убивать. Сбрасывали в воду…

— Финвэ тоже хотел бы убить Мелькора, если бы смог.

Майтимо прикрыл глаза. Этот день (день? год? не разобрать в нынешней вечной темноте) не умещался в уме целиком. Он помнил, что отец и братья целы — когда выдавалась возможность перевести дух, он искал их взглядом и считал буквально по головам, спасибо за перья на шлемах. Но сколько эльдар погибло! Сколько нолдор и телери — теперь считать их, наверно, надо отдельно… А если бы Финдекано со своими лучниками не пришёл на выручку…

— Мы все погибли бы здесь без вас, Финьо. Я не знаю, какое объяснение тебе дать. Но без тебя мы погибли бы.

Прикосновение руки через плотную кожу доспеха едва почувствовалось. Майтимо вскинул глаза и встретил пытливый взгляд Финдекано. А потом друг кивнул, как будто этого действительно оказалось достаточным. Не с облегчением — но с согласием. А Майтимо, наоборот, задохнулся вдруг от понимания: кто бы ни был прав в споре за корабли, они втравили Финьо в злое дело. В нечто непоправимо страшное. Да не они — он.

— Из-за меня ты… — Майтимо оборвал себя, но Финьо понял. Сжал крепче пальцы на его плече.

— Если бы тебя тут не было, мы всё равно пошли бы вам на выручку. Потому что мы теперь снова один народ, и твой отец — наш король!

Майтимо не нашёлся с ответом.

— И заведёт же он нас, как я чувствую… — усмехнулся Финьо и похлопал Майтимо по плечу. — Всё, я должен вернуться к своим. Увидимся ещё.

— Увидимся.

Финьо развернулся и поспешил прочь. Майтимо постарался взять себя в руки. Сейчас как никогда важно действовать разумно. Составить план и придерживаться его. Битва закончилась, но они по-прежнему в Альквалондэ и им нужно как-то существовать рядом с оставшимися телери. Нужно обустроить помощь для раненых и похоронить погибших. Нужно что-то делать с полученными кораблями — откуда Майтимо знать, что?.. А скоро подойдёт Арафинвэ с детьми, телери наполовину, и станет ли это помощью — или наоборот?

— Нельо, ну наконец-то! Убежал к своему Финдекано!.. — взвинченный Турко перехватил Майтимо возле первого корабля. Упрёк Майтимо пропустил мимо ушей, совсем не до того.

— Что-то ещё стряслось?

— Файниль ушла. Давай, нужна твоя помощь, — брат схватил его за руку и потащил за собой, как в детстве, когда не терпелось показать Нельо что-то интересное. Вряд ли сейчас это блестящий жук…

— Куда ушла?

— К своим!

— К кому?..

— К родным своим. Сказала, что видеть нас всех не может и что с ними теперь пойдёт. Наорала на отца страшно…

— Файниль наорала?.. О… — на невестку это было совсем не похоже. Что за день! — А Кано что?

Турко запнулся и обернулся к Майтимо.

— Постой. Ты что, не знаешь?..

Грудь вдруг снова сдавило что-то, не вздохнуть. «Не говори, умоляю, Турко, не говори, я не хочу знать!»

— Что? Что я не знаю?

— Эстаро и Эрвиндо…

— Что?!.

— А сам как думаешь, что?! Оба… Кано прикрывали, и…

— Это точно? Не ошибка? Может быть, они…

— Какая ошибка! Вот там они лежат, около причала, где «Синеглазка»!

Турко дёрнул рукой, указывая, но Майтимо не повернулся. Ещё успеет увидеть. Какая-то часть его души ещё искала на лице Турко знак, что это розыгрыш. Что брат рассмеётся сейчас, ткнёт кулаком в грудь: «А ты и поверил!»

— А Кано что?

— Кано-то? Кано молчит.

Chapter Text

Нолдор Второго и Третьего дома разбили большой лагерь там, где обрывистые склоны Пелори далеко отступали от кромки прибоя. Удобным место было не назвать, но удобных в Арамане и не было. Бесприютные камни да ледяные волны беспокойного моря — как это было не похоже на белые пляжи у выхода из Калакирьи, с мягким песком, оливковыми рощами, удобными тропками… Здесь приходилось идти по нагромождению обломков и острым осыпям между скалами и волнами. Майтимо нужно было пройти не так много от той бухточки, где стали корабли, но он успел оценить, как труден и опасен путь по влажным валунам, освещённым только звёздами да его фонарём. Впрочем, путь по морю был не намного удобнее или спокойнее, пусть больше не случалось таких страшных штормов, как после их отплытия из Альквалондэ. Однако то, что пути у них разные — тревожило Майтимо. Да, прежде всего, кораблей было слишком мало, чтобы перевезти сразу всех нолдор, но можно было бы перевозить их по очереди, как челноком, от стоянки к стоянке. Однако ни нолдор Первого дома не спешили звать родичей на борт, ни те не выказывали такого желания. Цену, уплаченную за корабли, невозможно было забыть, и нолдор Второго и Третьего домов предпочли идти по берегу. По крайней мере до тех пор, пока это возможно — через море без кораблей не переправиться.

Там, куда Майтимо пришёл, было хотя бы достаточно ровно, чтобы поставить шатры. Он ещё с корабля приметил этот пологий склон и решил, что это самое подходящее место для стоянки — и угадал.

Лагерь по большей части уже спал. Часовые — все нолдор теперь выставляли часовых — встретили Майтимо не слишком приветливо, но пропустили без возражений и указали, где разбиты шатры Нолофинвэ и его семьи. 

Отношения между домами нолдор снова становились всё напряжённее по мере пути на север, и, к огорчению Майтимо, ни одна сторона не спешила делать что-нибудь, чтобы это поправить. Как будто впасть в ставшую привычной за много лет вражду оказалось самым лёгким выходом, благо найти новые поводы для неё не составляло труда. Майтимо понадеялся было, что явление Мандоса с его мрачным приговором сплотит всех, кто отринул его предупреждения — но этого не случилось. Арафинвэ, чёрный с самого Альквалондэ, повернул тогда назад — и Майтимо впервые заметил, прощаясь, что он похож на короля Финвэ не меньше обоих своих старших братьев. С Арафинвэ ушли те, кому цена мести и новых земель показалось слишком высокой — но все его дети решили продолжать поход, и нолдор Третьего дома, по-прежнему самых многочисленных, вел теперь Инголдо. И согласия между оставшимися, хоть все они и послушали горячие призывы Феанаро, было всё меньше…

— Так и знал, что это твоя рыжая макушка сияет здесь ярче фонарей! — Финдекано вынырнул из полутьмы, и они обнялись. — Какими судьбами ты к нам?

— Мы стали дальше по берегу. Отец послал меня к твоему, но я бы лучше поговорил с ним после подъёма — у меня ничего настолько срочного, чтобы будить.

— Он не спит ещё, но… с чем Феанаро тебя прислал? Как всегда? Ну и оставим тогда до завтра, — Финдекано озорно улыбнулся. — Давай на эту ночь сделаем вид, как будто мы просто в походе, вдвоём! Моя палатка вон там. Заночуешь со мной?

Майтимо встрепенулся.

— А ты ночуешь один?

— Вообще-то нет. То с Ириссэ, то с Аракано. А иногда с обоими, чтоб теплее было. Но я попрошу всех остаться сегодня у Турьо с Эленвэ, у них места хватит.

— Прости, так неудобно вас стеснять. Я думал, что доберусь раньше.

— Что ты! Я очень рад, что мы наконец-то толком повидаемся и поговорим, не на бегу и не на совете.

Финдекано крепко взял его за руку и повёл каким-то своим путём между разномастных шатров и каменных неудобий, а потом откинул полог маленькой полотняной палатки.

— Залезай и подожди меня, а я пока принесу поесть.

Беспокойство, о котором трудно было сказать, заставило Майтимо сжать руку Финьо, когда тот собирался её отнять.

— Я думал, вы все в большом шатре…

— Нет, я тут. В большом шатре есть кому и без меня.

Кажется, Финьо сказал это спокойно и легко. И всё-таки…

— Финьо, это не из-за?..

Он понял. Накрыл его руку второй ладонью.

— Нет. Что ты. Не переживай.

Майтимо поднял фонарь повыше, чтобы яснее видеть лицо.

— Финьо… Ты и твои лучники… Вас не винят? Не сторонятся? Не… Я не знаю, но ты понимаешь, о чём я.

Финьо медленно покачал головой.

— Нет. Нам… сочувствуют, Нельо. Всё в порядке.

Ничего, конечно, не было в порядке. Но Финьо поднял руку и погладил Майтимо по щеке.

— Не в том ведь дело, Нельо. Знаешь, что Инголдо спросил у меня? Почему мы, увидев страшную драку, кинулись убивать, а не разнимать. А я и не знал, что ответить. Только знаю, что снова сделал бы так же. Потому что никому не позволю тебя…

Майтимо отпустил руку Финьо и перехватил другую, ту, что ещё касалась его щеки. Поцеловал пальцы — потому что не нашёл слов. Не заслуживает он такой дружбы.

Финдекано прикрыл глаза, будто прислушиваясь, а потом озорная улыбка расцвела на губах.

— А насчёт того, не изгнали ли меня из семейного шатра… Если честно, очень уж я не хотел нашу с тобой палатку кому-то отдавать. Слишком много она повидала на своём веку, стыдно приличным эльдар предложить.

Майтимо оглянулся в удивлении и развернул фонарь. В самом деле, ведь палатка эта — старая, из их старательских скитаний, и это было настолько естественным, что глаз даже не отметил поначалу. Точно, крайняя завязка короче остальных, Финьо всё собирался её заменить. Вон ту заплатку Майтимо сам ставил когда-то, после того как сосновый сук пропорол ткань в грозу. А то пятно — с ума сойти, ещё держится, хоть и выцвело совсем! — оттого, что Финьо положил на расстеленную, но не поставленную ещё палатку узелок с черникой, которую они собрали по дороге, а Майтимо на него сел. Как же Финьо хохотал тогда: «Теперь у тебя верхушка красная, а низушка синяя!» — и как Майтимо гнал его, пока оба не забежали случайно в новый черничник и не наелись ягод до синих рук и синих губ. Простая и прочная палатка на двоих, только на пару ладоней длиннее, чем их обычно шьют…

Финдекано хлопнул по плечу, подталкивая Майтимо внутрь.

— Я скоро!

Внутри был свой маленький светильник, и вместе с фонарём Майтимо стало совсем светло. Майтимо сел на разостланное одеяло. Чувствовать под собой каменистую землю было неожиданно привычно и почти приятно.

— Каши не осталось, но я принёс сыра, — Финдекано в самом деле вернулся быстро.

— Спасибо! А у меня с собой сухари. Кашей меня завтра угостишь.

У всех был запас лембаса, но они предпочитали сначала тратить припасы, которые хранятся не так долго.

— А ты на берегу один ночуешь? — спросил Финьо, подавая воду.

— Нет, с Кано. Их большой шатёр Турко кому-то пристроил, в моей палатке ночуем.

— Понимаю. Как он?

Майтимо вздохнул.

— Не знаю. Честно, не знаю. С виду хорошо держится, но не хочу, чтобы он сейчас один оставался. Сегодня отец тоже ночует на берегу, он присмотрит.

— А что Кано-то?..

— Не нравится он мне. Не нравится, как он смотрит, как двигается, как говорит — хотя ничего такого и не произносит, и ведёт себя как обычно. Просто чую… Что-нибудь он устроит.

— Никаких шансов, что корабль Файниль уцелел? Может быть, буря только отнесла его далеко?

Майтимо покачал головой.

— Кано же почувствовал.

Финьо не стал ничего говорить, только провёл рукой по плечу, ласково и сочувственно, и Майтимо подумал, как же нужны ему эти прикосновения. Именно сейчас, когда так тяжело. Но осталось немного. Уже скоро все они повернут на запад. Тягостный путь вдоль побережья закончится, и они, наконец, по-настоящему воспользуются так дорого оплаченными кораблями и поплывут в Эндорэ. И можно будет забыть… не о потерях, но хотя бы об ошибках. И не делать новых. Верилось, что это получится, если Финдекано будет рядом.

Они закончили небогатый ужин, обмениваясь новостями, потом принялись готовиться ко сну. В тесной палатке было не распрямиться, но эти совместные движения давно стали такими привычными, что друзья ни мгновения не мешали друг другу.

Полотно хорошо защищало от ветра, было почти тепло. Майтимо снял куртку, сапоги. Подумал, и плотные верхние штаны тоже снял, остался только в нижних да в рубашке. Под шерстяным плащом и с Финьо под боком будет не холодно.

Финдекано, тоже уже наполовину раздевшийся, вдруг остановится и посмотрел на него какими-то странными, потемневшими глазами.

— Сними рубашку, Нельо.

— Холодно будет.

— Сними, пожалуйста. Ненадолго совсем.

Майтимо удивился, но исполнил просьбу. Воздух захолодил кожу. Финьо пододвинулся и положил ладонь Майтимо на грудь, над сердцем. Смотрел куда-то мимо, за левое плечо, и Майтимо не мог поймать взгляд. Лицо Финьо казалось особенно непривычным. С тех пор как погасли Древа, все лица виделись Майтимо иными, но сейчас он почувствовал это особо остро. Трудно было понять, румянец ли прилил к щекам или так легли тени, дрожат ли ресницы и губы или ткань палатки колеблется ветром с моря. Пусть привычная обстановка похода не обманывает — они оба теперь стали другими…

Тёмные брови нахмурились, сошлись к переносице, как будто Финьо напряжённо прислушивался к чему-то — в себе? в Майтимо? Захотелось пальцами разгладить их, как чёрные шелковые ленты. Захотелось провести рукой по мягкой щеке, чтобы вспомнить, какая она, захотелось нащупать в уголке губ то таинственное место, где рождается улыбка — может быть, тоже губами, так оно вернее найдётся.

Но Майтимо не двигался.

Ладонь в первые мгновения показалась холодной, но вскоре кожа привыкла, и от руки Финьо стало разливаться тепло по всему телу. Даже внизу живота, в самом паху, потеплело и потяжелело — как в тех томительных и сладких снах, что снятся в ранней беспокойной юности или, говорят, в предвкушении свадьбы.

Майтимо хотел окликнуть Финьо, прервать этот странное прикосновение, но язык не поворачивался. Хотелось одновременно, чтобы Финьо отнял руку — и чтобы не отнимал никогда. Чтобы рассмеялся, сделал вид, будто ничего особенного не происходит — и чтобы прямо посмотрел Майтимо в глаза — и тогда они оба поймут что-то непоправимое.

Майтимо мог отодвинуться сам — но не шевелился. Мог вскинуть руки, развернуть к себе лицо Финьо, загялнуть в глаза — но сидел замерев. Только медленно, глубоко дышал, чувствуя, как горячая ладонь поднимается и опускается с каждым его вдохом.

Наконец Финдекано убрал руку и отвернулся.

— Оденься, замёрзнешь. Давай ложиться.

И сам лёг на бок, к Майтимо спиной, и укрылся своим плащом.

Голос был совсем обычным… Подчёркнуто обычным. Нужно было спросить, что Финьо делал и зачем, но Майтимо не мог себя заставить. Узнать ответ было почему-то страшно.

Майтимо потянулся к рубашке, медленно надел её на разгорячённое тело. Притушил светильники, лёг на своё одеяло. Придвинулся к Финьо, обнял его поперёк груди.

— Что-то не так, Финьо?

— Нет. С чего ты взял? — не очень убедительно это прозвучало.

— Я обидел тебя?

— Нет! Ты что! — тут искренности было гораздо больше, и Майтимо облегчённо выдохнул. Но Финьо так и не повернулся к нему.

— Мне отодвинуться? Не трогать?

— Ну уж нет! Вот трогать, пожалуйста, продолжай!

Это Финьо произнёс с большим чувством, и Майтимо невольно рассмеялся, пытаясь свободной рукой натянуть на них свой плащ, чтобы было теплее.

— И вторую руку тоже положи! Куда-нибудь. Зря, что ли, пришёл.

И Майтимо, конечно, так и сделал.

Но он ещё спросит у Финьо, что это всё значило. В следующий раз, как встретится с ним.

Chapter Text

— Отец, разгрузка закончена. Кого ты отправишь на кораблях назад? И кого нам перевести первыми? Финдекано, который так отважно сражался за нас? Похоже, на этих землях его помощь нам тоже весьма пригодится.

Майтимо подготовил эту короткую речь заранее. Почему-то не хотелось, чтобы отец догадался, насколько ему не терпится снова увидеть Финдекано. Ему было неспокойно — ещё более неспокойно, чем обычно — с тех пор, как отец решил начать плавание через море, никого не предупредив. На предложение отправить гонца к тем, кто шёл по берегу, он ответил: «Ты хочешь ещё дюжину дней спорить о том, кому плыть первыми и что и как перевозить? И на чём бы ни порешили, они всё равно будут недовольны. Так мы по крайней мере сбережём время и слова». И отца можно было понять. Среди тех, кто шёл за Нолофинвэ, предложения Феанаро оспаривались, а приказы встречались ропотом; они все снова погрязли бы в дрязгах. Но всё же эта внезапная разлука с родичами вызывала тревогу, и с Финдекано — особенно. Что-то огромное, недосказанное и, может быть, вовсе не выразимое словами осталось между ними в их старой палатке и ныло, как заноза.

Майтимо постарался спокойно произнести приготовленные слова под проницательным взглядом отца. Но с каждым мгновением, пока Феанаро медлил с ответом, сердце Майтимо всё крепче сжимал холод предчувствия. Наконец Майтимо облизнул губы перед тем, как повторить вопрос — но отец всё же решил ответить.

— Дорогой мой Нельо. Раз уж ты не догадался… Мы никого не пошлём туда. И никого не будем забирать.

— Что?..

— Мне не нужна здесь лишняя обуза. Мне не нужны здесь те, кому мы не сможем доверить спины. И это решение не обсуждается.

Отец сопроводил это веским взглядом и повернулся было к Морьо, который ждал свой черёд, чтобы отчитаться. Но Майтимо стряхнул с себя оцепенение. Не время.

— Это часть твоего народа! Ты ведь теперь король, король всех нолдор, как дед! Он не оставил бы их!

Феанаро нахмурился.

— Финвэ как раз ясно показал, кого он оставил, а кого нет. Те нолдор признают своим королём Нолофинвэ, а не меня — вот пусть и остаются с Нолофинвэ.

— Мы получили корабли только благодаря Финдекано и его отряду! Ты не имеешь права не дать им на них переправиться!

— Не имею? — отец улыбнулся неприятно, как умел в совершенстве. — Я скажу тебе, что мы сделаем с кораблями. Мы их сожжём.

Майтимо похолодел. Он не успел даже подумать о том, чтобы ослушаться отца и взять корабль самовольно — а отец успел. Отец всё продумал. Он тоже подготовился к этому разговору, и куда лучше, чем Майтимо.

И всё же сдаваться Майтимо не собирался.

— Но зачем жечь? Корабли… пригодятся нам самим! Для разведки и передвижений вдоль берега! И здесь есть крупные реки, по которым мы могли бы подняться вглубь!

Отец раздражённо скривил губы.

— Не неси чушь, Майтимо. Моринготто не у моря окопался и не на реке. Пустые корабли для нас — только лишнее бремя.

— Но в самих кораблях много полезного! Того, что пригодится нам для обустройства на диких землях! Обработанное дерево — мачты, доски, брус! Крепкая парусина! Канаты! Зачем жечь всё это богатство? Давайте постепенно разберём их…

Феанаро поднял руку.

— Нельо. Ты, кажется, забыл. Это не наше. Мы просили корабли у телери только для того, чтобы переправиться. И мы не станем использовать их ни для чего другого. Дальше мы обойдёмся своими силами. Мы не воры, что бы там ни говорили. Чужого нам не нужно.

Майтимо понимал, что слова отца не так разумны, как могут показаться — но как же твёрдо, как яростно Феанаро их произнёс! Нет, его не остановить. В последней попытке Майтимо выдохнул:

— Ты не сможешь убедить эльдар сотворить такое!

Отец… рассмеялся.

— Не смогу? Оглянись, Майтимо! Посмотри, какое удивительное совпадение: на этом берегу оказались как раз те, кто готов меня слушать. И довольно споров, сын, а то я начну жалеть, что не оставил тебя с прочими недовольными на том берегу.

И пока Майтимо отчаянно искал, чем его остановить, отец отвернулся и пошёл прочь, кинув напоследок:

— Морьо, помоги мне созвать эльдар. Я буду говорить. Не забудь найти Кано и близнецов.

Майтимо сделал несколько глубоких вдохов, обуздывая гнев и панику. Нет уж, Кано он найдёт сам. Ещё есть возможность остановить это безумие! Если кто и мог пусть не превзойти Феанаро, но приблизиться к нему в искусстве убеждать и воодушевлять — это Кано и Курво. На Курво рассчитывать нечего, он полностью согласен с отцом. Но Кано, конечно, будет на стороне Майтимо. Он не может не понимать, какое страшное дело Феанаро задумал, какое неразумное, какое гибельное для всех них. Вдвоём с Майтимо они смогут призвать на свою сторону достаточно эльдар, чтобы отцу пришлось с ними считаться.

Кано был на дальнем конце бухты, где разбирали сгруженное с кораблей добро: что понадобится прямо сейчас, что позже, а что — Майтимо передёрнуло — должно было подождать, пока приплывут хозяева. «Мы не воры», о да!

— Кано, помоги мне!

Брат, погруженный в стопку списков, которые перебирал на весу, обернулся. Должно быть, вид у Майтимо был такой, что Кано, с некоторых пор всегда подчёркнуто спокойный, заметно встревожился.

— Что ещё стряслось?

— Отец отказывается возвращаться за остальными! Он хочет сжечь корабли!

— Сжечь корабли?..

— Да! Помоги! Ты должен ему помешать. Его не отговорить, я знаю, но помоги мне хотя бы часть эльдар удержать! Чтобы уцелело хотя бы несколько кораблей! Хотя бы один!

Майтимо чувствовал, что сбивается, но перед Кано можно было не притворяться. Да, брат последнее время был безучастным ко всему, кроме своих обязанностей, и все относились к этому с пониманием. Но такое вопиющее безумство и бесчестие даже его не оставит равнодушным. И точно: что-то наконец проснулось в глазах Кано, снова загорелось живое неугасимое пламя его сильной души.

— Сжечь корабли, говоришь?

Майтимо кивнул устало. И Кано сказал вдруг тихо, но куда страшнее, куда исступлённее, чем отец:

— Да пусть эти проклятые корабли сгорят синим пламенем! До последней головешки!

Майтимо отшатнулся. Только не сейчас! Он предчувствовал, что стиснутое, скрученное горе однажды вырвется разрушительным порывом, но почему именно сейчас?! Майтимо схватил Кано за плечо:

— Кано! Очнись! Это же предательство!

— Да мне плевать! — брат сбросил руку.

Майтимо беспомощно выдохнул:

— А как же Финьо? Он нужен мне…

Кано усмехнулся совсем по-отцовски и поднялся на цыпочки, чтобы сказать Майтимо прямо в лицо:

— Я даже слов не могу найти, чтобы выразить, насколько мне всё равно.

И развернулся резко, и выкрикнул громко и радостно, покрывая шум прибоя и говор носильщиков:

— Эльдар, оставьте работу! Идите за мной! У короля есть для нас дело!

Теперь это не унять.

Майтимо опустился было на какой-то ящик, но всё же нашёл силы подняться и, увязая в песке, побрёл за всеми туда, где уже начал говорить отец. Нет, сдаваться нельзя. Что-то сделать ещё можно. Но что? Взгляд упал на пояс.

«Меч. Это называется меч».

Майтимо знал: один он не окажется. Пусть братья, даже Кано, не встанут на его сторону, но те, кто пойдёт за ним против остальных — будут. Не много, зато верные. Те, с кем они когда-то открывали недра Амана, те, с кем они прикрывали друг другу спину в Альквалондэ, те, вместе с кем не раз сражались за то, чтобы не пойти на дно во время их ужасного пути. Они смогут отстоять хотя бы «Чернокрылую».

Но неужели всё, что он может — устроить ещё одно братоубийство? Вторую битву за корабли? Майтимо передёрнуло. Но Финьо ради него кинулся в первую. Должен ли Майтимо теперь поднять меч против своих? Сделать дважды убийцами тех, кто шёл за ним? Погубить и тех и других? Кого из братьев он готов зарубить ради того, чтобы снова увидеть Финьо? Курво? Турко? Близнецов?

— Кано Майтимо, какие будут указания?

Майтимо вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял Анахайно, ближайший из его помощников, взволнованный и оттого церемонный. И остальные сгрудились вокруг. Ждут решения от него, своего кано, хотя король уже ясно высказал приказ.

Предугадал ли отец и это? Знал ли заранее, что Майтимо решит?

— Я снимаю с себя обязанности кано. Передайте королю. И поступайте, как вам велит совесть.

— Майтимо! — ахнул Анахайно. — Ты что это?

— Майтимо, не дури! — Сарандил поймал за рукав.

Каранвен подалась вперёд, схватившись за рукоять меча:

— Скажи нам, что делать — мы всё сделаем!

Майтимо остановил её жестом.

— Я знаю только, чего не делать. Вот этого.

— Майтимо!..

— Не ходите за мной. Мне нужно… Не ходите за мной!

Надо было сказать им что-то ещё, но сил хватило только развернуться и пойти прочь от лагеря, вверх по склону, поросшему редкой жёсткой травой.

— Пусть горят корабли! — летел вслед красивый и вдохновенный голос Макалаурэ.

* * *

Майтимо не помнил, сколько просидел здесь, на пригорке над бухтой. Всё совершалось мучительно медленно. Вот отец первый поднялся на борт «Белой молнии», поднёс факел к парусу и дал время просоленной ткани как следует заняться огнём. Вот кто-то — Майтимо не пытался разглядеть, кто, — кинул полную лопату красных угольев под тонкую переборку на палубе «Любимицы Оссэ». Вот на «Зорком» нехотя зачадили просмолённые бочки, и едкий чёрный дым, подсвеченный алым, долго клубился над пожаром. Корабли поджигали один за другим. 

Когда дошли до «Чернокрылой», Майтимо отвернулся и больше не смотрел.

Он никогда уже не увидит Финдекано. В это нельзя было поверить сразу, и усталый разум всё пытался искать какие-то пути. Пойти одному по Скрежещущим Льдам? Построить плот из обгорелых остатков? Но всем существом Майтимо помнил напутствие Мандоса и чувствовал: обратной дороги в Аман нет. Лишь бы Валар пустили назад оставшихся на том берегу… О, как пострадает гордость Нолофинвэ — но он же не останется ради неё на бесплодных пустошах, губя своих эльдар и своих детей?..

«Наверное, я умру», — сказал Майтимо когда-то. О другом — если бы их родные начали убивать друг друга. Но то, что произошло сегодня, было лишь немногим лучше. И оказалось, что на деле всё куда сложнее. Удивительно, но быть убийцей Майтимо привык. Это было болезненно, но — выносимо. В Альквалондэ всё было взаимно: он убивал тех, кто хотел убить его, его товарищей и родных. Привыкнуть быть предателем, похоже, будет труднее. Отец считает, что на этот раз всё тоже взаимно, что Нолофинвэ готов был на такое же предательство, и они только успели ударить первыми. Но Майтимо в это не верил. И уж тем более он не верил, что их когда-нибудь предал бы Финдекано.

Глаза Майтимо слезились — от дыма или от горя. Хотелось ударить, разнести что-то, но руки вязли в холодном песке.

Догадается ли Финьо, что Майтимо не хотел этого? Впрочем, какая разница, если сделать Майтимо всё равно ничего не смог! Он предатель, как ни крути.

 «Брат будет предавать брата» — как же скоро это сбылось. И как… разнообразно. Пророчество будто преломлялось в разных зеркалах. Майтимо тоже был сегодня предан. Единственный из братьев, на чью совесть, верность и здравый смысл он полагался всецело, отказался помочь и первый пошёл жечь корабли. «Слов не могу найти, насколько мне всё равно». Горечь охватила Майтимо. Он потерял сегодня не только Финьо, но и Кано.  Даже когда тот придёт в себя и поймёт, что натворил, Майтимо не сможет простить. Из-за него Майтимо никогда больше не встретит Финдекано. Никогда.

Мысли не слушались. Упорно вспоминалась их с Финдекано последняя ночёвка в старой палатке, тёплая ладонь на груди. Теперь грудь жгло. Больше они никогда не коснутся друг друга. Никогда Майтимо не узнает, что же Финдекано хотел, чтобы он понял. О чём он должен был догадаться тогда — и не осмелился.

Как же это больно.

Тяжёлые шаги раздались за спиной. Кто-то поднимался к нему по сыпучему склону.

— Прочь!

Шаги стихли. Но назад пришедший не повернул.

— Прочь!

Тишина.

Майтимо развернулся. Чуть ниже по склону стоял Кано. Выглядел он растрёпанно и потерянно, будто после безобразной попойки, в каких на деле никогда не участвовал. И глядел отчаянно. Произнёс что-то — губы шевельнулись, — но Майтимо не услышал слов. Сорвал голос? Немудрено. Да нет, не сорвал, выдавил всё-таки:

— Прости меня, Нельо.

Ну конечно. Пришёл в разум. Только поздно. Сожжённые корабли это не вернёт. Финдекано это не приблизит.

— Ну как, полегчало тебе? — Майтимо самому противно стало от своего тона, но лучшего он сейчас для брата не находил. — Возвращайся к ним.

Кано замотал головой, шагнул к нему.

— Не полегчало. Прости меня. Прости меня, Нельо. Если я потерял ещё и тебя…

И что-то вдруг разжалось у Майтимо в груди. Предательство… Какое это уже имеет значение? Это ведь его Кано. И ему очень плохо.

— Иди ко мне.

Кано, наоборот, остановился, будто не мог поверить.

— Иди ко мне. Ну ты что. Ты что. Никого ты не потерял.

Кано рванулся, упал на колени в песок возле Майтимо. Тот притянул брата к себе и обнял. Кано затрясся, зашептал, сбиваясь:

— Прости меня. Финьо… Но он хотя бы останется дома… Видеть их не мог, эти корабли! Прости меня. Видеть не мог…

Наконец-то. Если слёзы подходят, значит, оживает, значит, пойдёт на поправку.

— Ну, ну, родной… Я с тобой.

Это было так странно — обнимать брата, задыхаясь от запаха гари с его волос, и смотреть на залив с догорающими кораблями.

Но это было легче, чем сидеть одному.

* * *

Отец поднялся к ним, когда пламя совсем утихло, только багрово светились не ушедшие в воду остатки кораблей, да клубы пара поднимались там, где прибой лизал угли.

— Что, лисята, решили поселиться на этом холме? Выроете себе нору?

Устало он звучал. Опустошённо. Не так легко ему всё это далось. Но для отца в сердце Майтимо не оставалось жалости. Как можно сделать такую подлость и сохранить прежний голос? Прежний облик? Прийти после этого как ни в чём не бывало?

Майтимо промолчал. Этого прогонять всё равно бесполезно. Пусть скажет, зачем пришёл, и уходит.

Феанаро опустился на землю по другую сторону от Кано и погладил его по спине.

— Кано, Кано, золотой мой мальчик…

Брат развернулся, не поднимаясь, и опустил голову отцу на колени. Тот принялся гладить его и перебирать волосы. Но смотрел на Майтимо.

— Нельо… Ты ведь понимаешь, что у меня не было другого выбора?

Майтимо молчал.

— Есть и моя вина. Я поверил обещаниям Нолофинвэ. Решил почему-то, что смерть отца его изменила и он в самом деле станет мне братом. Но его верности хватило ненадолго. Он снова подбивал эльдар против меня. Снова устроил раскол. Между нами не может быть мира.

Феанаро говорил без искусства, просто и устало. Но разве это важно? Майтимо молчал.

— Если бы мы не сожгли корабли, рано или поздно случилось бы второе братоубийство. Нельо… Ты ведь сам выбрал сегодня. Ты сам мог устроить раскол. Но ты понимаешь, что это гибель для нас. Ты выбрал путь, Нельо, правильный путь. Пойдём же по нему дальше.

Майтимо покачал головой.

— Нельо, возвращайся в лагерь. Возвращайся на своё место. Ты первый из командиров, ты мой наследник. Ты нужен там.

— Выбери другого наследника. Тебе есть из кого.

Кано вздрогнул при этих словах, но головы не поднял. Феанаро смотрел прямо.

— Никогда. Мой наследник — ты. По праву рождения и по праву твоих достоинств. Останешься им, даже если уйдёшь сейчас. Но тогда всем придётся тяжело, когда настанет твоё время.

— Не угрожай мне своей смертью.

Феанаро пожал плечами.

— Быть королём нолдор теперь опасно. Как и просто быть нолдо по эту сторону моря. Предусмотреть всё, что возможно — наш долг, — он сказал это отстранённо, но потом вздохнул и добавил мягче: — Нельо, не уходи. Пожалуйста.

Попробовать ему объяснить?

— Тот, кто мне очень дорог… Тот, кто был готов умереть за нас и кто убивал за нас в Альквалондэ… Получил в награду предательство. Я никогда не увижу его больше, а он до конца жизни будет считать нас предателями.

— Прости меня, Нельо.

— Я не могу.

— Нельо… Я думал о Финдекано. Я знаю, как он дорог тебе. И понимаю почему. Да, мы все в долгу перед ним за Алькавлондэ. И, положа руку на сердце, я был бы рад видеть его в числе своих сыновей. Но он — сын Нолофинвэ. И он слишком честен и верен. Верен своей семье. Я думал о том, как устроить, чтобы он со своим отрядом отплыли бы с нами. Но подумай, в каком положении они оказались бы сейчас. Разрыв с Нолофинвэ был неизбежен, иначе нас рано или поздно ждала бы война с ним. Выбор для вас был только: расстаться — или стать смертельными врагами.

— Нет. Наш выбор — мой и его — быть вместе. А это, — Майтимо кивнул на тлевшие остовы кораблей, — это — твой.

— Прости меня, Нельо.

— Нет. Я не прощу и не вернусь. Я не могу больше идти за тобой.

Кано выпрямился. Теперь он сидел между Майтимо и отцом. Феанаро встал.

— Я всё равно буду тебя ждать, Нельо. Когда бы ты ни пришёл. Кано? Ты со мной?

— Я останусь с Нельо, — голос Кано звучал глухо, но собранно.

— Правильно. Присмотрите друг за другом, — отец кивнул каждому из них и быстрым шагом пошёл вниз по тропе.

Майтимо смотрел ему вслед и не мог не думать о том, что шёл отец во тьму. Он совершал ошибку за ошибкой, и его нельзя было остановить. Но он не был безумцем. Не стал кем-то чужим. Он оставался их отцом. Тем, кто любил их и кого любили они. И кем станет Майтимо, если оставит его сейчас, на этой тёмной дороге? Таким же предателем, каким он уже стал для родичей в Арамане?

Если предать предателя, разве это что-то исправит?

Или так думать — и значит окончательно предать Финьо?

Майтимо поднялся. Кано встал рядом.

С ними уйдёт часть эльдар — небольшая часть, но всё же. Это ослабит основные силы нолдор. И что они, горстка, будут делать? У них всех тут одна первая цель — борьба с Моринготто. Отказаться от неё невозможно, а действовать отдельно от остальных — бессмысленно и бесполезно.

И отец всё это понимает. «Я всё равно буду тебя ждать». Его великодушие ничего не стоит. Или Майтимо к нему несправедлив? Отец, сжёгши корабли, лишил его выбора. Но смог бы Майтимо его сделать? Что легче пережить — когда тебе выжигают половину сердца или когда тебе приходится это делать самому? А перед этим выбрать, которую? Может быть, избавить его от этого чудовищного выбора — единственное милосердие, на которое отец ещё оказался способен?

— Если мы уходим, пойдём собираться, Нельо.

Раз Майтимо простил Кано, должен ли он простить отца? Того не извиняет свежее горе. Но извиняет ли оно на самом деле хоть кого-то? Имеет ли значение что-то, кроме того, что говорит сердце? А сердце рвётся на части. Потому что любовь к отцу и братьям тоже никуда не исчезла.

Значит ли любить — прощать?

И кто простит его самого?

— Мы не уходим.

Chapter Text

Голова была ясной. Деревянный дом, доски без отделки. Окно, тёмная хвойная зелень за ним. Высоко на стене — красноватое пятнышко солнечного света — восход или закат. На стуле возле кровати, некрасиво сгорбившись, дремал Кано. Будь у Майтимо силы, он невольно пошевелился бы и разбудил брата. Хорошо, что сил не было. Пусть пока поспит, а Майтимо попробует вспомнить, что случилось.

Ему помнилось, что он уже просыпался здесь, в этом доме, и, наверное, не раз. Но помнилось мутно.  Тогда болело всё тело, а правую руку выкручивало так, что нельзя было терпеть. Из тумана выплывало белое, с огромными до смешного глазами, лицо Кано, и перепуганный, на чём свет бранящийся Турко, и почему-то большое озеро с высоты птичьего полёта. Бывшее, вероятное и вовсе невозможное мешалось в памяти так, что не отделить. Помнилась боль и неизменно связанные с нею уверенные голоса нолдорских целителей — и ещё чьи-то, на полупонятном синдарине; помнилось, как Морьо поил его бульоном; как он сам чётко надиктовывал ошалевшему Курво схему каких-то укреплений, сейчас уже не припомнить, каких; как Питьо безобразно скандалил, отстаивая его свалявшиеся волосы, а потом расплакался, и Тэльво его утешал. Помнилась отрывками совершенно немыслимая беседа с Инголдо о природе зла, которую они вели прямо в этой комнате за чашкой мерзкого целебного отвара: беседовал Инголдо, а Майтимо пил, давясь, под его успокаивающий голос. И лицо Финдекано всё время вставало перед глазами, лицо, совсем теперь невозможное (увы, это-то Майтимо помнил твёрдо): доброе, тревожное, исполненное любви. И всё — за мутной плёнкой боли. Какая-то беда стряслась с его памятью, а может быть, и не только с ней…

Сейчас не болело ничего, но трудно было двинуться да напрочь онемела правая рука. Он был болен? Он был ранен? Медленно — и потому, что сил не хватало, и затем, чтобы не разбудить Кано — Майтимо выпростал левую руку, потянулся и откинул одеяло с правой.

Вот оно что.

Значит, была битва. Ещё одна битва после той, где они потеряли отца. Битва, которой он не помнит. Да и тому, что он помнит, доверять нельзя. А значит…

— Кано!

Брат встрепенулся, глянул тревожно:

— Нельо!.. Я здесь. Дать попить?

— Кано, все целы? Какие у нас потери? — голос был хриплым и тихим, но Майтимо выталкивал слова, потому что слишком важно было узнать.

Кано посмотрел непонимающе.

— Все целы, да… — неуверенно ответил он.

— Точно?

Брат потёр ладонями лицо, прогоняя остатки сна.

— Точно. Да, Нельо, все целы, не волнуйся. Как ты сам? Прояснилось в голове?

Майтимо кивнул.

— Шевелиться только трудно, слабость.

— Ещё бы, сколько ты пролежал. Болит?

— Нет.

— Ещё будет. Так дать тебе попить? — Кано оглянулся на окно. — Скоро уже целители придут, но на ночь они оставили.

Значит, утро.

— Дай.

Кано помог ему приподняться, подложил ещё одну подушку и дал выпить чашку чего-то приятного, кисло-сладкого. Может быть, там были целебные травы, но он чувствовал только мёд и бруснику.

— Расскажи про битву. Я не помню.

Кано убрал у него с щеки прядь волос и погладил по голове.

— Про какую битву, Нельо?

— А где я потерял руку?

Кано замер.

— Ты не помнишь…

— Поэтому и спрашиваю.

Брат смотрел без выражения, как раньше не умел. И ничего не отвечал.

— Не молчи.

Кано закрыл глаза.

— Только попробуй от меня что-нибудь скрыть.

— Не буду. Тебе нужно всё знать, — он снова посмотрел, совсем больными глазами. — Но что ты не помнишь — это хорошо. Лучше тебе и не вспоминать никогда.

— Что же стряслось?

— Я расскажу, но позже, — он попытался говорить твёрдо. — Сначала нужно, чтобы тобой занялись целители. 

— Кано.

— У тебя нет сил выслушивать. Ты едва пришёл в себя.

— Кано.

— Я всё расскажу, когда ты хоть немного окрепнешь. Сейчас это тебе только повредит!

— Кано. Сделай как я прошу.

И Кано, вздохнув тяжко, сдался. Когда это Майтимо научился говорить так, чтобы Кано сдавался?..

— Что ты помнишь последнее, Нельо?

Майтимо сосредоточился. Из того, что он помнил твёрдо — что было раньше, что позже?..

— Высадку помнишь? Корабли? — пришёл на помощь Кано.

Корабли. Гарь и пепел на ветру. Преданный Финьо. А потом отец тоже сгорел.

— Помню. Дальше мы бились. На равнине, в горах… Любопытные горы, в Амане не такие… Снова на равнине. На нас ударили с юга, но Турко со своими отбил. Мы дошли до моринготтовой крепости. Сначала отец, а мы следом — опоздали. Отец погиб. Потом… Потом — не помню.

Кано кивал.

— Нет, помню. Посольство. Я… Я…

— Не вспоминай. Не трогай пока. Просто слушай, что я расскажу.

Майтимо откинулся на подушки.

— Рассказывай.

Кано помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Ты попал в плен. На переговорах вас ждала ловушка. Все, кто был с тобой, погибли, а тебя захватили живым.

«Все, кто был с тобой». Имена затолпились на языке, но Майтимо их проглотил. Он успеет ещё оплакать Анахайно, и Сарандила, и пылкую Каранвен, и… Майтимо сказал только:

— Так. Продолжай.

— Моринготто прислал нам требования. Забыть о Клятве и отступить на юг. Тогда он обещал тебя отпустить.

— Так.

— Мы отказались. Я отказался.

— Так.

— И ты остался в Железной крепости. Очень надолго. Тебя пытали.

— Так.

— Я думаю, ты поэтому не помнишь. Слишком больно. Душа не может это вынести. Потом…

— Кано.

— Что?

Он хорошо владел голосом, очень хорошо. Но Майтимо знал, что у Кано на уме, с тех пор как тот ещё говорить не умел. И ясно чувствовал сейчас, как с каждым словом он отдалялся, замыкался, застывал.

— Даже не думай, Кано.

— Что не думать?

— Что ты сейчас думаешь — то и не думай. Вы же в конце концов меня вытащили.

Какое-то непонятное выражение промелькнуло у Кано на лице.

— Не мы.

— Всё равно. 

— Давай потом об этом поговорим, — брат совсем закрылся.

— Поговорим потом. А руку мне дай сейчас.

Майтимо раскрыл левую ладонь. Кано дёрнулся было к нему, но удержал руку.

— Ты пока не представляешь, о чём речь.

— О чём бы ни была. Не дури.

И Кано вложил руку ему в ладонь. Майтимо сжал пальцы, насколько смог. Прохладные пальцы сжались в ответ. Взгляд у брата ожил.

— Мы тебя не заслуживаем, — тихо сказал он.

— Прекрати. Рассказывай дальше.

— Тебе не тяжело?

— Нет.

И Майтимо не лгал. Для него речь шла как будто о ком-то постороннем. А вот Кано было тяжело. Ему понадобилось время, чтобы собраться. Майтимо больше не понукал, ждал терпеливо, сосредоточившись на ощущениях в левой ладони. К этому нужно привыкать, и это казалось более настоящим, чем рассказы о каком-то плене.

— Слушай, что было дальше. Те, кого мы оставили в Арамане, — сердце Майтимо подпрыгнуло, — не стали возвращаться в Валинор. Они пошли вперёд, через Хэлкараксэ. Сейчас они здесь, стоят через озеро от нас.

И до того, как Майтимо успел спросить, добавил:

— И Финдекано здесь. С ним всё хорошо.

Майтимо закрыл глаза. Он не знал, рад ли. В груди бешено колотилось. Финьо рядом. Он не отделён больше морем. Финьо можно будет увидеть. Может быть, даже поговорить — хотя о чём тому говорить с предателем? Но Кано ведь наладил какие-то связи с тем берегом озера? Битвы же не было — никакой битвы, ни с кем! Значит, они могут увидеться хотя бы на переговорах. Но… Лучше бы Финьо было остаться в Валиноре. Теперь Майтимо знал, как здесь опасно. Ведь что-то подобное тому, что случилось с отцом или с ним самим, может случиться и с Финьо… И сам путь через вечные льды, путь, которого испугался даже отец — во что же он им встал!..

Кано мягко сжал руку.

— Не переживай. Теперь всё хорошо. Насколько это возможно.

Всё хорошо!.. Майтимо встряхнулся. Не о том он думает. Как будто Финьо — единственный, о ком он должен беспокоиться. Он, некоронованный и бесполезный, но всё же король. Король половины озера…

— Как они дошли?

— Это был… подвиг. Беспримерный.

— С какими потерями?

Кано опустил глаза и не ответил.

— Кано, поздно уже молчать. Говори, пока я не вообразил себе, что всё ещё хуже, чем на деле.

— Я не знаю точного числа, этим с нами не делились. Но разве что-то изменится, если мы узнаем точно? Всё равно каждый — на нас.

— На нас, — отозвался Майтимо.

— Не на тебе. Ты ведь пытался нас остановить.

На это Майтимо даже не стал отвечать.

— Кто?

Кано поднял взгляд. Майтимо на мгновение пожалел, что спросил.

— Из семьи — Эленвэ. Она утонула. Провалилась под лёд во время пути.

Майтимо сжал руку Кано. Как всё отражается…

— И маленький Аракано. Он погиб в бою, когда они только достигли берега на севере. В бою с орками, — уточнил Кано и сглотнул.

Настала очередь Майтимо молчать. Потом он попросил мягко:

— Расскажи, как вы поладили с ними.

— С трудом. В своих тяготах и потерях они винят нас, и любви к нам у них мало. Но они понимают, что нужно примириться, потому что порознь нам не справиться с общим врагом. Я отдал им старый лагерь, помог с обустройством и провизией, принёс извинения. Но, сам понимаешь, этого было мало.

— Было?

Что же ещё можно было сделать? Такую пропасть извинениями не перекрыть.

— Недавно кое-что поменялось. Финдекано, — Кано говорил с трудом, — Финдекано в одиночку пошёл в Ангамандо, чтобы освободить тебя. И как видишь, освободил.

— Нет. Нет.

Слова вырвались до того, как Майтимо понял, что уже поздно бояться за Финьо, что бы он ни сотворил.

— Он цел и невредим. Всё закончилось хорошо. Вот, рука только.

Майтимо снова закрыл глаза — комната расплылась и закачалась. Какая же невообразимая отвага, какое  великодушие. Это невозможно осмыслить. Но чего иного ждать от Финдекано? Майтимо ничего не сделал ради него. А он в ответ — спас, рискуя жизнью. Ещё раз. Финдекано.

Что это, слёзы текут по вискам? Как неудобно.

Кано отнял руку и поднялся. Сделал пару шагов к окну.

— Ты был снаружи крепости. Тебя подвесили за руку, прикованного, на высокой скале. Я не знаю зачем. Финьо тебя нашёл чудом, но не мог подняться к тебе по гладкой стене. И не смог бы, если бы на помощь ему неожиданно не пришёл великий орёл. Сам Соронтар. Он поднял Финьо к тебе. Но невозможно было разбить наручник или перерубить цепь, на которой ты висел. Финьо пришлось отсечь тебе кисть. После этого Соронтар принёс вас сюда, в наш лагерь. Ты долго перебаливал, но вот, пошёл наконец на поправку. Если я тебя сегодня не добил разговорами.

— Не добил. Знаешь… судя по твоему рассказу, вообще не похоже, что меня легко добить.

Кано обернулся от окна в изумлении. Несмело улыбнулся. Майтимо вернул улыбку. Кано возвратился к постели и снова сел на своё место. Уже не такой перетянутый — немножко себя отпустил. Вот и молодец.

— Почему я ничего не помню?

— Наверное, всё это слишком… как будто слишком ярко, до темноты в глазах. И не вспоминай. Если твоя душа так себя защищает — не расковыривай. Уверен, там нет ничего ни хорошего, ни полезного.

Но Майтимо уже зацепился за то, что всплыло в памяти. Это — было. Вид на озеро с высоты птичьего полёта. Огромные колючие перья и ходящие под ними мышцы — как у лошади, только больше. Пронизывающий ветер, от которого коченеет тело и слезятся глаза. Чёрные волосы в лицо. Финьо склонился к орлу, укрывая собой Майтимо. Одной рукой он прижимает Майтимо к себе, обхватив поперёк груди, другой держится за перья. Правая рука Майтимо горит, от шеи до запястья, да так, что не чувствуется ничего больше. Почти ничего. Финьо ему не видно, но он ощущает его дыхание на своей шее, на ухе. Иногда Финьо бормочет сквозь зубы:

— Только попробуй!.. Вот только умри мне тут сейчас!

Майтимо хочется его успокоить. Но он не помнит, смог ли.

— Нельо… — Кано снова взял его за руку. — Не вспоминай пока. Дай себе время.

— Нет уж. Я буду вспоминать. Я вспомню всё. Мне это нужно.

* * *

Кано собирался сразу отправить на тот берег озера весточку о том, что Майтимо очнулся.

— Финдекано тотчас же примчится. Он недавно только вернулся к своим. Долго здесь пробыл, не отходил от тебя, но там его совсем заждались.

— Подожди! Сначала мне нужно привести себя в порядок!

Но сказать оказалось куда легче, чем сделать. Братья честно помогали Майтимо  во всём, о чём он просил, но через несколько дней пришлось признать, что в достаточный порядок он себя не приведёт никогда. Даже в хоть немного сносный — очень нескоро.

Волосы были острижены коротко и неровно. Последнее Турко честно попытался исправить, но оттого, что безобразная стрижка стала одинаковой справа и слева, красоты не прибавилось. Кожа, вся в шрамах и повязках, казалось, обтягивала сразу кости — и даже те не были прежними. На исхудавшем лице остались глаза да нос, отчётливо переломанный. И ещё — уродливые коричневые пятна, в которых только после подсказки целителя Майтимо опознал крапинки веснушек. Когда-то они, чуть заметные, золотистые, могли проявиться у него на лбу и щеках, если он проводил много времени в самой близи от Лаурелин. Её плод оказался куда более суров к тому, кто висел на южном склоне Тангородрима.

 И казалось бы, какое значение имеет теперь его красота! Но почему-то именно перед Финьо особенно не хотелось предстать в нынешнем виде. Майтимо пытался успокоить себя тем, что всё это Финьо уже видел, и в еще худшем состоянии. Сейчас Майтимо хотя бы чисто вымыт и одет в свежее (а был ли он вообще одет тогда?). Но помогали эти мысли слабо.

Куда более важные вещи должны были беспокоить его, старшего в доме Феанаро. Они и беспокоили. Майтимо понимал, что жизненно необходимое примирение между домами нолдор ещё не состоялось. Финдекано перекинул половину моста над пропастью, но другую половину пролёта нужно было настилать с их стороны, и слов для этого было недостаточно. Майтимо должен был сейчас осмыслять свой опыт нахождения на грани смерти, переживать о том, как дорого обошёлся провал его замысла всем нолдор, пугаться закрытых дверей в своей памяти, переживать свою полную и безоговорочную недостойность перед самоотверженным подвигом Финдекано, волноваться о том, сможет ли он без руки стать хоть сколько-то сносным воином, а не обузой, тревожиться о будущем нолдор в Средиземье. И он тревожился! Но на самом деле до слёз его доводили только непослушные обрывки волос. Наверное, он всё-таки повредился рассудком.

Легкомыслие Кано, совершенно не понимавшего затруднений Майтимо, тоже выводило из себя.

— Ты, кажется, думаешь, что я всё ещё могу рассчитывать на какое-то особое отношение от Финдекано? Что это спасение что-то значит после нашего предательства? Он это сделал потому, что хотел исцелить вражду между нолдор. Это беспримерный подвиг во имя высокой цели. Он не значит, что Финьо ещё питает лично ко мне какие-то тёплые чувства. Он отправился бы туда, кто бы там ни висел!

Кано выслушал это, всё выше поднимая брови, но ничего не отвечал, только кивал заторможенно. А потом рассмеялся в голос.

Майтимо хотел обидеться, но не смог — слишком давно он этого смеха не слышал.

Chapter Text

Финдекано закрыл за собой дверь и остановился. Не торопился подойти, разглядывал Майтимо от порога.

Улыбался он весь: губами, глазами, каждой чёрточкой лица, всей фигурой. Он весь был улыбкой. Лучился и сиял, как блики Лаурелин на прозрачной воде.

Майтимо почувствовал, что сам неудержимо улыбается. Он так долго придумывал, как приветствовать Финдекано и что сказать ему прежде всего. Ждал неловкости, подготавливал слова благодарности и просьбы о прощении. Но на деле мог только улыбаться безудержно и глупо да смотреть, подхваченный небывалой радостью.

Финьо отлип от притолоки и быстро пошёл к нему. Майтимо попытался приподняться навстречу. С опорой на одну руку получалось плохо, но Финьо подлетел, подхватил, обнял. Майтимо чувствовал, что друг заставляет себя не сжимать руки слишком сильно. Ну, Майтимо-то может себя не ограничивать! И он изо всех невеликих нынче сил стиснул спину Финьо левой. Тот рассмеялся. Может быть, в этом смехе действительно дрожали слёзы, а может быть, только слышались Майтимо из-за того, что у него самого туманились глаза, хотя с губ никак не сходила улыбка.

Наконец, Финдекано прервал объятие и бережно помог Майтимо лечь, поправив подушку. Отстранился на полшага, не отрывая от него глаз, поискал на ощупь стул, не нашёл и сел на край кровати. Смех никак не мог его оставить.

— Выглядишь куда лучше, чем в прошлый раз, когда я тебя видел! Эти рыжие вихры — у тебя будто костёр на голове!

— А ты-то!.. — Майтимо замолчал, рассматривая. Похудел, до чего похудел! Волосы потускнели  и как будто истончились. Куртка из незнакомой, плохой выделки кожи местами протёрта едва не насквозь. Горло у Майтимо перехватило — Ты…

— Тоже не заслужил бы звание первого красавца! — сиял и смеялся Финьо так, что всего этого было не разглядеть, даже если смотреть в упор.

— Ты цел?

— Целёхонек! От нашей прошлой встречи только ты пострадал!

И как с ним говорить? Майтимо запрокинул голову и рассмеялся.

А Финдекано вдруг наклонился к нему,  потянул вниз ворот рубашки и поцеловал в ключицу.

Майтимо замер на вдохе.

— Люблю тебя, — выдохнул Финьо. Быстро поцеловал яремную впадину, вторую ключицу, горло, всё выше и выше, тонкую кожу у самого подбородка и ту жилку, где бьётся пульс. Губы у него были немного обветренные, а кожи касались нежно, невесомо, но дыхание почти обжигало.

Майтимо выдохнул с шумом, снова втянул воздух.

Вот оно что.

Финьо распрямился. Майтимо повернул голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Финьо отвёл глаза.

Вот оно что!..

— Наклонись снова.

Теперь Финьо взглянул на него, испуганно, доверчиво. А в уголках губ всё тлела улыбка.

— Не бойся.

И Финьо снова склонился к нему. Поцеловал скулу и висок, и щеку возле носа, и сам нос, и перелетел на подбородок, и снова вернулся к щеке, а Майтимо всё пытался повернуться так, чтобы встретить его неуловимые губы, поймать своими. И наконец поймал.

Как же давно он, оказывается, этого хотел! И как же это было… правильно. Тело Майтимо почти не откликалось на поцелуи — слишком было измучено. Но всем существом он чувствовал, что они — нечто новое, небывалое с ним доселе, проявление чего-то совсем иного, чем братская нежность и дружеская любовь. Он помнил откуда-то, как мог бы ответить, как обязательно ответил бы, если бы жизни было в нём больше. Как ответит ещё, непременно.

Финьо оторвался от него, выпрямился, и Майтимо с тревогой поймал его взгляд. Чувствует ли он то же? Конечно, чувствует. Смущение, растерянность… И такую радость, будто один поцелуй выправил их искорёженные жизни. Свет лился с его лица, и его можно было пить.

Майтимо нашарил его правую руку, и они сплели пальцы, пока восстанавливали дыхание.

— Вообще-то я собирался как-то аккуратно подвести, подготовить… — Финдекано попытался изобразить, что ему стыдно, а радость всё равно хлестала, как чистая вода из глубокой скважины.

— Ты, значит, раньше меня понял… Что же это, Финьо? Что же это с нами?

— Если бы я знал! Но главное ведь, что у тебя то же. А то я боялся поначалу, что один…

— Не один! Я просто… на редкость недогадливый.

— А я тебя не за догадливость люблю!

— Финьо!..

Они рассмеялись. Как же это всё… Майтимо честно попытался думать. Но счастье от того, что Финьо рядом, от того, что он не держит зла, от того, что он любит Майтимо и что им открылась наконец природа их любви — это счастье было таким ярким, что слепило, не давало рассмотреть, обдумать детали.

И пусть.

— Я думаю, это новая жизнь, Нельо, — заговорил Финдекано. Майтимо всмотрелся в его ставшее вдруг непривычно серьёзным лицо. — Мы оба могли и должны были по сто раз погибнуть. Но мы здесь. Это новая, подаренная нам жизнь. И я не собираюсь тащить в неё самообман из старой. Отказаться или согласиться — воля твоя, но делать вид, что ничего этого нет, мы больше не будем.

— Отказаться? Ну уж нет. Только…

— Что?

— Только я ведь виноват перед тобой, Финьо. Перед всеми вами. Мы все…

— Подожди-подожди! — Финьо перебил возмущённо. — Ты что, в самом деле собираешься всё это говорить?

— Всё это?..

— Всё это! О том, как ты виноват и как ты не заслуживаешь моего великодушия. А я должен буду возражать, что ты же не жёг корабли. А ты будешь говорить, что всё равно бесконечно виноват. А ещё я должен буду просить у тебя прощенья за то, что отрубил тебе руку, а ты — говорить мне, что это ничтожная плата за жизнь и свободу. Ты правда думаешь, что мы должны произнести всю эту чушь?

Майтимо нахмурился.

— Это не чушь. Ну, кроме того, что ты должен просить прощенья за руку.

— Чушь! Всё — чушь! — Финьо вскочил на ноги.

— Финьо! Ты не можешь… Ты не можешь вести себя, как будто ничего не было. Как будто ты тоже не помнишь.

— Вот потому, что я помню, я и говорю, что все эти выяснения отношений — полная чушь! — Ох, как Финьо сверкнул глазами! — Я не собираюсь с тобой считаться, кто кому остался должен. Не после того, как нам обоим подарили чудо. Нам обоим! Разве ты не чувствуешь, что теперь всё по-другому? Всё прежнее отменено? Все долги списаны? Что у нас есть шанс сделать всё заново?

Майтимо слушал, ошеломлённый. Страстная убеждённость Финьо увлекала, как поток. Неужели можно в это поверить? Но если на нынешнее его тело, измождённое и искалеченное, Финьо смотрит так и целует так, будто Майтимо до сих пор сияющий красавец, и это не ложь, не жалость, а самый искренний его порыв — тогда и всё куда более страшное, что легло между ними, можно… перешагнуть? И встать по одну сторону?

И пока Майтимо искал слова, чтобы ответить Финьо, тот, кажется, всё понял и без того. Усмехнулся, преспокойно снял куртку, стащил сапоги, заботливо поправил на Майтимо одеяло, а потом… перекинул через него ногу и сел оседлав! Повозился, устраиваясь чуть выше колен, и довольно улыбнулся.

Ничего особенного в позе Финьо не было. Любой из братьев в своё время мог приходить к Майтимо и плюхаться на ноги, чтобы поделиться какой-нибудь важной новостью, не могущей подождать до утра.  Да и сам Финьо не раз проделывал такое в их маленькой палатке, если нужно было дотянуться до чего-нибудь в дальнем углу или объяснить Майтимо, что котелок — да, вот этот котелок, полюбуйся на него! — кое-кто должен был вымыть вчера после ужина.

Но сейчас оттого, что Майтимо видел Финьо вот так, над собою, захватило дух. Как же он хорош! Как же он красив — и как прекрасен! Жизни в нём было на двоих. И решимости, и отваги… Сердце вдруг сжало запоздалой тревогой.

— Ты не должен был так рисковать. Никогда не делай так больше.

— Да, — легко согласился Финдекано, умащиваясь поудобнее. Майтимо заметил, что изрядную часть веса он оставляет на собственных ногах, чтобы Майтимо не было тяжело. — Я уже начинаю раскаиваться, что пошёл за тобой. Нравоучения я мог выслушивать, не покидая нашего лагеря. У отца с Турьо они всё равно получаются куда лучше.

— Прости. И я стараюсь, между прочим.

— У тебя прескверно выходит. Я боюсь, ты вообще безнадёжен в нравоучениях. Лучше тебе заняться тем, в чём ты превосходен.

— Это в чём?

Финьо привстал, подался вперёд, поставил руки по обе стороны от Майтимо. Его дыхание снова тронуло лицо.

— Я же только сегодня начал, — тихо выдохнул Майтимо.

— Значит, у тебя врождённый дар.

Финьо был очень нежен, касался губами губ и тут же отстранялся, и Майтимо тянулся за ним. Потом догадался, что можно поднять руку: гладить его плечо, и спину, и тяжёлые волосы. И прижать, наконец, его голову так, чтобы он понял, чего Майтимо хочет.

А ведь когда силы вернутся, можно будет — дыхание перехватило от одной мысли — приподнять его, перевернуть и самому…

— Нельо, Нельо, дыши! А то меня к тебе больше не пустят.

— Не пустят? А ты не уходи.

Финьо наклонил голову набок.

— Эта мысль мне нравится.

Он перекатился и лёг вдоль Майтимо, по правую руку. Тот запоздало приготовился к боли, но Финьо умудрился не потревожить рану. Его место было здесь. Место, которое он должен был занять давным-давно. Место, с которого его теперь никто не прогонит.

— Любопытно, как это примут…

Финьо легкомысленно фыркнул, подминая под себя подушку.

— Да уж примут как-нибудь. Не выгонят же нас. А выгонят — пойдём жить к Эльвэ! Они с Мелиан ещё более странная пара, чем мы. Мы хотя бы оба квенди!

Пара. Они с Финьо — пара! До чего же это нелепо, непривычно и прекрасно. И точно так, как должно быть. Майтимо снова рассмеялся, и Финьо подхватил.

Chapter Text

Каждый день Майтимо что-нибудь вспоминал. Пядь за пядью присваивал себе упрямую память. Память не хотела поддаваться, но он цеплялся мыслью за какую-нибудь всплывшую случайную мелочь, за подживший шрам, за похожий запах, цвет, отзвук — и упорно шёл вглубь. Рассказывать вслух было не обязательно, но Финьо спрашивал, и иногда Майтимо отвечал. Что-то самое безобидное.

А ночами, во сне, растревоженная память возвращалась по-настоящему. Мстила. Затапливала, душила, рвала на части. Без Финьо он бы с ней не справился. Остался бы, наверное, в тех темницах навсегда. Но Финьо был рядом, обнимал, крепко прижимал к себе, целовал, давал напиться, помогал вытереть пот. Его нежность, простые шутки и несгибаемая твёрдость были незыблемой опорой, которая раз за разом позволяла Майтимо вернуться из кошмара. Он засыпал снова, прижавшись к Финьо, засыпал целительным для тела и души сном, слушая его спокойное дыхание.

С поддержкой Финьо Майтимо разворачивался к прошлому лицом. Просеивал воспоминания, промывал от мути и сбрасывал, как со старательского лотка: сначала серый шлих, самый лёгкий — одиночество и холод. Потом красный, кровью пропитанный и выжженный огнём. Потом чёрный, самый тяжкий — тысячехвостую мысль о том, что Моринготто не победить. Иногда, очень редко, на дне лотка оставалась крупинка золота, и он уносил её из сна и делился с Финьо: светлой мыслью, глотком воды, первым рассветом, звуком серебряных труб.

У Финьо тоже были раны. Были свои кошмары. Он не хотел открываться — не потому, что не доверял, но считал, что не время. Но иногда что-то из ангамандских снов  невольно будило горькую память об Альквалондэ и Хэлкараксэ, и тогда наставала очередь Майтимо обнимать туго и целовать лицо, плечи и руки. Возвращать в настоящее, словно вытаскивать из воды.

В настоящее, где счастье заливало комнату, как солнечный свет. Счастье от того, что они снова вместе. От того, что они борются и побеждают. От того, что не надо больше ничего скрывать ни от себя, ни друг от друга. От того, что сегодня Майтимо сам, ни разу не запнувшись, дошёл до окна и вернулся, а Финьо сидел на кровати и ликовал от того, что наконец-то заполучил её в единоличное владение. От того, что Амбаруссар принесли целую миску мелкой и сладкой лесной малины, и Майтимо с Финьо кормили друг друга с рук. От тёплого соснового запаха из окна. От того, как редел отряд склянок, что оставляли целители — лекарств нужно было всё меньше. От первых каракулей Майтимо, выведенных левой рукой. От улыбки Кано, совсем почти валинорских времён улыбки, с которой он на них смотрел украдкой. От того, какой мелкой и незначительной казалась боль в руке, если Финьо гладил и целовал другую. От того, как они смешливо переглядывались, слыша ворчание Курво за дверью: «Это всё прекрасно, но он что, навсегда там поселился?». От попыток заплести Финьо косу одной рукой — когда наконец получилось. От того, как Финьо зарывался носом в короткие волосы Майтимо и фыркал: «Ты пушистый, как рыжий кот!». От взглядов, которые каждый чувствовал кожей и оборачивался, чем бы ни был занят. От того, как Финьо клал голову Майтимо на плечо. От того, каким спокойным бывало его лицо во сне, если получалось проснуться, не разбудив его, и можно было рассматривать, как ресницы едва заметно подрагивают над щекой. От того, что когда Финьо ложился справа, рука болела меньше. От того, что можно было смотреть на него, не скрываясь, впитывать глазами все мелочи облика, и находить подтверждение на ощупь, рукой и губами: то место, где плечо переходит в шею, и впадинка над локтем, и твёрдые от тетивы пальцы, и нежная кожа за ухом, которую только губами и почувствуешь по-настоящему. Счастье от всего.

Постель в комнате Майтимо, конечно, не была широким супружеским ложем (кто бы мог такое предусмотреть!), но узких кроватей у детей Феанаро никогда не водилось: под боком в любой момент мог образоваться брат, а то и два, и учитывать это давно вошло в привычку. Так что вдвоём им с Финьо было вполне удобно. Финьо вообще к кровати будто прирос, и если и проводил в ней меньше времени, чем Майтимо, то только потому, что всё-таки был здоровым. Его прогоняли прогуляться и размяться все: целители — строго, Майтимо — ласково, его братья — ревниво, но переупрямить сына Нолофинвэ было непросто. Финьо предпочитал валяться на кровати и дремать рядом с Майтимо, бережно обнимая.

Они много говорили друг с другом. Оказалось внезапно, что между ними нет запретных тем и что можно говорить о самом болезненном и страшном, не боясь ранить. О самом постыдном, о самом заветном — как с самим собой. Раскол между их отцами, не отпускавшая обоих Лебяжья Гавань, предательство Первого Дома, лишения и гибель эльдар в Хэлкараксэ, постепенно встающий в памяти Майтимо плен, его увечье, — обо всём они могли говорить свободно, даже шутить. Как будто Финдекано преодолел на орле пропасть стыда и вины, и они смотрели теперь на всё с одной стороны, а не с разных.

Но не меньше они болтали и о всякой чепухе. Делились забавными мелочами, которых много накопилось со времён начала раскола, таких давних теперь. Перемывали косточки многочисленной и выдающейся своей родне. Планировали, как отправятся вдвоём искать рудные жилы в Эред Ветрин — как будто это было возможно для тех, кем они стали теперь. Но Финьо сказал, что их любимая старая палатка прошла Льды целой и невредимой — а значит, они непременно ещё в ней заночуют.

Пока они вели себя почти так же целомудренно, как братья или друзья. Жаркой страсти не допускало пока здоровье Майтимо, да они и не стремились пройти вдруг открывшийся перед ними путь как можно быстрее: в своём начале он был так же прекрасен, каким обещал быть в конце, и заслуживал того, чтобы насладиться им сполна. Но, почти не изменившись внешне, всё, что они делали, приобрело новый смысл. Каждое прикосновение, самое обыденное, становилось теперь необыкновенным, каждый взгляд зажигал в груди тепло.

То была эпоха поцелуев, нежных и не очень.

— Я уже никогда не смогу покрыть поцелуями твою правую кисть. И знаешь, что это значит? Что я собираюсь поскорее проделать это со всем остальным тобой, пока ты ещё чего-нибудь не лишился!

— Ты же знаешь, что отрезать от себя кусочки я разрешаю только тебе.

— Значит, я друг с особыми правами на твоё тело?

— С совершенно особыми!

И Финьо выцеловывал каждый шрам, каждую выбоинку, мягко и настойчиво присваивал каждый кусочек кожи, который освобождался из-под повязок. Касания его губ значили больше, чем страсть. Они значили победу жизни над смертью и свободы над пленом.

Майтимо крепко привык отстраняться от своего тела, отходить в сторону, пока с ним творили нечто ужасное, вопреки всему не обращать внимания ни на боль, ни на грязь. Теперь он учился возвращаться. Вместе с памятью он возвращал себе полноту телесных ощущений. Это тело было нужно кому-то, нужно само по себе, а не потому только, что душа брата или друга отправится в Мандос, если оно умрёт. Оно тоже часть Майтимо, благая и полноправная часть его существа, а не источник страданий, не оковы, удерживающие его в плену. Отрубив руку, Финдекано отнял его тело у Моринготто. Изливая на него нежность и любовь, он возвращал его Майтимо.

А самым важным, самым целительным было то, что и Майтимо теперь мог действовать. Мог касаться Финдекано сам, гладить и целовать, и чувствовать отклик его тела и души. Это было непостижимо, и каждый раз сердце замирало. Его прикосновения могут дарить радость любимому, так легко, так верно, — и нужно было скорее учиться, скорее постигать этот новый, рождающийся между ними язык, скорее открывать губами и пальцами эти обширные неизведанные области бытия. И никакого места и времени для того, чтобы лежать и страдать, не оставалось.

Всё упорство, приобретённое за годы плена, Майтимо направил теперь на одну цель: вернуться. Потому что счастье, которое и вообразить прежде было невозможно, их с Финьо общее счастье, оказалось вдруг в руках, и никак нельзя было его выронить, поддавшись слабости, никак нельзя было позволить тому, тёмному, взять верх. Может быть, Финьо и всё равно, сколько у Майтимо рук и сколько шрамов, но того, у кого внутри Ангамандо, он не заслуживает.

И настоящим чудом было то, что у него получалось. Как будто, истративший все силы, досуха выжатый и почти мёртвый, он обнаружил, что у него в душе давным-давно есть колодец, прикрытый до поры. Колодец, о котором он не подозревал, но в котором многие годы копилась любовь, неприкосновенная в самые тяжкие и гнусные времена. И теперь Финьо снял крышку.

* * *

Сначала Майтимо с Финьо не думали о том, как выглядят со стороны, просто делали то, что было самым естественным, просто окунулись с головой в то, в чём так долго нуждались. Но они смутно чувствовали заботливую руку, оберегающую их покой и уединение. Конечно, в их комнату (их! их!) заходили и братья — не такие это были братья, чтобы их можно было удержать за закрытой дверью, да Майтимо такого и не хотел, — и целители, и другие эльдар, под тем или иным предлогом желавшие своими глазами посмотреть на чудо. Но всерьёз никто ничего не говорил и не спрашивал о том, что Финдекано поселился с Майтимо и спит с ним в одной постели. Может быть, это Кано убедительно настаивал на деликатности посетителей, а может быть, после самоотверженного подвига и невероятного спасения, все готовы были принимать как должное что угодно и от Майтимо, и от Финдекано.

Когда Майтимо только начал выходить из комнаты, кто-то сдвинул в общем зале топчан и кресло, и они, не сговариваясь, устроились там: Финдекано — в кресле с ногами, а Майтимо — полулёжа, на Финьо опираясь. Финьо обнимал его за плечи и, склоняясь, лбом касался макушки, а Майтимо — целовал ему руки. Так у эльдар обычно даже супруги себя не вели, разве что жених с невестой или молодожёны. Это было объявление, хотя сами Финьо с Майтимо не смогли бы пока облечь в слова, объявление чего.

И оно было воспринято. Морьо несколько раз заходил, хмурился и выходил, надеясь, должно быть, что при следующем появлении странное зрелище исчезнет. В конце концов с ним пришла жена, нахмурилась на него самого и выговорила Морьо за то, что он до сих пор не поставил мальчикам в комнату кровать пошире. Курво надолго уселся напротив, заложив ногу за ногу, и сверлил их возмущённым взглядом; под ним Майтимо особо нежно целовал пальцы Финьо и слышал, как тот беззвучно смеётся. Турко, забежав ненадолго, сам плюхнулся на топчан, щекотнул Майтимо рёбра, легонько щёлкнул Финьо по лбу, сказал, что они редкие дураки, и убежал. Близнецы, переглянувшись, сели на пол возле топчана с креслом и недвусмысленно подставили головы для поглаживаний, пока это не успел сделать Хуан — и, разумеется, их получили. Кано сидел в стороне и откровенно наслаждался представлением.

Курво наконец вынес вердикт:

— Сына я сюда не пущу!

После чего Тьелпэ, широкоплечий кузнец ростом давно выше Курво, конечно, заглянул в окно, озадаченно посмотрел на дядю с его кузеном, пожал плечами и приветливо помахал рукой.

С Домом Нолофинвэ оказалось сложнее. Финдекано, разумеется, посылал весточки своим. Один раз на северный берег съездил Кано, чтобы лично уверить Нолофинвэ, что его сына не похитили и что тот совершает благое дело, помогая исцелению больного. Однако в конце концов за братом приехала Ириссэ.

Встречали гостью всей семьёй. Майтимо с Финдекано заняли привычные уже кресло с топчаном, хотя Финьо наверняка хотелось встать и обнять сестру — но объявление есть объявление. Самым забавным было то, как Курво и Морьо тут же развернули строй и направили суровые взгляды и выразительно скрещённые руки на Ириссэ: «Только попробуй сказать что-то против!»

После взаимных приветствий, не обращая внимания на предложенный стул, Ириссэ некоторое время молча разглядывала картину.

— Я-то думала, что этот вопрос будет риторическим, но, похоже, он требует ответа… Ты собираешься возвращаться, Финдекано?

Майтимо знал, что ответ тут может быть только один, но всё равно замер. И Финьо заговорил не сразу.

— Да. Конечно. Я не оставлю своих.

Ириссэ тихо выдохнула.

— Когда же нам тебя ждать?

— Ещё не сейчас. Я пока слишком нужен Нельо. И… — Майтимо не видел лица Финьо, но знал, что оно осветилось улыбкой, — и я просто очень соскучился.

— Ну если соскучился… — сестра Финьо тоже невольно улыбнулась (похожие у них были улыбки!), потом встряхнулась, оглянулась на братьев Майтимо. — Да что у вас творится?!

— Я могу объяснить! — с готовностью вскочил Турко. — У нас здесь, прямо на наших глазах, рождаются новые представления о любви!

— И о свободе, — добавил Курво.

— И о счастье, — улыбнулся Кано.

— В общем, тут все сошли с ума, и мой братец — первый! — подвела итог Ириссэ. — Поеду-ка я назад, пока сама не заразилась.

Но, конечно, Финьо не дал сестре уехать сразу. Они долго ещё говорили наедине, потом к ним просочились Турко и Хуан, потом Кано настоял на ужине, потом случился небольшой дружеский скандал с Курво… Иными словами, на северный берег Ириссэ уехала только утром. Уехала их с Финьо союзницей.

Chapter Text

— Ну что, дорогие родственники, похоже, скоро мы с вами породнимся ещё раз! — раздался радостный голос Турко.

Они приехали все: Нолофинвэ, Иримэ, Турукано, Ириссэ. Разве что Итарильдэ не было. И дети Арафинвэ: Инголдо, Ангарато с Айканаро, Артанис. С другой стороны во встрече тоже хотели поучаствовать все, включая Тьелпэ и Хуана. Так что самая большая комната приозёрного дома сыновей Феанаро до краёв наполнилась звуком шагов, стуком выдвигаемых стульев, шорохом одежды и цоканьем когтей. И молчанием. Турко никто не ответил.

Финьо взялся за ручку двери, но Майтимо остановил его. Если перед важным делом можно заранее узнать, к чему быть готовым — этим стоит воспользоваться. А разговор предстоял важный. Пусть гости приехали ради них с Финьо, но отношения между всеми ними завязаны в такой плотный клубок, что пару ниток из него не вытащить. Может быть, говорить сегодня будут только о двоих влюблённых, но куда большее всё равно будет подразумеваться.

Финьо нахмурился, но кивнул и отпустил дверную ручку. Майтимо обнял его и приготовился слушать.

— Пожалуйста, располагайтесь, — Кано звучал дружелюбно, но сдержанно. — Тэльво, подай, пожалуйста, ещё стул. Дядя, прошу сюда, на эту сторону стола.

Наконец, шорохи почти стихли — все расселись.

— Мы здесь для того, чтобы прояснить положение и получить сведения из первых рук, — произнёс Нолофинвэ. Осторожно произнёс, будто воду ногой пробовал. Очень хорошо.

— Финдекано и Майтимо сейчас выйдут. Брат ещё не вполне восстановил силы, ему нужно время. Подождём немного.

— Как его здоровье?

— Неизмеримо лучше, чем можно было предположить по тому, в каком состоянии Финдекано его привёз.

— Я рад.

На этом за дверью замолчали. Майтимо представил, как они сидят все за столом, переглядываясь сердито, изумлённо, весело. Первое настолько обширное семейное собрание за страшно сказать сколько времени…

— Ладно, раз все молчат, я начну без всяких околичностей, — подал голос Турко. — Я что, один не понимаю, про какие такие любовь и брак может идти речь, если они оба мужчины и никак не смогут, собственно, соединиться?

Прямодушный Турко! Майтимо почувствовал, как Финьо беззвучно усмехнулся.

— Ну уж это мы обсуждать не будем, — бросил Кано. — Они без нас разберутся, что им делать в спальне.

Тьелкормо замолчал, но, к удивлению Майтимо, тему подхватил Турукано — и весьма мирно. Финдекано говорил, что хотя его брат особенно зол на сыновей Феанаро, для Майтимо он делает исключение, раз тот пытался помешать сожжению кораблей.

— Есть великое множество способов доставить друг другу радость помимо того, который им недоступен, — задумчиво произнёс Турукано. — Но достаточно ли их, чтобы считать брак заключённым? В случае мужчины и женщины нет нужды разбирать, но здесь… Вопрос требует прояснения. Я полагаю, ответ зависит от того, считаем ли мы сутью брака сам по себе телесный и душевный союз двоих или же только такой союз, который может привести к рождению детей.

У Турукано оставалась душа законника. Майтимо невольно улыбнулся.

— Ответ очевиден, друг мой. Ни цели, ни смысл брака не сводятся к одному лишь рождению детей. Иначе в брак не вступали бы айнур.

Это сказал Инголдо. На этих разговорах они и сошлись, хотя многие удивлялись дружбе таких непохожих сыновей Нолофинвэ и Арафинвэ…

Но на этом благость закончилась.

— А меня больше беспокоит не пол избранника Финьо, а то, чей он сын.

Это, разумеется, Артанис. Она особенно не любила отца.

— А чем это тебя, пигалица сопли…

— Морьо, сядь, — оборвал Кано.

— Дорогая родня, не начинайте, — подхватил Инголдо обманчиво мягко. Снова стало тихо.

— Меня устраивает, чей он сын. У меня есть сомнения касательно этого предполагаемого брака, но не в том их корень.

А это сказал Нолофинвэ. Просто и веско. Даже Финьо не знал, что на самом деле думает теперь его отец о Феанаро. Но сейчас дядя ясно дал понять, какой линии намерен держаться. Майтимо сжал объятия сильнее, и Финьо отозвался, повёл жадно плечами. Похоже, им очень повезло…

— Знаете, мы, может быть, тоже считаем, что Нельо мог выбрать кого-нибудь получше. Нет, не прерывайте меня! — Курво говорил напористо. — Подумайте вот о чём! Если учесть, откуда Финдекано добыл своего… возлюбленного… Сомневаюсь, что кто-то из здесь присутствующих, да вообще хоть кто-то, включая всех валар и Моринготто разом, может повлиять на их выбор.

— Да уж, думаю, их чувства прошли проверку, — рассмеялась Иримэ.

— От нас всё же зависит немало, — подал голос Кано. — Останемся ли мы для них близкими или отдалимся, будем ли поддержкой или препятствием, умножим их радость, радуясь с ними, или будем её гасить по мере сил. Для меня выбор очевиден.

— Из нас никто не хочет горя Финдекано. И Майтимо тоже, — при этих словах Майтимо ясно представил, как дядя обводит твёрдым взглядом своих. — Но мы готовы предостеречь их от поспешных решений, принятых под влиянием… бурных чувств. С учётом их положения, дело касается не только их двоих.

— Ну что до этого, — весело откликнулся Турко, — у нас в семье уже есть пример странного брака. На самом высоком уровне. Эти двое просто продолжают дедушкино дело.

— И в отличие от дедушкиного, этот брак никого не ущемляет, — не без яда вставил Морьо. — Например, никому не придётся навсегда оставаться в Мандосе ради него. Я думаю, это достижение для нашей семьи.

Кто-то издал смешок. Потом раздался голос Иримэ.

— Мы можем, конечно, шутить, но положение серьёзное. Самый важный вопрос, который возникнет у каждого, кто о них услышит, — не искажение ли это? Искажение любви и брака, заложенных в нас Единым. Искажение, которое они принесли из-под сени Тьмы.

— Любовь не может быть искажением, — сразу откликнулся Инголдо.

— Я и не считаю искажением их любовь. Любовь-дружбу, любовь-родство. Но насчёт телесной любви на ум приходят сомнения. Почему, если это в природе эльдар, раньше ни влюблённостей, ни браков между мужчинами или между женщинами не случалось?

— Я полагаю… — рассудительно начал Турукано.

— Пойдём же, а то они сейчас вообще всё без нас решат! — шепнул Финьо и толкнул дверь.

* * *

Они вошли, держась за руки. Все обернулись к ним. Даже, казалось бы, уже привычные братья Майтимо смотрели настороженно, только Кано приветливо улыбался. У Нолофинвэ было внимательное, сосредоточенное лицо, но не холодное, не отчуждённое. Очень хороший знак. Финьо тоже это заметил и на ходу чуть толкнул Майтимо плечом, ободряя.

— Как хорошо, что вы все приехали! — Финьо лучился радостью, будто вовсе не волновался о том, как их принимают. Сам Майтимо ограничился коротким «Очень рад», надеясь, что оно прозвучало достаточно гостеприимно. Во всяком случае, на их приветствия ответили.

Им с Финьо оставили два места во главе стола. Было узковато, но они всё равно сдвинули стулья ближе и сели, положив сомкнутые руки на стол. Майтимо подумал и правую, забинтованную, тоже положил на столешницу. Пусть привыкают. Пусть вспомнят, что они с Финьо, до всех серебряных и золотых, уже связаны одним  кольцом, железным.

— Дайте нам самим ответить, а то вы сейчас напридумываете, — принялся за объяснения Финдекано. — Моринготто тут ни при чём. Эти чувства, телесные чувства, которые не укладываются в дружбу, появились у нас задолго до того, как Мелькор стал ходить по Валинору. Хотя мы и не понимали их природы до последних дней. Может быть, эти чувства и ошибка, но она исходит не от него.

— А если от Единого, то это не ошибка. Он по-разному всех нас одарил, и не все дары мы можем постигнуть сразу, — отозвался Инголдо.

— Подождите решать за Единого, — нахмурился Нолофинвэ.

— Я тоже не понимаю, почему вы такие особенные. Ведь больше ни одного такого случая нет среди эльдар, — добавил Ангарато.

— Может быть, по эту сторону моря и найдутся, — ответил Майтимо.

— Да. Может быть, мы не особенные. Или хотя бы не единственные такие, — Финдекано крепче сжал руку Майтимо, но смотрел на Ангарато. — Понимаешь… Мы очень долго не догадывались, что с нами. Очень долго. Потому что даже подумать не могли, что можно так любить другого мужчину. Обманывали сами себя, не замечали того, что с девушкой заметили бы давно. Считали себя просто странными… Так может быть, есть ещё такие как мы? Пусть тогда он или она узнают, что так тоже может быть. Что это — не кажется. Что себе можно верить.

Нолофинвэ покачал головой.

— Прежде чем подавать пример, надо бы убедиться, что это хороший пример, а не дурной… Идёт ли речь о браке между вами?

Финдекано ответил без колебаний.

— Безусловно. Мы не торопимся и не собираемся делать ничего скоропалительного и необдуманного. Но наш союз именно такой. Мы уже считаем себя связанными так, что брак неизбежен.

— Мы не торопимся, но терять время больше не будем. Никто не знает, сколько его у нас есть на этих берегах, — добавил Майтимо.

Нолофинвэ в задумчивости откинулся на спинку стула. Артанис сверкнула глазами.

— Браков между мужчинами не бывает. Пусть странная любовь — но не брак же!

Рука Финдекано сжалась.

— Если мы испытываем чувства, при которых, будь мы мужчиной и женщиной, вступили бы в брак давным-давно — мы не видим причин, почему нам не вступить в него, будучи мужчинами.

— Вы кузены! — поддержал сестру Айканаро.

— Полукузены! — тут же поправил Турко.

— Не думаю, что в этом случае степень родства имеет хоть сколько-то значения, — вздохнул Нолофинвэ. — Финдекано, Майтимо… Не ошибаетесь ли вы? Не принимаете ли за эти необычные чувства нечто другое? То, что между вами есть теснейшая душевная связь — очевидно. Но точно ли она такой природы?

От голоса отца, обеспокоенного, но уважительного, Финдекано выдохнул и расслабился.

— В таком невозможно ошибиться, папа. Чувствуешь, как становится на место то, что было вывихнуто. Что душа целой становится.

— Я не хочу, чтобы ты оставался один, Финьо. Но я так боюсь, что эта дорога приведёт вас к беде.

— К какой беде?

— Если бы я знал.

Что на это было ответить? Беды их ждали наверняка. Только как объяснить, что пока они с Финдекано вместе, это их защищает, а не наоборот?..

Турукано сказал задумчиво:

— Об источнике этих бед мы можем порассуждать. Влечение тел и душ, которое отличает любовь, ведущую к браку, от всех иных видов любви, возникает за счёт различия между мужским и женским. Эта глубинная разница порождает притяжение, соединяющее супругов прочнейшими узами. Оно не может возникнуть между лицами одного пола, будь они эльдар или айнур. Это противоречит самой сути брака.

— Но оно, очевидно, возникло. У нас нет причин не верить Финдекано и Майтимо, которые утверждают, что переживают именно его, — подал голос Инголдо.

— Вижу этому два объяснения. Во-первых, они могут заблуждаться в силу неопытности, принимая за телесное влечение некие другие чувства. Дружескую любовь столь глубокую,  что кажется, будто не хватает обычной нежности, чтобы выразить её.

Финдекано сердито фыркнул.

— Поверь, Турукано, речь о таких формах влечения, которые никак не могут быть дружеской нежностью. Совершенно недвусмысленных формах. Мы не мальчики, чтобы перепутать.

— Тогда у меня остаётся только второе объяснение. Естественное влечение, которое должно было бы возникнуть к женщине, в вас искажено. Если вещи, настолько основополагающие, как притяжение мужского и женского, нарушаются… это рука Мелькора. Его мелодия.

Эти слова все выслушали с мрачностью. Тьелкормо, всё наливавшийся краской, пока Турукано говорил, вскочил.

— Как ты смеешь…

— Турко, замолчи и сядь! — оборвал Майтимо, — Турукано говорит важные вещи.

— Важные? Да он…

— Важные. Разумеется, мы с Финьо не расстанемся, признает ли почтенное собрание наши чувства искажением или нет, — тут Финьо едва слышно фыркнул смешливо, и Майтимо в очередной раз сжал его ладонь. — Но нам важно знать, к какому мнению могут прийти эльдар, потому что мы собираемся жить среди них, а не бродить вдвоём по лесам, как бы нам ни хотелось.

Турко сел, возмущённо грохнув стулом. Турукано медленно кивнул Майтимо и добавил:

— Я рад был бы ошибиться. Я хочу счастья своему брату, как и все мы. Но здравый смысл определяет выводы.

— Разреши, Турукано, я поделюсь своими выводами, — заговорил Кано. —  Я тоже размышлял об искажении. И вот что выходит. Допустим, что телесное влечение в наших братьях действительно искажено, потому что искажена сама Арда. Но тогда перед нами тот случай, когда козни врага оборачиваются против его же замыслов.

Кано остановился, прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Все слушали его не шевелясь.

— Я верю, что Финдекано пошёл бы за Майтимо и из одной только дружбы, из отваги и благородства, и из желания исцелить вражду между нами. Но он спас его дважды. Не только освободил его тело, но и исцелил его душу. Мне страшно думать, в каком состоянии после всего пережитого должен был пребывать Майтимо, если бы не это внезапно открывшееся им счастье. Их любовь, исходящая от Эру, преобразила влечение, быть может, искажённое, в связь, которая удержала Майтимо по эту сторону рассудка. Иначе любимейший пленник Моринготто до сих пор пребывал бы телом на грани смерти, а душой — в его подземельях.  Так что если это и искажение, Моринготто с ним просчитался.

— Просчитался, как и с любым другим, — звонкий голос Инголдо сменил Кано. — Помните Айнулиндалэ? «Ты, Мелькор, увидишь, что невозможно сыграть тему, которая не брала бы начала во мне, и никто не властен менять музыку вопреки мне. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется моим же орудием в созидании сущностей ещё более удивительных, о каких он сам и не мыслил».

Эти слова все некоторое время обдумывали в молчании. Затем Турукано покачал головой и улыбнулся.

— У Инголдо всегда находятся неотразимые цитаты.

Тут наконец заговорила Ириссэ.

— А я вообще не верю ни в какое искажение! Мы без всяких искажений, изначально, созданы разными. Кому-то одни нравятся, кому-то другие. Темноволосые и светленькие, смуглые и бледные, тонкие и мощные. Мы ведь все разные. Это не от Моринготто, а от Единого.

Турко тут же поддержал подругу:

— Точно! Смотришь иной раз на какого-нибудь из эльдар и думаешь: вот не повезло-то таким уродиться, да ни одна девушка в жизни на него и не поглядит. А потом глазом моргнуть не успеешь, а у него уже прехорошенькая жена и трое детишек. Как, почему? Загадка!

Растерянное возмущение Турко было таким неподдельным, что все невольно заулыбались. Не смущаясь, Турко продолжил:

— И если уж где и искать искажение, то вот в таких случаях. А что кто-то в нашего Нельо влюбился — так это не искажение, а самый естественный порядок вещей!

— В конце концов, если кто-то сомневается в природе нашей любви, — Финьо обвёл всех смеющимися глазами, — может быть, нам с Нельо начать целоваться прямо здесь, а уважаемые знатоки оценят, достаточно ли страстно у нас выходит?

— Нет!

— Нет!

— Да!

— Амбаруссар, ещё одна шуточка, и вы отправитесь за дверь!

И после этого в комнате, наконец, стало легче дышать.

* * *

— Что ж, полагаю, на этом мы можем закончить разговор о предположительном искажении, — подвёл итог Нолофинвэ. — Никому из нас не проникнуть разумом в эти материи, и мы должны действовать, исходя из доступного нам здравого смысла и представления о благе.

— То есть играем свадьбу, папа? — заулыбалась Ириссэ.

— Подожди! Мы обсудили ещё не всё важное, — Нолофинвэ помолчал, потом продолжил: — Айнур — это айнур, но для нас, воплощённых, дети — это огромная и очень важная часть жизни. Финдекано, Майтимо, признавая свой союз нерушимым, как брак, вы оба лишаете себя возможности когда-нибудь жениться и стать отцами. Это очень большая потеря, на которую вы себя обрекаете.

Финдекано посмотрел на отца исподлобья.

— Вспомни, папа, сколько веков я холост. Ты думаешь, если бы я мог и хотел полюбить какую-нибудь женщину и породить с ней детей, я бы ещё этого не сделал?

— А в моей жизни детей хватало и без того!.. Я имею в виду, что мы с Финдекано оба — старшие братья, и нельзя сказать, что мы совсем уж были непричастны этой важной и, кхм, прекрасной грани жизни.

Со стороны младших раздались смешки, лишь немного смущённые. Но Нолофинвэ продолжал смотреть настойчиво.

— Это несерьёзные ответы. А вопрос серьёзный.

— Позволь, я отвечу всерьёз, Ноло, — сказал Кано. — Вы ведь понимаете, что сейчас ни жена, ни дети вовсе не означают вечной радости. Или того, что, когда придёт время, рядом будет тот, кому можно передать знамя. Счастье, которое в Валиноре мы считали бы удручающе неполным, здесь становится драгоценностью, доступной не всем. Нам нужно учиться делать поправку на нынешние времена.

Нолофинвэ опустил глаза. Майтимо захотелось протянуть к Кано руку, но он сидел слишком далеко.

— Если уж делать поправку на нынешние времена, разумнее не связывать себя, — жёстко выдохнул Айканаро.

— Нет. Макалаурэ прав, — сказал Турукано. — Нам нужно учиться ценить временное или неполное. Если мы пришли сюда жить, а не умирать.

— Хорошо, — Нолофинвэ решительно сцепил руки. — Вот что волнует меня ещё. Брак, в отличие от дружбы, предполагает совместную жизнь. Но очевидно, что наше теперешнее положение здесь продлится недолго, и мы расселимся вскоре по Белерианду. Кто же из вас собирается оставить своих? Ты, Финдекано, мой наследник и первый помощник? Или ты, Майтимо, глава своего Дома? Я с готов принять тебя, но отпустить Финдекано мне будет… тяжело.

— Принять Майтимо?!

— Мы никуда Майтимо не отпустим! Хватит!

— Речи быть не может!

— Это мы примем Финдекано! И ему у нас отлично будет житься!

Майтимо даже не пытался разобрать, кто из братьев что выкрикнул.

— Ну уж нет! Мы Финьо не отдадим! Это вообще нечестно, вас больше! — с той стороны возмутилась Ириссэ. Турукано промолчал, но посмотрел так выразительно, что сразу вспомнилось: его благосклонность распространяется только на Майтимо.

— Тихо, тихо! Никто никого не бросит, — Финдекано поднял свободную руку. — Мы об этом думали и решили, что останемся каждый на своём месте. До тех пор, пока война не кончится. Будем навещать друг друга.

Нолофинвэ кивнул сдержанно, но всё-таки было заметно его облегчение.

— Это мудро. Хотя мне жаль, что вам приходится жертвовать самой счастливой порой.

— Мы же ещё не сейчас разъезжаемся по разным концам Белерианда. Да и не такой уж он и большой, этот Белерианд! — Финьо задорно тряхнул головой.

— Что же, осталось только дату помолвки назначить? — улыбнулась Иримэ.

Курво открыл было рот, но Тьелпэ не дал ему сказать:

— Нет, папа, кольца для них сделаю я!

И Курво тоже только улыбнулся в ладонь.

— Нужно продумать, как должен измениться порядок празднования в связи с тем, что у нас два жениха, — задумался Турукано. Майтимо уже приготовился останавливать поток идей, которые сейчас обрушат на него братцы…

— Остался ещё один важный вопрос.

Артанис! Она не собиралась сдаваться.

— Какой же? — спросил Нолофинвэ.

— Может ли принести брачные обеты тот, кто уже связан Клятвой?

В комнате снова стало тихо.

— Разумеется, может, — ответил Кано после небольшой паузы. — Если состоя в браке, можно принести Клятву, то можно и вступить в брак, будучи ею связанным. Эти обязательства не противоречат друг другу.

— Но что будет, если Финдекано или кто-то из его народа подпадут под действие Клятвы?

Финдекано даже выпустил ладонь Майтимо, чтобы всплеснуть руками.

— Нэрвен, ты в своём уме? Если уж из-за каких-то превратностей войны у меня в руках вдруг окажутся сильмариллы, я их немедленно отдам Майтимо! А вы разве нет?!

— Никому из нас чужие камни не нужны, — Артанис гневно сжала губы. — Но ты не понимаешь, Финьо, что это за Клятва!

— Постой, сестра. Позволь объяснить мне, — Инголдо вздохнул. — В словах Нэрвен больше смысла, чем тебе сейчас кажется, Финьо. У любой клятвы есть изнанка. Я верю словам Мандоса о том, что та Клятва будет предавать тех, кто её принес. Извернётся так, как вы, Майтимо, не ожидаете, и ударит по вам. Вы должны подумать о том, как уберечь Финдекано.

— Финдекано не будет связан с Клятвой, насколько это вообще возможно, связавшись со мной, — сказал Майтимо поспешно.

— А это хоть сколько-то возможно? Финьо, понимаешь ли ты, что заключив брак с сыном Феанаро, сам становишься причастен Клятве? Опрометчивой и тёмной Клятве.

Финьо громко фыркнул.

— Мы все уже поступили опрометчиво, пойдя вперед вопреки словам Мандоса. А что касается Клятвы — разве она что-то меняет? Против Моринготто я буду сражаться в любом случае, что бы там ни было с сильмариллами! Он и без того причинил нам достаточно зла!

— Разве ты не видишь, что всё куда сложнее! — Ангарато сердитым жестом остановил старшего брата, собиравшегося ответить. — Нет нужды строить предположения о том, куда может завести Клятва. Твоё положение, Финьо, и без того будет… крайне уязвимым. Мы с сыновьями Феанаро принадлежим теперь к разным народам. К народам, между которыми тлеет вражда.  Я, может быть, поверю, что никто из присутствующих сейчас не желает войны с нами. Мы хорошо вместе погуляем на свадьбе. Но в будущем разве кто-то может исключить новую войну с народом Феанаро? Клятва или нет будет её причиной. И что тогда, Финдекано?

Финдекано молчал. Как давно им обоим знаком этот вопрос! Майтимо сжал его запястье изо всех сил и не успел ответить — Курво опередил:

— Никто из присутствующих не будет развязывать войну с вами, даже если бы кому-то хотелось. Мы все слишком хорошо помним, кто наш общий враг!

— В Лосгаре вы тоже помнили?

— Хватит.

— Довольно.

Майтимо с Нолофинвэ сказали это одновременно. Встретились глазами.

Что ж, Нолофинвэ прошёл сегодня проверку.

— Я знаю, как уберечь Финьо от этого, — Майтимо больше не пытался смягчить голос. — Финьо и всех остальных. Нолдор по эту сторону моря должны остаться одним народом. Я намерен говорить об этом с тобою, Нолофинвэ, когда все, наконец, закончат обсуждать наши с Финдекано любовные дела.

Нолофинвэ поднял брови. Инголдо задумчиво сказал:

— Я не представляю условий, на которых это возможно.

— Условия поменялись. Финдекано их поменял.

— Но ты же не рассчитываешь, что… — Кано оборвал себя, поняв, что Майтимо имеет в виду.

— Рассчитываю. Я буду говорить с Нолофинвэ.

Нолофинвэ задумчиво кивнул. Он тоже понял.

— Ну и ну, — Курво мрачно усмехнулся. – Похоже, нас ждут куда более невероятные новости, чем помолвка двух мужчин!

Chapter Text

Финдекано после того большого семейного совета возвратился с родными на свой берег — слишком много дел его там ждало. А Майтимо — здесь. И увидеться толком (то есть наедине, в комнате с кроватью и без угрозы в любое мгновение быть куда-нибудь вызванными) им довелось только после помолвки. С ней, впрочем, тянуть не стали, отпраздновали в тот же день, когда Нолофинвэ принял венец верховного короля нолдор Белерианда. Кое-кто из братьев ворчал, что помолвку Майтимо не хотелось бы омрачать такой вопиющей несправедливостью, но им пришлось смириться.

Эльдар северного лагеря, до сих пор не видавшие Финьо с Майтимо вместе и обходившиеся слухами, кажется, до последнего ждали, что вести о помолвке их принца окажутся шуткой. Эльдар с южного берега, ещё со времён памятного кресла и топчана привыкшие к необычной паре, с превосходством посматривали на изумлённых соседей, но охотно делились подробностями (Майтимо надеялся, что не слишком выдуманными). Да, свой вклад в сближение Домов они с Финьо уже внесли, хотя бы дав такой роскошный повод для сплетен.

И вот после обоюдных слов примирения, после возложения венца, взаимных присяг и всенародного исполнения старого королевского гимна, после первой речи нового короля о неисповедимых помыслах Илуватара и о том, как трудами рук и душ спрядаются новые нити, чтобы вернуть единство дому Финвэ и всему народу нолдор, после обмена дивными серебряными кольцами (как Майтимо только не уронил своё от волнения!), после красивой и трогательной музыки Кано, после изобильного осеннего угощения и долгих танцев на лугу, после нескольких вовремя погашенных ссор, после торопливых поцелуев за поленницей, подготовленной для большого костра, после неиссякаемого потока поздравлений, искренних и изумлённых, после слабого яблочного вина, весёлых песен и  пьянящей вечерней прохлады, от которой Финьо прятал руки у Майтимо в карманах — после всего этого они наконец остались одни в своей комнате.

И рухнули на кровать без сил.

— Надо раздеться… или разуться хотя бы, — лениво пробормотал Финьо.

— Надо, — согласился Майтимо и нащупал руку Финьо с кольцом. Оно было на месте. Всегда там теперь будет — пока Майтимо  не сменит его на золотое.

А раз нащупал — нужно было и поцеловать. На то, чтобы выполнить эту обязанность, силы почему-то тут же нашлись — в отличие от того, чтобы снять сапоги. Майтимо поднёс руку Финьо к губам и поцеловал нежно каждый палец, глядя на его лицо: вот дрогнули сомкнутые веки, изогнулись в улыбке губы, и усталость сошла, будто и не было.

— А знаешь, — Финьо открыл глаза и приподнялся на локте, — а знаешь, Турко меня расспрашивал о том, как я понял, что люблю мужчину. Ты продолжай, не отвлекайся! Он, видишь ли, размышляет, не потому ли до сих пор не нашёл девушки, достойной себя, что искал не на той половине.

— И что ты ему ответил? — Майтимо всё-таки пришлось оторваться от запястья Финьо.

— Сказал, что и думать не о чем, он, без сомнения, влюблён в мужчину. Но чтобы его увидеть, Турко нужно зеркало!

— Не бережёшь ты своих деверей! — рассмеялся Майтимо.

— А у меня такие девери, что палкой не перешибёшь! Люблю и горжусь!

И пока Майтимо думал над ответом, Финьо, хитрец, сам поднёс к губам руку Майтимо. И медленно, обжигая дыханием, провернул языком кольцо на пальце.

— Ох!..

— Что?

Какие же он умеет делать невинные глаза! Но губы всё выдают! Эти губы, от которых не оторваться…

Но рано или поздно оторваться всё-таки пришлось. Финьо уставился на Майтимо блестящими глазами.

— Вот значит как, Маэдрос Феанарион?

— Именно так, Фингон Отважный. И вот что. Сначала ты выслушаешь то, что я тебе скажу.

— Только скажешь? — улыбка вовсю заплясала на губах, а рука уже метнулась к пуговицам Майтимо. Пришлось тянуться за ней губами и перехватывать поцелуем — эта была ещё не целованная.

— Какой же ты нетерпеливый, Финьо!

— Какой есть! Что же ты хочешь сказать?

Майтимо собрался с мыслями.

— Как-то выходит, что в истории нашей любви действуешь всегда ты, Финьо, а я только стою в стороне… вишу или лежу. Даже если не брать в расчёт все эти спасения меня тобой…

— Все эти давно наскучившие уже спасения тебя мной… Мне тоже надоело! — Финьо дунул ему в лицо, сдувая растрепавшиеся пряди, и у Майтимо закружилась голова от его дыхания. Но он всё-таки скажет, что намеревался.

— Ты первый понял, что с нами происходит. Ты первый сказал об этом. Ты первый меня поцеловал. Да ты даже свою записку на том празднике тысячу лет назад первым написал!

Финьо поглядел озадаченно, даже нос почесал, а потом рассмеялся.

— Вообще-то нет!

— Как это — нет? Я же тогда всё смотрел, как ты пишешь, а потом только сам написал.

— Насчёт поцелуя — нет! Это ты меня поцеловал первым! Только, похоже, так и не вспомнил!

— Я? Когда?!

— Ты! На орле! Я тебя держу там едва живого, гадаю, что со мной сделают твои добрые братцы, если я привезу твоё тело, мною же и убитое — и вдруг ты оборачиваешься и целуешь меня прямо в губы!

Майтимо откинулся на подушку.

— Ты это выдумал… Как бы я смог?

— Ну, по правде говоря, это был не самый жаркий и страстный поцелуй, и не самый долгий, признаю. Но потом ты наверстал!

И Финьо тут же воспользовался слабостью Майтимо: склонился над ним и собрался поцеловать. Пришлось перекатиться вместе с ним по кровати. Чёрная косичка оказалась прижата локтем, отчего Финьо вынужден был смотреть искоса. Но недовольным он не выглядел.

— Вообще-то, Нельо, я ведь думал, что я один такой, а ты ничего такого не чувствуешь, только дружбу. И ни в чём бы я тебе не признался без этого поцелуя. Не такой уж я отважный.

— Что ж… Значит, хоть что-то за мной уже числится и мне будет проще сравнять счёт.

— Попробуй! — лицо Финьо заискрилось озорным предвкушением. Майтимо прижмурился от удовольствия.

— Пора вспомнить, Финдекано, кто из нас главный искатель тайных жил и скрытых месторождений, а кто только помощник рудоведа. Сегодня — я буду искать. Изучать. Изведывать. Тебя.

Глаза Финьо потемнели. Он облизнул губы, прежде чем улыбнуться:

— Я перед тобой. И ты знаешь пока только малую долю моих впадин и возвышенностей, ущелий и утёсов.

Майтимо распустил ворот рубашки Финьо — тот ведь специально сделал узел, за который легко потянуть? Финьо расстегнул свой пояс, а потом выгнулся и поднял руки, облегчая Майтимо задачу.

— Под чехлом осадочных пород могут скрываться такие богатые залежи… — рубашка полетела в сторону. — Ох, до чего же ты красивый, Финьо!

Финьо распластался, заложив руки за голову. Губы, похожие на лёгкий лук, изгибались, дразня.

— Где же ты собираешься сегодня искать тайные жилы, рудознатец?

Можно касаться Финьо, где хочется и как хочется. Гладкой горячей кожи, волос, неснятой ещё одежды.

— Здесь… и здесь… и здесь…

Слышать, как сбивается его дыхание, чувствовать, как он вздрагивает, и замирает, и тянется за рукой.

— Ох, да ты уже нашёл!.. Вернись туда! Но тут тоже… жила! И тут! Да тебе и дюжины рук не хватило бы! Ох!..

Как же долго они ждали.

— Не спеши, Финьо. Мы не торопимся. Я намерен исследовать всё.