Work Text:
Всё началось с браслетов.
Хотя вернее будет сказать, что история своё начало берёт еще со времён их стажировок. Когда привыкать к окружению становилось сложнейшим испытанием, их отношения казались скорее деловыми. Сейчас, после стольких насыщенных месяцев, всякое стеснение стерто мицеляркой и смыто литрами воды.
Хёнджин посчитал обязанным поделиться своим новым хобби и Минхо благоразумно решил поддержать его в начинаниях, шутливо требуя несколько коллекций эксклюзивных браслетов. Ему не то чтобы сильно хотелось таскаться с цветными побрякушками – было достаточно одного внимания и уделённого времени именно для его украшения. В какой-то момент Минхо и вправду возжелал заполучить что-то собственноручно сделанное Хёнджином.
– Ты когда мне браслет сделаешь? – однажды спрашивает Минхо, оставшись вдвоем за кухонным столом.
Хёнджин вопросительно поднимает брови.
– Ты разве просил?
– Ты Чанбину сделал, когда тот даже не просил, – Минхо встает с места, собираясь убрать посуду. – Но до меня - твоего верного фаната, не додумался. Мне обидно вообще-то.
Минхо хочется надеяться, что Хёнджин не расслышал в его голосе какой-либо наезд или упрёк, потому что он ни коим образом на него не злился, хотел лишь подразнить, но всё-таки добиться своего подарка. Он точно не ревновал.
Хёнджин ниже наклонился к своей тарелке, будто искал ложкой какое-то оправдание в своем завтраке.
– Ну… Бинни-хён оплатил полностью наш ужин, вот я и подумал таким образом отблагодарить.
Минхо останавливает себя от того, чтобы сказать, что он как бы тоже не единожды угощал и покупал сладости для него, потому что действительно хотел порадовать. Ну а Чанбин, кажется, ведет нечестную игру.
– Тем более, что плетением я начал заниматься недавно. Считай, что это бета-версия, – тем временем продолжает Хёнджин, неловко улыбаясь.
– Тогда непременно жду официального релиза.
На место Хатико встал Минхо и терпеливо ждал. Неделю. Месяц. А Хёнджин так и не подошёл. Ни за тем, чтобы взять мерку, ни отдать браслет. В то время как Чанбин уже во всю хвастался чуть ли не каждому незнакомцу на улице.
Казалось, что младший наслаждается его стенаниями и мстит за салфетки во рту – через несколько дней плетенное украшение поблескивает на руке Чонина, а затем – у Феликса. В том, что это работа Хвана, а не готовый из магазина, нет ни грамма сомнений: цвет и форма бисера не отличаются друг от друга.
– Не заставляй меня пускать в дело салфетку, чтобы ты сделал наконец мой браслет, – шепнул Минхо, отхлёбывая пиво. Хёнджин подавился своим.
– Почему ты так одержим этим украшением? – младший безотрывно следил за пачкой салфеток на столе, будто они сейчас телепортируются в руки Минхо, а далее – в его рот.
– Потому что оно от тебя, а ты - один из самых близких людей для меня.
Алкоголь на девяносто девять процентов посодействовал затуманиванию мозга и покраснению щек у обоих, зато всякая скованность и неловкость отодвигается на второй план.
– Бусины закончились, заказал новые, – Хёнджин удобно устраивается на диване, чтобы Минхо было комфортно лежать головой на коленях. – Там они красивые, еще переливаются на свету, и к комплекту добавил фигурки цветов. На Рождество подарю.
Мягкий свет от плазмы отсвечивался на умиротворенном лице старшего и Хёнджин, совсем не смущаясь, гладит и смотрит как на сотворенную им картину. «Красивый» – этого слова недостаточно, чтобы вместить все существующие прилагательные для его описания, и недостаточно, чтобы поделиться ощущениями от его присутствия рядом.
Минхо не осмелился открыть глаза, ссылаясь на то, что не хочет нарушать эту идиллию – на фоне воркует телевизор, который был единственным источником света в темной гостиной, захмелевший Хёнджин водит пальцами по его лицу, иногда смещая их на отросшие волосы, а он сам лежит на удобных бёдрах, почти сопя.
– Встретим Рождество вместе?
– Это такой способ отблагодарить?
Минхо улыбнулся, когда услышал в голосе Хвана игривые нотки.
– Нет, я просто хочу провести с тобой время.
– Ты же можешь в любой момент позвать к себе, – озадаченно сказал Хёнджин.
– Праздник всё равно ощущается по–другому.
– Я буду рядом.
Минхо устремил на него взгляд, от которого у Хёнджина закружилась голова – нежный, доверительный, с искоркой обожания. Младший тянет руки положить на щеки, будто смакуя, пройтись по глянцевой коже, и, не пряча глаза от его усталого, но пристального взгляда, смотрит как на что-то сокровенное, на что-то бесценное и завораживающее. Под сиреневыми мазками света от сменившегося на экране кадра, Минхо похож на северное сияние – Хёнджину еще не удалось увидеть его вживую, но он уверен, что оно – захватывающе волшебное.
Минхо облизывает губы, ожидая чего-то конкретного от этой атмосферы, которая незаметно сплелось в интимный клубок, и нетерпеливо пробегает глазами по чужим губам, точно намекая. Хёнджин не глуп и не наивен, однако торопиться не хочет. Такой момент, медленно стекающим мёдом по стенам, хочется полакомиться, испить неспешными глотками, испробовать. Рука продолжает свои действия, касаниями перьев продвигается дальше на подбородок и шею, задерживаясь на маленьких родинках, а старший, не прерывая зрительный контакт, мыслями следует за его прикосновениями, прислушиваясь к замедленным ударам своего сердца.
Минхо ослепляют звёздочки в глазах напротив, прежде чем губы смыкаются в одно целое. Они не двигаются, будто уснули в таком положении: Хёнджин, склонившись над Минхо, и Минхо, оставляя ладонь поверх младшего. Их губы как пазл или лего, идеально сошлись по контуру и будто сломаются, если их сдвинуть. Хёнджин резко выдыхает и Минхо пользуется шансом – подцепляет уголок губы зубами и тянет, пока младший не начинает шипеть.
– Больно же, хён…, – и под разочарованный взгляд старшего отодвигается. Похоже с ним хотели поиграть.
– Тогда целуй так, как тебе хочется, – Минхо подрывается с места и присаживается к нему впритык, чтобы наверняка не вздумал сбежать.
Они оба пьяны. Не соображают, не ведают, что творят наедине в темной гостиной на общем диване, но целоваться, не заботясь ни о чем и ни о ком, приятно и до покалывания чувственно. Утром возможно они забудут или сделают вид, что всего этого не было никогда, и момент канет в Лету между ними, но сохранится у каждого под крепким замком. Эти мысли беспокоят обоих, потому целуются как в последний раз и, оправдывая друг друга выпитым алкоголем, жмутся теснее.
Следующим днем об этом никто не вспоминает, будто уснули на одном диване от скучного фильма. Минхо старается не думать о том, что зловеще подглядывающее из-под футболки пятнышко на шее Хёнджина – его рук дело, просто комаров в последнее время завелось много. Похоже, что Хёнджин тоже особо этим не озабочен. Он обычно тот, кто всё превращает в проблему мирового масштаба, загоняется и не выходит на связь, чтобы таким образом обозначить свою позицию. Однако на его улыбающемся лице не было ни малейшего намёка, либо он умело притворяется несведущим дураком. Минхо не отстает в принципе тоже.
– Проведём Рождество вместе?
Хёнджин замирает с поднесенной ко рту ложкой, приковывая недоуменный взгляд к собеседнику.
– Что?
– Встретим праздники вместе? – уже более нервно спрашивает Минхо, дёргая плечом. Пусть только уши не сдадут его с потрохами.
– Я же вчера вечером ответил.
– Я не помню, что было вчера.
Минхо жалеет, что поднял голову вообще. Лицо Хёнджина перекосилось, будто он только что проглотил килограмм лимонов. Он выглядел до ужаса задетым и потерянным. От его веселости и легкости не остаётся ни следа.
– Совсем ничего?
Он уверен, что стыд и вина осядут на плечи неподъемным грузом, но всё равно утвердительно кивает, не смея взглянуть в его зрачки. На сегодня он ставит много ограничений для своих мыслей и глупых догадок – что младшего так обидело? Обидело настолько, что Хёнджин, который любит поболтать за чашечкой чая и смеяться, жалуясь на то, что опаздывает, сейчас впихивает завтрак слишком быстро и скрывается за дверью ванной.
Ситуация кажется Минхо каким-то розыгрышем. Сейчас Хёнджин взорвется смехом, снимая на камеру. Но настоящую обиду он осознает днём позже, когда браслет, который он выпрашивал и который ему хотели отдать в качестве подарка на Рождество, приносит Чан завернутым в крафтовую бумагу и отдает со словами: «Хёнджини попросил передать и сказал, что занят». Не так, вообще не так он хотел получить подарок, потому что, хоть бисеринки и собраны лично Хёнджином, увидеть реакцию на его реакцию было куда интереснее и приятнее. Минхо испытывал дичайший восторг и трепет от его смущенного лица, когда глаза приобретали форму полумесяцев, когда губы растягивались до ушей, а он сам начинал оттягивать рукава свитера, чтобы унять своё смущение. Прелестно! Но сейчас, держа в руке бесчувственный кусок бумаги, Минхо перестаёт видеть красочность украшения, будто с отсутствием его творца оно истратило цвета.
Минхо верен себе и браслету.
Он носит его также, как носит в голове четкий план действий, чтобы вернуть расположение Хёнджина. Из-за плотного расписания вплоть до Нового года не было возможности урвать время для разговора и приходилось сдерживать себя от зудящего желания заключить Хёнджина в крепкие объятия, которых тот наоборот избегал и прятался за широкой спиной Чана. Нет сомнений, что Хван заметил, не мог не заметить, когда демонстративно двигали рукой во время тренировок, поправляли рукава на фотосессии, расчесывали волосы назад, стоило им пересечься взглядами.
Минхо хотя бы удостоверился, что не единственный измученный.
Время без тормозов катится вперед, пока календарные листы не показывают заветное число. Минхо ничего не планировал на этот день, даже с учетом того, что Хёнджин не появится перед его дверью. Родители уехали к бабушке, общежитие вдруг оказалось просторным и жутко тихим с отсутствием мемберов. Новый год, как и любые другие праздники, потерял какую-либо значимость. Со сменой дат и осознанием своей ничтожности в потоке жизни, хандра стремительнее пробиралась в его тело, пока не потухнут догорающие огни гирлянд.
– Я очень надеюсь, что нарушил твое удовольствие побыть в одиночестве, – хмыкает Хёнджин, разложив на чайном столе принесенную собой провизию.
Если бы Минхо знал, что после посещения уборной в квартире появится Хёнджин, то сделал бы это еще ранним утром, когда все разъехались по домам.
– Ты разве не поехал к родным?
– Всё-таки ты не рад меня видеть, – смеётся он и подходит, чтобы обнять. – С Новым годом?
Скучал – это то слово, которое Минхо выражает своими объятиями. Удушающими, ломающими кости, впечатывающими тело к телу, но всё равно тёплыми и защищающими. Над ухом слышится ответное поздравление, и оба словно забывают о том, что их держало на дистанции. Новый год – новое начало?
И вправду, праздник совсем не ощущается как что-то радостное и значимое. Ну поменялась циферка с одной на другую – это ли повод делать из этого такое грандиозное событие? Разве что праздновать свое старение. Минхо, хоть и не разделял чувства восьми миллиардов людей, радовался моменту уединения с Хёнджином, выпивая пиво за одним столом. По ту сторону стены снежинки, мерцая звездочками, вальсировали на морозному ветру и разбивались об окно, чтобы напомнить о том самом вечере, когда он вместе встречали первый снег: Хёнджин по-детски дергал за рукава куртки Минхо и показывал кристаллики на своей шерстяной перчатке, а потом, как в замедленном режиме в фильме, кружился, расставив руки будто бы для объятий с небом, и смеялся-смеялся. Это их маленькая традиция, которую они соблюдают уже третий год, и которую Минхо готов повторять, пока ноги не откажут – даже так найдет возможность видеть его счастливое лицо. Сидя здесь, на натертом кожаном стульчике, Минхо наблюдал за сменяющимися эмоциями, за смеющимися глазами Хёнджина, который рассказывал о своем маленьком приключении в метро. Он давно потерял нить разговора – слушать насыщенный красками голос подобно игре на пианино.
– Мы только вдвоём сейчас, как в тот вечер, – будто бы невзначай говорит Минхо, откладывая банку пива в сторону.
– И точно также выпивали, – легкая улыбка трогает его губы.
– Мне бы хотелось повторить.
– Тогда придётся идти к нам в общежитие, но это далеко и надолго, а я, кажется, уже засыпаю.
– Я не про это, – неоднозначно тянет Минхо и откидывается на спинку стула, окончательно расслабляясь.
– Хочешь фильм включить? – Хёнджин, почти задремавший до этого, с энтузиазмом вскакивает с места. – Как раз хотел кое-какой фильм глянуть с тобой.
– Я про поцелуй.
Если они не в каком-либо фильме, где музыка стихает и слышится громкое биение сердца, то Хёнджин предпочёл бы оставаться за экраном, чтобы была привилегия перемотать этот момент. Замерев статуей посреди кухни, у него есть только два варианта. Быть в постоянных бегах, как преступник – это как кинуть нож в небо и ждать, когда он упадет тебе в голову.
– Ты… Помнишь?
– Я всё помнил.
Хёнджин оторопел. Он сердито повернулся в его сторону и приоткрыл рот, но Минхо добавил мгновенно:
– Я хотел избежать неловкости между нами и первым сделал шаг. Думал, что тебе станет легче, если притворюсь, будто ничего не знаю. Но был неправ, – Минхо теперь посмотрел по-иному. – Тебя ведь задело?
Хёнджин сокрушенно упал обратно на стул.
– Я воспринимал всё это по-настоящему.
– То есть ты этого хотел?
Ответ был на поверхности; Хёнджин молчал, закрывая лицо ладонями. Вопрос кажется даже каким-то риторическим. Минхо задал его чисто для собственного убеждения, которого, наверное, подсознательно избегал.
Как и прежде, алкоголь сидел между ними мнимой судьей, готовый вынести окончательный вердикт – снова обвинить его или тихо-мирно признаться.
– А что сейчас хочешь?
Минхо всё также сидит неподвижно, нисколько не меняясь в лице – будто воск застыл на нём. Хёнджин же вдруг фыркает:
– Я хочу, чтобы Новый год наступил поскорее, чтобы пойти в кроватку и отоспаться.
Их смех разрывает тяжелую неловкость зависшую в пряном воздухе. Они снова чокаются банкой, снова разговор становится непринужденным, будто между очень старыми друзьями. Друзьями, в том-то и дело, не хотелось быть обоим – статус, который служил для них всего лишь страховкой, защитным костюмом. Сложный сердечно-чувственно-химический процесс горения, исходящего изнутри, сжигал и этот костюм. И сейчас такой правильный момент поддаться, позволить этому огню захватить пространство между ними.
Парни перемещаются на балкон, слегка заснеженный с холодным полом, и, кутаясь в шерстяные свитера, становятся бок о бок – так теплее. Непрерывные взрывы салютов красят небо в сине-сиреневые узоры. Радостные вскрики и улюлюканья доносятся снизу, где словно пятнышками чернил на белой бумаге бегают люди.
Праздник не такой уж плохой, когда есть с кем встречать его, в особенности с Хёнджином, который поначалу беспокойно терзал рукава свитера, а затем, просунув руку под локоть Минхо, опустил голову на его плечо. Минхо засматривается, улыбка греет прохладные щеки.
– Хён, – сквозь треск мороза слышится мягкий голос Хёнджина.- Что ты пожелал в эту ночь?
Минхо пытается уловить его скользящий взгляд своими чуть пьяными глазами, прежде чем произнести свою речь:
– Я пожелал, чтобы ты надел на мое запястье свой браслет.
Хёеджин чуть отстраняется и, с растянутыми в ответ губами, протягивает раскрытую ладонь, а затем двумя руками, осторожными касаниями, топящими жаром льдину, закрепляет цветастое украшение на чужом запястье. В эти секунды, замерзшие кристаллом в воздухе, в Минхо зарождается желание обнять по-иному и поцеловать. А в Хёнджине всегда была какая-то смелость, которую Минхо трудно найти. Он аккуратно и безмолвно спрашивая разрешение, тянет за предплечье ближе, и теплый пар дыхания ударяется в лицо и запечатывается между губ.
– С новым годом, Хёнджинни.
Любовь– это скрепленные запястья