Work Text:
За свою недолгую двадцатилетнюю жизнь Индржих из Скалицы уяснил только одно: если все более-менее хорошо, жди беды.
Чертова Стая бездельничала, развлекаясь тем, что грабила редких путников да обдирала как липки обозы Сигизмунда, коли попадались под руку. Под чутким предводительством Жижки банда Черта перестала, конечно, напоминать разбойников с большой дороги слишком откровенно, но и за приличных людей они сошли бы навряд ли. Плечо ныло уже четвертый день, с упорным постоянством напоминая, что дуракам везет — или нет, тут смотря с какой стороны глянуть. Хотелось то ли напиться вусмерть, то ли стукнуть кого по голове чем-нибудь тяжелым, жаль правда, виновника Индровых страданий приложить не выйдет, Черт успел первым.
Лежа на кровати в своей комнате, Индржих глядел в потолок, пытаясь убедить себя, что это не самое плохое из того, что уже случалось. В конце концов, сложиться могло еще хуже: прострелили бы не плечо, а башку, к примеру, и тогда сожалеть вообще было бы не о чем. Болт он заработал по собственной дурости, высунулся из-за повозки посмотреть, много ли осталось нападающих, и какой-то ушлый арбалетчик решил, что Индржих — прекрасная мишень. Жижка еще сказал, повезло, как утопленнику, но Индржих молчал: настроения спорить с атаманом, когда из плеча торчит древко, как-то не было. Вытаскивали прямо там; Черт, как подозревал Индржих, успевший сразу по окончанию боя выпить, дергал сам, уверяя, что «справится получше знахарки, курва». Кубенка сбоку только заржал на вопль Индржиха и поспешил заметить: в чаще наверняка птицы с веток попадали, — хотелось вдарить ему по лицу, чтобы не скалился так раздражающе, но правая была ранена, а левой Индржих бил не так сильно.
К большому сожалению Индржиха и счастью Кубенки, о котором, впрочем, тот едва ли догадывался.
В «Чертовом месте» рану обработали, Катерина, ругаясь вполголоса, намазюкала какой-то вонючей отравой, сверху приладила повязку, наказала заглядывать каждый день, чтобы не дай бог не воспалилось. С везучестью Индржиха это было бы вполне ожидаемо, хотя обычно заживало на нем все не хуже, чем на какой-нибудь бродячей псине, побитой жизнью и привыкшей, что эта самая жизнь редко бывает сытой и беспечной.
С первого этажа донесся грохот, потом чей-то смех и звонкий возглас, перекрывающий общий гул. Уснуть снова под этот балаган было совершенно невозможно, да и солнце давно встало, а Жижка держал Индржиха в Стае вовсе не за способность сладко дрыхнуть до полудня. Тем более внизу явно творилось нечто непотребное, что в «Чертовом месте» обычно не предвещало ничего хорошего.
Индржих сел на постели, качнул головой: по ощущениям, внутри перекатывались пустые бутылки из-под шнапса; весело звеня, они долбили в черепушку, намекая, что вчера стоило остановиться после первой. Знал же, пить с Яношем не стоит, но казалось, в этот раз все точно закончится нормально. Потерев ноющее плечо здоровой рукой, Индржих кое-как оделся, стараясь не двигаться слишком резко, и вышел из комнаты. По лестнице удалось сползти медленно и степенно, почти не шатаясь, успешно притворяясь трезвым и здоровым.
Картина перед глазами, едва он вышел в зал, заставила Индржиха замереть на месте и немедленно забыть и о плече, и о похмелье.
Вокруг одного из длинных столов, где обычно в любое время суток можно было найти кого-то с едой, выпивкой или на крайний случай костями, сгрудилась большая часть Стаи. Кубенка с неизменной бутылкой — Индржиху поплохело просто от взгляда на нее — отхлебывал прямо из горла; Ежек, один из новеньких, здоровенный как дуб и отличающийся схожим интеллектом, гудел что-то невнятное. Сидящий во главе стола Жижка закрыл лицо ладонью: хрен разберет, то ли дремлет, то ли от похмелья мучается, как и сам Индржих. Хотя пил он вроде бы вчера немного, но кто его знает… Черт стоял у атамана за спиной, и выражение его лица Индржиху сильно не понравилось: обычно после того, как увидишь Черта в подобном настроении, почти сразу получишь приказ выносить чьи-нибудь трупы. Взглядом, под которым затыкались даже самые отбитые из Стаи, Гинек сверлил кого-то скрытого людскими спинами.
— …и муж ее тогда как из-под земли выпрыгнул. Я аж с жизнью успел попрощаться, думаю, это надо же, предки не поймут: оказаться в раю в двадцать, потому что какая-то дочка мясника слишком громко голосила и приманила батюшку, а я, выпрыгивая из окна, поломал разом две ноги и спину…
Вокруг заржали сначала неуверенно, потом, явно убедившись, что прямо сейчас Черт и Жижка никого убивать не собираются, уже громче. Индржих шагнул вперед, протиснулся ближе и наконец увидел рассказчика.
На столе, прямо на досках, явственно хранивших следы вчерашней гулянки, восседал парень. Разодет он был так, что Индржих немедленно уверился: вестимо, часто терялся в лесу, а потому надобно, чтобы его было видно издалека; кричаще-яркий красный капюшон поверх золотистого пурпуэна однозначно должен был помочь в поисках, коли возникнет такая нужда. Незнакомец беззаботно покачивал ногами, свешенными со стола, затянутыми в зеленые шоссы, и не затыкался ни на мгновение.
На поясе — дорогущем, естественно, как и все остальное, — Индржих заметил кинжал. Что за дурень или шут, если даже оружие у него не отобрали? Волосы светлые, в этом свете казавшиеся почти золотыми, явно аккуратно уложенные до того, были растрепаны, синие глаза нагло прищурены, и ни искры страха в них не было.
— О! — воскликнул парень, взмахнув зажатым в руке яблоком. — Тебя я еще не видел. Какой-то ты недовольный, похмелье, небось? Понимаю, у меня тоже случается. Есть отличный способ: говорят, если травок всяких намешать…
Индржих перевел взгляд на Жижку, различил у того в глазах выражение глубокого смирения и мысленно посочувствовал атаману, вынужденному выслушивать это щебетание уже какое-то время.
— С добрым утром, спящая красавица, — поприветствовал Жижка тоном, которым обычно советовал кому-нибудь отправиться к черту. — Полюбуйся, что приволок твой дружок Ежек.
В голове, и так с трудом выдерживающей гомон и смех, забилась одна-единственная мысль: Ежек, курва, оказался просто сказочным идиотом.
Вместо тихой купеческой дочки, за которую можно было бы стрясти достаточно грошей без лишнего шума, в «Чертовом месте» оказался какой-то шляхтич. Лицо Индржиху было незнакомо — о, такое лицо, раз увидев, забыть было бы невозможно, — имени парень не назвал, но нехорошее предчувствие, многократно спасавшее Индржихову задницу в разных передрягах, не просто запиликало — заорало дурниной. Если это хоть кто-то повыше статусом, чем захудалый панич, в проклятую таверну примчится целое войско. А если единственный любимый сын, наследник? А если…
Парень на столе с хрустом откусил от яблока.
— Я Ян, кстати, — доброжелательно поведал он. — Ян Птачек, пан Ратае.
Головной боли меньше не стало, напротив: в черепушке с усилием зашевелились мысли. Ратае совсем недалеко от Скалицы, Индржих слышал кое-что, пока Скалицу не сожгли половцы. Ратае, Ратае… Там сидел какой-то пан, а наследником у него племянник, и до его совершеннолетия всем заправлял дядюшка. Сходилось все слишком хорошо для простого совпадения.
Судя по кислому лицу Жижки, про панов из Ратае он тоже что-то знал.
— Прирезать бы его, — задумчиво обронил Черт, ласково поглаживая торчащий у пояса нож. — Место он увидел, рожи наши запомнил, толку с него никакого, выкупа хрен дождешься. Тело в овраг или свиньям отдать, там начисто обглодают, а дальше поминай как звали. Скажем, половцы пошалили или Сигизмундовы ребятки. С нас спрос маленький.
В зале стало тихо.
Безопасность своей Стаи Черт ценил пуще прочего и ради сохранности их голов готов был почти на все. Если он решил, что этот… Птачек представляет угрозу и возможность жирного выкупа не перевешивает риски, закопает его без лишних размышлений и угрызений совести. В конце концов, они все тут не яблоки выращивали, трупов на счету у Гинека достаточно, чтобы на том свете для него давно уже приготовили отдельный котел.
— Погоди, — нахмурился Индржих. — Прирезать мы всегда успеем. Ратае далеко отсюда, а его притащили из Кутна-Горы. Что он там делал? Не мог же один в городе торчать? Значит, будут искать, кто-то что-то видел — вдруг Ежек, пока тащил его сюда, не заметил хвост?
Судя по недовольному лицу Черта, это только уверило его в необходимости решительных мер:
— И ты предлагаешь оставить его здесь и ждать, пока дядюшка не придет на наш порог с вопросом, где любимый племянничек?
— Дядя, может, и вовсе не придет, — буркнул Жижка. — Слыхал, что он тот еще скупердяй.
— Вот видишь, — оживился Черт, — значит, и держать его незачем. Тряпки, так и быть, оставим, их загнать задорого можно, если сильно кровью не заляпаются…
— Нельзя его резать, — упрямо возразил Индржих. — Проблем потом не оберешься, забыли, что ли, как последний раз место пришлось менять? Пусть пишет своему дяде, дождемся выкупа и сплавим его к чертовой матери.
Птачек, до того увлеченно доедающий яблоко, перевел взгляд на Индржиха.
— Мрачный и рассудительный, — глубокомысленно заметил он. — Мне нравится. Слышишь, атаман? Все так, Гануш пусть не сильно меня жалует, но деваться ему все равно некуда, заплатит как миленький. К слову, я совершенно не тороплюсь обратно, в Ратае довольно скучно. Мессы, дядя ворчит… А тут драки, девки… Правда, маловато их, да и они не то чтобы невероятной красоты, но, как говорится…
Ежек, стоящий рядом с виноватым видом, тихонько хихикнул, но, едва Черт повернулся к нему, старательно закашлялся, притворяясь, что поперхнулся.
Взгляд у Жижки был недобрый, оценивающий. Индржих глаз с атамана не сводил, как и сгрудившаяся вокруг Стая: последнее слово, как ни хотелось другого Черту, будет за атаманом. Если согласится, что слишком опасно, — Птачека прикопают по-тихому на заднем дворе, а потом скажут, так и было, и никто поперек пискнуть не посмеет. Но бессмысленной тяги к насилию за Жижкой никогда не водилось, все об этом знали.
— Значит, так. Ты, Индро, все равно сейчас не сильно полезнее Ежека, пока рука не заживет, правда, мозгов у тебя все-таки побольше. Заберешь панича себе, проследишь, чтобы шею в канаве не свернул, пока мы выкупа дожидаемся.
Опешивший Индржих перевел взгляд на Птачека. Тот скалился ему со стола, помахивая яблочным огрызком.
— У меня вообще-то рука ранена, — процедил Индржих. — Не слишком хорошая идея, я и связать его не смогу, если что…
— О, не знал, что ты предпочитаешь подобные игрища, — тут же влез Птачек.
— Ничего страшного, — перебил Черт. — Если панич взбрыкнет, получит по зубам левой, зря ты, что ли, кузнецом подвизаешься? Будешь сторожить его днем и ночью, понял? Есть с ним, спать, в нужник водить за ручку. Если он сбежит или с его драгоценной башки упадет хоть волосинка — я лично доделаю то, что не успел тот арбалетчик.
Вот же курва мать!
Уставившись на Жижку, Индржих тщетно ждал хоть какого-то проблеска ясного разума в этом безумии, но тот только махнул рукой: валите, мол, все отсюда. Спорить с ним было себе дороже, а уж с Чертом, когда он не в духе, и вовсе опасно для здоровья.
— Значит, ты кузнец, — спрыгнув со стола, Птачек обошел Индржиха по кругу, остановился и вдруг ткнул прямо в раненое плечо. — Силищи в тебе, наверное…
— Не трогай, — сквозь зубы посоветовал Индржих, направляясь к лестнице. — И иди за мной.
— А если не пойду, на руках понесешь, кузнечик?
Сочтя ниже своего достоинства отвечать на дешевые подначки, Индржих подумал, что понесет непременно и соберет панской головой все стены и двери по дороге. Кузнечик, мать его, ну надо же!
Возможно, постучать Птачековским затылком по какому-нибудь твердому предмету стоило еще в первый день, но Индржих не решился, — а ну как проломит случайно? — а потом оказалось поздно.
Ян Птачек обживался в «Чертовом месте» с той же легкостью, с какой река в половодье выходит из берегов: просачивался всюду, заполнял собой каждый угол, и спасения от него не было никакого. Уже на второй день он знал по именам всех, включая Катерину, которая сначала назвала его самовлюбленным идиотом, но тем же вечером Индржих увидел, как она — Катерина, умевшая усмирить самого Черта! — хихикает с ним в углу, недвусмысленно косясь на Жижку. Даже ее окрутил, курва: небось, похвалил стряпню или сказал, что платье так подходит под цвет глаз; знал Индржих эту сладкоголосую породу, которая никогда не умеет вовремя заткнуться, поет, что твоя канареечка в клетке, пока ей шею не свернут.
Черт косился на Яна подозрительно, но близко не подходил — раз Жижка велел не трогать, пока потерпит, а там, когда гонец привезет ответ от Гануша, и видно будет. Настучать по голове паничу завсегда успеют, и Черт, который, по смутному подозрению Индржиха, явно что-то мутил одновременно и с Катериной, и с Жижкой, вопросами морали по поводу возможности открутить Птачеку башку задаваться не станет. Сам Ян вел себя так, будто всю жизнь прожил не в каком-то замке, а в этой самой таверне среди наемников: пил наравне со всеми, не жалуясь на плохое вино или скудную еду, охотно играл в кости, и Кубенка уже проиграл ему три бутылки, а Ежек — свой же капюшон. На кой черт Яну сдался поношенный заштопанный худ, понять было невозможно, но и другие мотивы их гостя разгадать удавалось через раз. Ясно стало, когда Ян великодушно капюшон вернул, склонился, пошептал Ежеку на ухо и отодвинулся, улыбаясь во весь рот. Ежек, изображая разбуженного посреди зимы медведя, неловко отплясывал, Стая ржала, Индржих сидел в углу, сжимая кружку со шнапсом, и смотрел, как Ян смеется, запрокинув голову: волосы растрепались, шея открыта, так и хотелось провести по ней пальцами…
Тщетно стараясь не пялиться совсем уж откровенно, Индржих отхлебывал пиво и злился: на себя, на Яна, на весь этот балаган, где не мог совладать сам с собой. Стоило Яну подойти ближе, все деревенело, дышать становилось трудно, и все чего желал Индржих, — чтобы панич отвалил на хрен подальше, а еще лучше убрался в свой высокий красивый замок в Ратае и перестал отравлять собой «Чертово место».
Ян клал руку на плечо, когда задавал вопросы, заглядывал в глаза, улыбался нагло; однажды поправил Индржиху сбившийся рукав потрепанного дублета, фыркнул, едва Индржих дернулся так, что чуть со скамьи не слетел:
— Чего ты? Больно?
— Отойди.
Запретить Яну что-нибудь было не проще, чем уговорить дождь прекратиться.
Сейчас, наблюдая за ним, Индржих вспоминал другое, похороненное давным-давно, а теперь вот снова всплывшее в памяти. Было у него как-то в Скалице с Матушем, тоже высоким и синеглазым, светловолосым: тогда все случилось само собой, когда купались на речке, и после тоже пару раз, пока Матуш не уехал в Ратае. Индржих остался один, утвердившись в мысли: если помолиться, возможно, Бог не сочтет это за слишком большой грех. Убедить себя, что неловкое приключение не было ничем иным, кроме как юношеской дуростью, оказалось довольно легко, Индржих и не вспоминал о прошлом случае — только сейчас при взгляде на Яна Птачека мысли в голову лезли дурные и почему-то вовсе не о том, как бы сторожить его получше.
— Кузнечик, чего ты там застыл? Иди сюда, хватит на всех волком глядеть.
Индржих поднял голову от кружки: Ян сидел за столом, между Кубенкой и Ежеком, и махал ему рукой.
— Давай-давай, я не кусаюсь. Разве что попросишь.
— Топай, — закатил глаза Черт. — А то он скучает и кого угодно заебет. Зыркает глазками и тебя все ищет, как красна девица любимого.
— Отвали, — буркнул Индржих, но все же поднялся.
Это было проще, чем дожидаться, пока Ян подойдет сам и утащит его за стол.
Угнездившись рядом с ним, Индржих свел колени вместе, отодвинулся подальше, насколько позволяла лавка, стараясь случайно не коснуться плечом. Черт его знает, может, если к нему не притрагиваться, получится договориться со своей головой и уговорить себя, что Ян Птачек, пан Ратае, на хрен Индржиху не сдался?
— Ну, на что играем? Кажется, скоро я отберу всю вашу выпивку.
— На желание, конечно, — оскалился Кубенка. — Проиграешь — будешь завтра дрова таскать. Индро проследит, чтобы ты ненароком ладони не занозил.
— А если выиграю?
— Ну, тогда Ежек тебе споет!
— Да я же не умею!
— Тем интереснее, — Ян фыркнул и сгреб кости. — Чур не жульничать.
Лицо Кубенки приобрело невинное честное выражение, но поверил бы в него только последний идиот. Каким-то чудом Ян выиграл первую партию, почти вчистую слил вторую, и Кубенка довольно потер руки, видимо, предвкушая, как завтра панич, обливаясь потом, будет полдня таскать тяжеленные поленья. Третья затягивалась, но уже в конце Ян почему-то рискнул снова, проигрался в пух и прах: дураком или азартным он не выглядел, мог, еще как мог выиграть, — поддался нарочно, чтобы не злить.
Умный, курва.
Ян повернул голову, поймал его взгляд и подмигнул; Индржих поспешно приложился к кружке, пытаясь скрыть краснеющее лицо.
Позже вечером в свете догорающего очага кто-то притащил Яну лютню, старую, видавшую лучшие времена, и тот долго возился с ней, бурчал что-то о струнах и менестрелях, морща лоб, а потом заиграл.
И запел.
Голос у него оказался низкий, чуть хрипловатый, совсем не напоминающий привычную нескончаемую трескотню, от которой противно ломило в виске. Ян спел о двух рыцарях, о бесконечной дороге, о смерти, которая вечно ходит рядом. В зале затихли, со своего места в углу, куда Индржих перебрался, едва Ян отошел, ему хорошо было видно окружающих: помрачневшего Черта, Катерину, застывшую со странным лицом, даже придурка-Ежека. Они все кого-то похоронили, каждый из них пришел в Стаю с дымом пожарища за спиной или кровью на руках; ни у кого не было счастливой истории до и вряд ли им суждено встретить спокойную старость.
Одурманенный переливами незамысловатой мелодии Индржих вспоминал сожженную Скалицу.
Под крики «еще, давай еще!» Ян обвел взглядом зал, остановился на Индржихе.
— А ты чего молчишь, кузнечик? Не понравилось?
— Понравилось, — кое-как выдавил Индржих.
Не слушая, что там продолжал говорить ему Ян, он поднялся и пошел к лестнице. Внизу полно народу, кто-нибудь за ним присмотрит — не стоит Индржиху проводить здесь времени больше необходимого. Слишком уж Ян… прилипчивый, приставучий, как сорняк, заполонивший огород; раз забыл выдернуть — и вывести больше не получится.
Лежа в своей постели, слушая доносившиеся снизу взрывы хохота, перемежаемые еле различимыми звуками лютни, Индржих молился, чтобы выкуп прислали побыстрее.
То, что Ян Птачек сводит их всех с ума, было очевидно, но Индржих довольно скоро убедился в этом воочию.
— Ты совсем сдурел? — прошипел он Кубенке, рванувшись к стрельбищу так, что плечо снова недовольно заныло. — Ты ему еще меч дай и коня!
— Индро, успокойся, бога ради! — Кубенка отмахнулся, даже не поворачиваясь, вместо этого наблюдая, как Ян вертит в руках старый охотничий лук. Так себе оружие — но все еще, курва, оружие! — Куда он денется, в лес, что ли? Волки загрызут или сам заблудится. Он же пан, а не ловчий, в трех соснах дорогу не найдет.
— А если пристрелит, пока ты тут умничаешь?
Кубенка лишь расхохотался, запрокинув голову:
— Если он сумеет выстрелить пару раз и этот лук не переломится, я самолично куплю ему выпивку. Оставь, Индро, пусть потешится. Может, спокойнее спать будет, когда умается.
Возражать дальше было бесполезно — Кубенка был упертый не хуже его самого, Черта или Жижки во дворе не наблюдалось, уехали еще вчера, а Катерина, последний оплот здравого смысла, вообще в Кутне. Ян тем временем успел осмотреть лук, проверить тетиву и приготовить первую из пяти выданных Кубенкой стрел. Натянул он лук вообще без какого-то видимого усилия, будто всю жизнь одним этим и занимался, на мгновение задержал дыхание и выпустил стрелу.
Кубенка перестал ухмыляться, Индржих моргнул, не веря своим глазам: стрела подрагивала оперением прямо в центре мишени.
— Повезло, — фыркнул Кубенка.
— Разве? — мягко переспросил Ян.
И одну за другой выпустил оставшиеся стрелы — последняя расщепила предыдущую.
— В Ратае жизнь довольно однообразна: кроме выпивки, женщин и игры в кости там совершенно нечем заняться. Зато стрельбище есть…
Раскачав стрелы, Ян собрал их, подошел к Кубенке, повернулся к Индржиху. Он стоял близко, ближе, чем нужно было, и внезапно захотелось шагнуть назад, разорвать дистанцию, но нельзя было этого делать, невозможно было показать слабость, пусть даже и в таком. Да и черт бы с ним, пусть стоит вплотную, если ему хочется.
— А ты, кузнечик, умеешь стрелять?
— Вполне.
— Не хочешь потягаться? Спорим, и близко к центру не попадешь?
Не удержавшись, Индржих фыркнул: да, возможно, ученым паном он не был, но неужели Ян правда считал, что настолько топорная издевка действительно сработает?
— Не с больной рукой, пане. В другой раз.
Может быть.
Прислонившись очередным вечером к стене, Индржих наблюдал. Другого ему не оставалось: отвернуться нельзя, уйти он не мог, выбросить из головы дурацкие мысли — тоже. Ян сидел за столом в чужой рубахе, явно выигранной или выменянной у кого-то; где потерялся пурпуэн, Индржих даже думать не хотел. Ворот был расшнурован, рубаха оказалась велика, открывала в вырезе белую кожу и тонкую ключицу, и Индржих пялился на все это безобразие уже битых полчаса.
Плечо вело себя не в пример лучше, почти зажило: скоро Черт или Жижка вспомнят, что Индржиха вообще-то пора возвращать к нормальной работе, а это значит, наконец придется попрощаться с Птачеком. Пусть доводит кого-то другого — Индржих за эти дни наелся им по уши, и смехом его, и улыбкой.
Не нужен ему был этот расфуфыренный панич, вовсе нет, и плевать, что хотелось взять его за тонкую шею, наклонить к столу, вцепиться в нее зубами, задрать эту проклятую рубаху, открывая спину…
— Кузнечик, а ножи ты тоже не кидаешь?
Господь, верно, решил, что Индржих за свою жизнь нагрешил достаточно, — проклятый Птачек стоял рядом, смотрел на него и улыбался. Пахло от него вином и пóтом, чем-то сладким, — где успел духами разжиться, курва, опять обыграл кого-то в кости? — а при взгляде на его беззаботную улыбку хотелось или стереть ее кулаком, или смазать губами.
— Не хочу.
Закатив глаза, Ян дернул его за здоровую руку и потащил в сторону. Сил сопротивляться ему не было, да и, по правде говоря, сопротивляться-то не особо хотелось. К стене уже приладили старый рассохшийся щит, служивший вместо мишени; Черт, увлеченно режущийся в кости, против того, чтобы дать пленнику нож, не возражал, поглощенный игрой. Жижки до сих пор не было, а прочим, кажется, было слишком интересно, насколько панич ловок — вести о его невероятной меткости успели облететь всю Стаю.
В пальцах Ян вертел нож, глубокомысленно кивая, пока Кубенка объяснял правила: каждому по три броска, что-то там про очки… Индржих не слушал, разглядывая длинные пальцы, бегающие по рукояти, и думал вовсе не о ножах. Соревнование он пропустил, весь поглощенный своими мыслями, и очнулся, когда Ян тронул его за плечо.
— Ну а ты чего не участвуешь? Боишься?
Челюсти пришлось сжать, чтобы не рявкнуть что-нибудь резкое. Если этот громогласный, невыносимый индюк считает, что кидать нож с больным плечом — прекрасная идея, придется его разочаровать. Ян улыбался: нижняя губа у него была чуть полнее верхней, влажная после глотка вина, на вид мягкая и податливая. Индржих представил, как прикусывает ее, проводит по ней языком, и почувствовал, как вспотела поясница.
— Плечо еще не зажило, — процедил он.
Отвлечься от картинки, поселившейся в голове, никак не получалось: все тот же Ян, что и сейчас, только на этот раз призывно приоткрывший губы, стонущий, запустивший пальцы Индржиху в волосы.
— Плечо у него, — передразнил Ян. — Скажи еще, рука у тебя одна.
Он говорил и говорил, сбоку ему поддакивал что-то Кубенка, но Индржих уже не слушал. Впившись взглядом Яну в лицо, он отмечал малейшие детали: прищуренные глаза, расширившиеся зрачки, вспорхнувшие ко лбу пальцы, убравшие прядку волос. И совершенно отвратительное в своей естественности движение, когда Ян, не отрывая взгляда от Индржиха, быстро провел языком по губам.
В брэ стало тесно: вот же сука, век Индржиху гореть в аду, если Ян не сделал так нарочно. Злость расползалась внутри, горькая, ядовитая; этот мальчишка, привыкший носить шелка и бархат, живущий в своем замке из иллюзий, кажется, всерьез заигрывал с ним. Решил, наверное, статус защитит получше иного доспеха; может быть, придумал себе развлечение, пока все равно сидит взаперти в «Чертовом месте», рассудил, что, раз не валяется связанный в подвале, ему все можно. Счастье этого Птачека, что Комара здесь нет, иначе иллюзия закончилась бы довольно быстро. Лешеку, которого и Янош-то иногда понимал через раз, чужие намеки и степенные танцы были неинтересны; если Птачека не заберут отсюда побыстрее, вернувшийся Комар, не раздумывая особо, просто выебет пана на ближайшем столе. Тому, возможно, даже понравится: Комар, при всей его блядской натуре, никого не неволил, и бабы охотно вешались на него сами. Да чего говорить, некоторые парни тоже.
Лешеку, пожалуй, хватит пары взглядов, чтобы решить, что панич спит и видит, как бы его разложили на первой подходящей поверхности. Возможно, после Ян все-таки растеряет дурную привычку облизываться и глядеть, будто собрался отсосать Индржиху прямо в зале. Мелькнула шальная мысль: а хоть бы и отсосал, сам нарывается, ходит вокруг, смотрит так, что в голове стремительно пустеет и думается по большей части не мозгами, а членом. До белых кругов перед глазами захотелось сцапать Птачека прямо за распахнутый ворот, толкнуть к стене, вылизать его рот, а потом уронить на колени, сжать волосы в кулаке и проверить, действительно ли у него такие мягкие губы.
Индржих встал, шагнул к столу, подобрал лежащий нож и почти не глядя с размаху метнул левой рукой в доску. В центр он не воткнулся, зато вонзился в рукоять брошенного Яном ножа.
По лестнице он поднимался, шатаясь, как пьяный: в брэ противно ныло, член упирался в ткань, а перед глазами застыл Птачек, облизывающий свои проклятые губы.
Кузнечик, мать его.
Он прилег на кровать, пытаясь успокоиться, не думая, что сумеет заснуть, однако снова открыл глаза, когда было уже совсем темно, глянул на соседнюю постель — пусто, Птачека нет. Вперившись в темный потолок, Индржих попытался мыслить здраво: мало ли, может, заглянул в купальни к какой-нибудь симпатичной девице, делов-то? Молодой здоровый парень, пошел развлекаться на ночь глядя, не будет же Индржих торчать рядом с бадьей, дожидаясь, пока они там натешатся? Да и сбежать Ян точно не мог: куда он потащится в полной темноте? Волки, как и некоторые бандиты, одинаково часто встречающиеся в окрестных лесах, имели нехорошую привычку иногда бодрствовать по ночам. Проклиная себя, Индржих повернулся на бок, зная наверняка, что не заснет, но упрямо закрыл глаза: пошел он на хрен, этот Птачек, а с ним и Черт, и Жижка, и выкуп, и гонец от Гануша, чтоб ему в пекло провалиться.
Лестница под ногами не скрипела, Индржих давно уже выучился ступать беззвучно, чтобы не перебудить спящих: Катерина очень не любила, когда ее тревожили посреди ночи. В зале все было примерно так, как Индржих и представлял: Кубенка храпел, уронив голову на стол, Ежек привалился к нему, у стены во сне что-то бормотал Янош. Искомое Индржих обнаружил чуть поодаль — Птачек, кое-как свернувшись, дремал на лавке у самой двери.
— Чтоб тебя черти драли…
Свесив одну ногу, Ян посапывал, подложив под голову руку. Рубаха задралась совсем уж непотребно; выругавшись, Индржих отвел глаза, помолился про себя и решительно шагнул ближе. Нечего его тут оставлять, спать на лавках вообще вредно для спины, на ребрах синяки будут — а Гануш потом пожалуется, что племянничка вернули всего побитого. Поди докажи, что изволил на лавке валяться, а не в драке побывал…
Пьян он был основательно: сразу видно, к вечерним возлияниям после ухода Индржиха подошел со всей серьезностью, даже глаза не открыл, стоило Индржиху сгрести его в охапку и закинуть на плечо, лишь промычал что-то невнятное и свесился неудобным кулем. Он был тяжелый, расслабленный и горячий, как уголек, — простудился, что ли, лихорадку подхватил? Вроде не кашлял, так чего от него идет такой жар? Мысли немедленно повели Индржиха совершенно в другое русло, и он торопливо направился к лестнице. Сгрузить Яна на кровать, накрыть одеялом, дверь запереть — и пусть спит хоть до второго пришествия. Кто знает, вдруг на «Чертово место» вообще нападут посреди ночи, а Ян тут ближе всех к выходу, первый по голове и огребет?
В комнате Индржих осторожно разместил его на кровати, отступил, глядя, как Ян ворочается. Ну вот и все, теперь можно было лечь и попытаться уснуть самому. Он уже успел шагнуть к своей постели, когда его догнал шепот:
— Кузнечик?
Еле слышный, невнятный и пьяный, но он был; Индржих замер, медленно обернулся: Ян не проснулся, просто позвал во сне — или нет, хрен там его разберет. Губы шевельнулись снова, и ведомый то ли любопытством, то ли чем еще, Индржих зачем-то шагнул обратно, наклонился, пытаясь разобрать слова.
Рука вцепилась ему в больное плечо и дернула вниз. Индржих охнул, пытаясь сохранить равновесие, и немедленно растянулся сверху, придавив Яна к постели. «Курва» и «черт» с губ слететь так и не успели — Ян изогнулся, подался ближе и немедленно заткнул Индржиху рот своим. Целовался он жадно, обдавая запахом вина; шарил ладонями по спине, пытаясь задрать Индржиху рубаху, царапал поясницу. Дернувшись в попытке отстраниться, Индржих уперся здоровой рукой в кровать, приподнялся, но Ян не отпустил, обхватил ногами, прижал к себе, повис, как охотничья собака на медведе. Терся бедрами он уже совсем бесстыдно, горячий и возбужденный, постанывал в губы.
— Прекрати, — выдохнул Индржих, отворачивая голову.
Отвечать ни черта не соображающий Ян очевидно не собирался, словами так точно, глаза у него были шальные, без единого проблеска мысли. Скользнув ртом по подбородку, он сполз к шее, легонько прикусил, руку опустил Индржиху на задницу, вжал в себя. Говорить с ним было бесполезно — вместо внятного ответа на беспомощное «отстань» Ян нетерпеливо всхлипнул и впился зубами в плечо прямо через рубаху, кое-как сдвинул ворот в сторону, лизнул открывшуюся кожу, задвигал бедрами быстрее. Если бы у Индржиха уже не стояло, встало бы от одних этих звуков, тихих и скулящих, и горячего дыхания на шее.
Надо было как-то слезть с него: Ян пьян до такой степени, что утром не вспомнит, с кем развлекался ночью, хорошо если вообще в голове останется, как он целовал хоть кого-то. И не только целовал: руки распустили шнуровку, потащили шоссы и брэ вниз — и это все еще ничего не меняло. Каким бы жарким, податливым и готовым на все — на все вообще, Индржих поспорил бы на правую руку — он ни был, как бы ни хотелось его трахнуть прямо сейчас, нельзя этого делать.
Можно. Все можно.
Можно перевернуть его на живот, как хотелось, стянуть чертовы брэ и сделать то, на что Ян так настойчиво напрашивается: курва, Индржих тоже не благочестивая девица, а кто вообще смог бы устоять, когда так извиваются и стонут, чуть ли не ноги раздвигают?
Нельзя.
С силой, которой Индржих от него не ожидал, Ян перевернул их обоих, оказавшись сверху. Плечо прострелило болью, но она растворилась почти сразу же, стоило Яну обнять его бока бедрами: он чуть качнулся, мурлыкнул, как кошка, запрокинул голову. В полумраке удалось различить беззащитно выгнутую шею, в которую так хорошо было бы впиться поцелуем, чтобы завтра она вся покрылась красными отметинами. Сводя с ума медленным трением, Ян наклонился, задрал на Индржихе рубаху, приник ртом пониже ключицы, пальцами сжал сосок, заставляя дернуть бедрами навстречу. Поднявшись выше, Ян поцеловал снова, лизнул нижнюю губу, прошептал в рот что-то явно непотребное, рукой скользнул Индржиху в брэ, обвил пальцами член.
Насколько Ян был воплощением суеты и нетерпения в обычной жизни, настолько же ленивым и медлительным он оказался в любви. Торопиться он никуда не собирался, с жадным пьяным удовольствием провел ладонью по стволу, надавил большим пальцем под уздечкой; отняв руку на мгновение, облизнул ладонь и обхватил снова. Не сдержавшись, Индржих выгнулся и вцепился пальцами в чужое бедро.
Хоть какие-то остатки здравого смысла смывало из головы быстрее, чем полноводная река уносит листья; если он не остановится сейчас, то плевать уже будет, что Ян — вообще-то шляхтич и ничего не соображает, а трахаться с кем-то пьяным вусмерть Индржих никогда не планировал. Воспользовавшись тем, что Ян отвлекся, явно пытаясь сдвинуть свои шоссы и брэ хотя бы до колен, Индржих дернулся и вывернулся из-под него, опрокидывая Яна, издавшего удивленный возглас, на живот.
Рванув за бедра ближе к себе, Индржих наконец вжался в него, придавил.
— М-м, кузнечик… — выгнувшись совершенно непотребным образом, Ян двинулся назад, подставляясь больше.
Рассчитывать, что пьяный разум вдруг озарит пониманием, насколько это плохая идея, не приходилось. Перед глазами у Индржиха была его спина, оголившаяся поясница, кое-как сползшие брэ, открывающие бледные ягодицы. Он скользнул пальцами под задранную рубаху, погладил лопатки, провел до копчика: хотелось сдернуть с Яна проклятые тряпки и припасть к коже губами; хотелось впиться пальцами в светлый затылок, оттянуть голову назад; хотелось развести ему ягодицы и скользнуть в горячее нутро, вбивая в постель. Хотелось столько, что Индржих, право, не знал, с чего начать, и сделал, конечно, совсем другое.
Крепко сжимая чужое бедро, он чуть приподнял Яна, прошелся ладонью по животу, стиснул в кулаке затвердевший член: издав какой-то полузадушенный хрип, Ян подался назад и снова вперед. Тело его напряглось, руки вцепились в подушку, дыхание сбилось окончательно, рваное и поверхностное. С каждым движением его задница проскальзывала по члену Индржиха, выглядывающему из сползших брэ, и было легко представить, как Ян стонет под ним по-настоящему, принимает его по-настоящему, выгибается, разводит бедра шире. Не выдержав, Индржих сплюнул в ладонь, провел пальцами между ягодиц, погладил, слегка надавил. Он и сам дышал уже тяжело, соображать было все труднее: стоило представить, как хорошо было бы внутри него, тесно и жарко, и хотелось перестать думать — позволить себе забыть, что у всего есть последствия.
Член в его ладони напрягся сильнее, Ян невнятно простонал, уткнулся в подушку, вздрагивая всем телом, и по пальцам потекло. Будь это другой человек, другая ночь, Индржих закончил бы иначе, перевернул бы того на спину, приласкал ртом, долго игрался, слушая чужие стоны, собрал бы пролившееся на живот семя. Но под ним был Ян Птачек, и сейчас он, пьяный, уставший и наконец сонный, обмяк на кровати, явно намереваясь отрубиться прямо так, со спущенными брэ на мокрых простынях.
Собственное тело, не получив никакой разрядки, явно намекало, что останавливаться сейчас вообще последнее дело. Вот он, Ян, прямо здесь, и можно было поцеловать его, можно задрать рубаху до самых плеч, обвести языком лопатки, вдохнуть его запах. Можно было потереться еще немного, вжать член в мягкие ягодицы, кончить ему на спину, пометить, размазывая семя по пояснице…
Ничего, сука, было нельзя.
Индржих осторожно слез с него и поднялся. Пальцы с трудом управились со шнуровкой, от прикосновения чувствительной головки к ткани с губ сорвался вздох — хотелось, курва, до чертиков. Перевернув Яна на спину, Индржих подобрал валяющуюся в стороне тряпицу, осторожно обтер ему живот, приподнял и донес до своей постели, положил туда, кое-как поправив одежду и накрыл одеялом. Ян вздохнул во сне, согнув одну ногу, и затих.
Холодный воздух на улице помог слабо, как и ведро воды, опрокинутое на голову. Капли поползли по лицу к шее, стекли на грудь, но все никак не отпускало: член продолжал ныть, от желания вернуться в комнату, где лежит расслабленный сонный Птачек, поджимались яйца. Перед глазами все стояли спина, изгиб поясницы, пальцы, впившиеся в подушку, в ушах застряли чужие стоны.
Бороться с собой казалось бессмысленным.
Член в ладони был горячим и влажным, напряженным до боли; Индржих сжал его, выдохнул сквозь зубы, медленно, как делал Ян, повел рукой вверх-вниз. Представлялось легко: что Индржих не остановился, не ушел, а перевернул на спину, приподнял одну ногу, скользнул внутрь. Глаза у Яна распахнулись бы широко, он вскрикнул бы, и Индржих подавил бы этот крик поцелуем, протискиваясь глубже, едва не умирая от того, какой он горячий и тесный внутри. Он трахал бы его медленно, потом быстрее, целуя губы, целуя шею, куда бы дотянулся, пока Ян не задрожал бы под ним от второго оргазма, взмокший, липкий и расслабленный, и тогда Индржих кончил бы ему на живот; и потом долго валялся бы рядом, уткнувшись ему куда-нибудь в волосы.
Выдохнув, Индржих зажмурился: член дернулся в ладони, выплескивая семя. Сердце колотилось как безумное, руки дрожали, но с каждым мгновением удовольствие ослабевало, отступало прочь, оставляя после себя горечь: не случилось же — и не случится.
Научиться просыпаться затемно, когда Ян еще дрых, и уползать вниз, пока тот не проснулся, вышло довольно просто. Днем Индржих находил себе дела: дрова, починка сбруи, помощь другим, да хоть бы не столь любимая им стрельба из лука. Плечо зажило, можно было потихоньку разрабатывать руку, чтобы не потерять навык, а еще это прекрасно помогало отвлечься от ненужных мыслей. Ян поначалу крутился вокруг, трепливый, как обычно, приставучий и дерзкий: ничего не поменялось в нем с той ночи, и Индржих лишь убедился в очевидном — не помнил.
Самому избавиться от памяти оказалось не так просто.
Огрызаясь, находя любую причину, чтобы сбагрить Яна кому-нибудь еще, Индржих бежал от него, только от себя спрятаться не получалось. Не хотелось видеть его, сидеть рядом с ним, слушать его голос — и хотелось до дрожи этого и всего остального. Не помог даже случайно подслушанный как-то разговор Яна с Козликом: сидя снаружи, Ян, непривычно хмурый, пожевывал травинку и какого-то черта делился своими горестями. Дядя, не будь дурак, способ справиться с паничем отыскал надежнее некуда, решил женить — а чего удивительного, шляхта так и живет: ест с серебряной посуды, одевается в парчу и сношается, с кем приказано. Ясно, что девок они себе все одно заводят, то ни для кого не секрет, но в голове не умещалось, как вообще можно так жить. Он на мгновение представил, как Жижка говорит ему жениться на Катерине, к которой сам Индржих не питал никаких чувств, кроме исключительно дружеских, и передернулся. Так ладно еще жениться, с ней пришлось бы… все остальное.
Из того же разговора выяснилось: в Кутна-Горе Птачек развлекался в преддверии будущей свадьбы, тряпки там покупал или еще что, а под конец, когда ему наскучило таскаться по лавкам, ускользнул от охраны в какую-то корчму. Там же, в снятой комнате, его и сцапал Ежек, не сумевший право от лево отличить и вломившийся не в ту дверь.
Должно было стать легче: как бы ни хотелось Индржиху смотреть на Яна, слушать, ловить эту легкую улыбку, предназначенную не ему, — кто бы вообще решил улыбаться человеку, который вечно хмурится и огрызается? — куда лучше было бы поскорее забыть о случившемся. И о разгоряченном теле под своим, и о стонах, и обо всем прочем тоже.
Не его полета эта птица.
Ян, казалось, смирился, предпочел ничего не замечать или, по крайней мере, успешно притворялся. Он по-прежнему пил с Кубенкой, изредка приходил на стрельбище — никогда не в то время, когда там появлялся сам Индржих, — обыгрывал окружающих в кости, пел и рассказывал байки. Иногда Индржиху казалось, та ночь ему вообще привиделась: слишком уж легко и беззаботно Ян щебетал, как певчая птичка, не ведающая, что после осени всегда наступает зима.
И ни разу не подошел ведь, не спросил, ничем не дал понять, что помнит хоть немного.
Индржих убеждал себя: это хорошо, все к лучшему, толку терзаться, если рано или поздно Ян все равно уедет? Скупой там Гануш или нет, а свадьба должна состояться, значит, зубами поскрипит, но деньги пришлет. Чем быстрее Индржих сумеет забыть — тем легче будет жить.
Только не забывалось и легче не становилось.
Солнце сегодня было яркое, заливало комнату, подсвечивало каждую танцующую пылинку. Пользуясь тем, что Яна нет, Индржих остался у себя, сидел за столом и водил тряпкой по мечу, туда-сюда, туда-сюда. Бесполезное было занятие: как сын кузнеца, Индржих скорее запамятовал бы поесть или заштопать порванную одежду, но об оружии позаботился бы первым делом. Однако размеренное монотонное занятие помогало немного отвлечься — главное было уговорить себя не думать, позволить мыслям течь лениво и расслабленно и самому не сосредотачиваться ни на одной.
В комнате пахло пылью, нагретым деревом и чем-то сладким: этот запах оставался после Яна и тогда, когда его не было, знакомая смесь вина, легкой нотки пота и какой-то дряни, которой он душился. По правде говоря, Индржих все дожидался дня, когда же парфюм у Птачека кончится, но со временем уверился в мысли, что тот как-то добывает новый. Мыльщицы из купален снабжали?
Дверь скрипнула.
Индржих даже головы не поднял, не собираясь отрываться от работы. Знакомые легкие шаги протанцевали от двери, приблизились, замерли, судя по звуку, прямо за спиной.
— Упрямый, — фыркнул Ян. — Сидишь тут в одиночестве, как сыч. Думаешь, если не обращать на меня внимание, я исчезну?
Хватало ума не уповать на такую благость, хотя было бы очень кстати.
— Я, знаешь ли, никуда деваться не собираюсь. Ты от меня бегаешь, будто чумой заразиться боишься. Не надоело еще?
— Чего тебе? — процедил Индржих.
— Ничего, — лениво отозвался Ян. — Просто решил понаблюдать, чем ты тут занят. Кто бы знал, что ты сидишь и наглаживаешь свой меч — как деваху какую, право слово.
— Отвали.
— А если не хочу?
Скрипнули половицы, чужое тепло обняло со спины, когда Ян наклонился, положил руки на стол, пощекотал дыханием шею; ноздри окутал знакомый запах.
— Ты знаешь, я все раздумывал: много чего интересного тут у вас происходило, но была одна ночь… когда я проснулся в твоей постели. Ни до, ни после такого не было, да и снилось мне тогда странное. Я все понять не мог, что ж случилось. — Губы коснулись уха, нос уткнулся Индржиху куда-то в волосы. — Кажется, я вспомнил, как ты… целовал меня, касался, стонал, а потом ушел. Я, признаться, поставил на то, что ты не выдержишь, но недооценил твое упрямство.
Первым порывом было возмущенно перебить и ответить, что вообще-то поцеловали самого Индржиха, а следом вполне могли трахнуть на той самой кровати, если бы он вовремя не сбежал.
— Ты был пьян, — прохрипел Индржих.
— Был, — легко согласился Ян. — Зато ты нет. Надеюсь, не станешь уверять, что мне все это приснилось? Довольно сомнительная затея, уверяю тебя, а если бы и так — я все еще хочу.
Ладонь легла Индржиху на плечо, соскользнула на грудь, ногти слегка царапнули сквозь рубаху. От прикосновения по телу разошлось тепло, неуместное здесь и сейчас, нежеланное, ненужное, хорошо хоть рубаха закрывала бедра.
— Я не идиот и не слепой — и вижу прекрасно, что ты тоже хочешь.
Индржих рванулся, выворачиваясь из-под его руки, чудом не снеся со стола меч, отступил прочь и обернулся, вперившись взглядом в Яна: тот стоял и улыбался привычно нагло, будто ничего и не произошло.
— Чего ты добиваешься?
— Тебя, — пожал плечами Ян. — Разве непонятно?
Плавным текучим движением он шагнул вперед, потом еще, пока Индржих не вжался спиной в стену.
— Бегал от меня ты успешно, не поспоришь, но неужели думал, я не замечу?
Ян теперь оказался вплотную, в прямом смысле загнал в угол. Подняв руку, он снова провел пальцами по груди Индржиха, остановился на поясе и вдруг без предупреждения опустил ладонь ниже, накрыв пах: чуть надавил, очертил форму через ткань. Двойного толкования то, что он, несомненно, там нащупал, не подразумевало. Второй причиной, по которой Индржих избегал его, было собственное взбесившееся тело, пробуждавшееся в самые неподходящие моменты и на довольно невинные ситуации. Если как-то вечером Индржих ушел из зала одним из первых, едва почувствовав наливающийся в брэ член, — а Ян тогда всего-то сидел на столе и пел, терзая лютню, — что говорить о происходящем сейчас?
— У тебя, кузнечик, не только кулаки твердые.
— Руку убери, пока не сломал.
Возможно, стоило так сделать, однако мысль, как Индржих выламывает ему запястье, а потом еще пару раз для острастки добавляет ногой по ребрам, успокоиться не помогла. Ян погладил его через ткань, надавил сильнее, и изо рта едва не вырвался стон. Смотреть на него было невыносимо: золотого, высветленного солнцем, сияющего; морщинки собрались в уголках глаз, нижняя губа чуть припухла, на скулах была тень от легкой небритости, и Индржих опустил веки.
Красивый он был, курва, до одури.
— Не уберу. И не дергайся — хочешь, чтобы вся Стая сбежалась?
— Пошел ты.
— Уже.
Он и вправду внезапно выпустил Индржиха, шаги прошелестели к двери, щелкнул засов. Господи, неужели этот беззаботный идиот даже не подумал запереться перед тем, как хватать Индржиха за член? Воистину правы были те, кто считал шляхтичей болванами, всех до единого.
— Иди сюда.
Скрипнула кровать — Индржих осторожно приоткрыл один глаз: Ян сидел на своей постели и улыбался. Солнце ласкало его лицо, золотило волосы, глаза казались чистыми и прозрачными, как родники. Ворот рубахи у него был распахнут, ноги чуть раздвинуты. Нужно было немедленно обозвать Птачека идиотом, отодвинуть засов и выйти отсюда к черту, убраться на стрельбище, увязаться куда-нибудь с парнями на дело, на худой конец пойти на охоту, деваться хоть куда-то, лишь бы не оставаться здесь.
Ян Птачек нежно улыбался, и сердце болезненно сжималось в груди, глупое, раненое, как подбитая птичка. Прав был Черт, стоило прирезать его еще в начале, когда он только появился здесь — не было бы никаких проблем.
Ноги донесли до кровати сами.
Зачем-то Ян поднялся, едва Индржих остановился рядом, не решаясь ни сесть, ни склониться. В голове все выглядело проще, в дурмане чужой пьяной ночи — легче; сейчас, когда солнце светило столь ярко, происходящее казалось безумием: что они вообще творят? Ян осторожно поймал за руку, надавил на плечи, заставляя сесть, а потом и лечь, стащил ботинки, уселся на бедра, горячий и тяжелый. Сбросить его, впрочем, не составило бы никакого труда — просто было что-то у него в глазах, от чего расхотелось вдруг сопротивляться.
— Строптивый, — шепнул Ян и наклонился. — Но меня учили объезжать лошадей.
Он, казалось, вовсе никуда не спешил: целовал медленно, лениво расшнуровывал ворот. Солнце жгло под закрытыми веками, отсвечивало красным; всюду был запах Яна, близкий, нестерпимый, его же сбившееся дыхание и тихий смешок. Рубаху Индржиха Ян сбросил куда-то на пол, следом завозился с поясом, не забывая целовать в шею, потянул вниз шоссы и брэ.
Индржих открыл глаза и перехватил его запястье: Ян замер, но вырваться не пытался, только смотрел спокойно.
— Боишься?
Да, он боялся, но вовсе не того, о чем подумал Ян: сказать ему все равно сейчас не выйдет, если вообще найдутся слова, способные объяснить. Любая птичка стремится подняться в небо, улетит и эта — стоит разжать ладонь, упорхнет в свой замок, будто ее и не было.
— Не боюсь.
Лгал, конечно, но разве вся жизнь не состоит из одной большой неприкрытой лжи? В детстве матери рассказывают своим детям сказки о том, чего не бывает на самом деле; в юности кажется, что впереди так много всего; священники учат, если не грешить, жизнь обернется лучше. Реальность, как обычно и случается, складывается совсем по-другому: рассыпаются в пыль воздушные замки, растворяются мечты и надежды.
Индржих разжал пальцы и закрыл глаза.
Солнце обжигало обнаженное тело — или это был Ян? Едва брэ упали куда-то вниз к валявшимся на полу рубахе и шоссам, Ян коснулся живота, пробежался пальцами ниже и накрыл член ртом. Руки раздвинули бедра шире, раскрывая, тугое влажное тепло обняло головку, скользнуло по стволу — Индржих прикусил губу, сдерживая крик.
Ян никуда не торопился, брал медленно, со вкусом, как мог бы пробовать дорогущее вино в своем Ратае. Язык обводил головку, дразнил уздечку, спускался до основания и поднимался выше — от каждого касания вдоль позвоночника разбегались искры; дрожали ноги, дрожали вцепившиеся в одеяло пальцы, дрожало все тело. Сам не заметив, когда распахнул глаза, Индржих разглядывал его: Ян лежал, подняв голову ровно настолько, чтобы смотреть на него. Влажно блестящие губы сжимали ствол, синие глаза смеялись.
— Красивый, — выдохнул Ян, на мгновение отрываясь от члена.
И опустился снова, взял глубже.
Зажмурившись, Индржих скомкал одеяло пальцами, иначе вцепился бы Яну в волосы. В горле клокотал рвущийся наружу стон: горячо, влажно, тесно, Ян то ускорялся, то замедлялся снова, что-то там делал языком, сжимая губы плотнее. Выдохнув невнятное «мхм», Индржих все же положил одну ладонь Яну на голову, чуть надавил и немедленно понял, что идея оказалась так себе. Словно в отместку Ян почти остановился, двигался теперь еле-еле, едва обнимая губами головку, то и дело отстраняясь, — вознамерился проверить, насколько Индржиха хватит, прежде чем он просто сгребет пятерней волосы и трахнет в рот? Впрочем, все, что Ян делал с Индржихом, стоило того, чтобы потерпеть, лишь бы не останавливался, лишь бы не прекращал, лишь бы смотрел так, как смотрел сейчас.
— Индржих! — заорали откуда-то со стороны лестницы. — Вы там сдохли оба? Тащи сюда свою задницу и панича не забудь!
На мгновение показалось, потускнел даже солнечный свет, и реальность накатила, неоспоримая и настоящая: день, «Чертово место», какие-то другие люди, кроме них двоих, но Ян и не подумал не отстраниться, наоборот, двинулся быстрее. Крик снизу повторился: Индржих различил, кажется, Кубенку, вещавшего нечто про крайне недовольного Жижку, который вот-вот выебет кого-нибудь шестопером. Послать на хрен обоих помешал Ян, поднявший голову с крайне недовольным видом.
— Не отвлекайся, кузнечик.
Если Кубенка или Жижка и пытались что-то донести, их ждал полный провал: в ушах у Индржиха звенело, весь он был сосредоточен только на Яне и его губах, бедра беспорядочно подергивались. Ян обхватил рукой у основания, сжал, задвигал, а потом в какой-то момент поднял взгляд, посмотрел прямо в глаза и насадился ртом до конца, пропуская в податливое горло. Индржих вскрикнул, выгнулся, ослепший от солнца и пляшущих перед глазами звездочек, одной рукой стискивая плечо Яна, наверняка причиняя боль, но разжать пальцы было выше его сил. Он не смотрел на него, весь поглощенный накатывающей мягкой волной, и на короткий миг перестало существовать все остальное: «Чертово место», Жижка и какое-то срочное дело внизу.
Был только Ян и его тепло, и ничего, кроме этого.
Скрипнула кровать — Ян поднялся, поправил одежду, нашел и натянул дублет, сунул ноги в башмаки.
— Полежи пока, — бросил он Индржиху. — Я мигом.
Что-то внутри дернулось коротко и резко, оборвалось; Индржих вскочил с кровати обнаженный, как был, не чуя под собой ног, едва успел задвинуть засов обратно и развернуть Яна спиной к двери. Тот удивленно вскинул брови и покорно раздвинул губы, когда Индржих поцеловал его, одновременно пытаясь развязать пояс и запустить руку ему в брэ. Вкус был незнакомый, странный, но сейчас это было последнее, что имело хоть какое-то значение.
— Ты чего… идти надо… — невнятно пробормотал Ян.
Ни к чему было его слушать, Индржих и не собирался, сам едва осознавая, что творит: руки тряслись, в голове гудело, и на колени он опустился, цепляясь за бедра Яна, целуя через ткань, пока наконец не высвободил член. Нельзя так, он же тоже хотел все это время, просто ждал, а теперь надо куда-то тащиться…
Запах был чужой и непривычный, член упирался в горло, тыкался в щеки, пару раз Индржих подавился, наверняка делал слишком быстро, слишком неумело или резко, но Ян застонал, запрокинул голову, стукнувшись затылком о дверь.
— Курва!
Это ободрило, руки легли на чужие бедра, сжали, притянули ближе. Сейчас наконец-то можно было сделать все, как Индржих представлял себе долгими бессонными ночами, когда думал о Яне, лаская себя в темноте, вспоминая его запах и голос. Было бы немножко времени — сука, ну почему ему никогда, никогда не хватает этого времени? — и Индржих бы научился, приласкал бы медленно, никуда не спеша, но задерживаться было нельзя.
Со стоном, вцепившись Индржиху в волосы, Ян кончил, толкаясь бедрами навстречу, пальцы судорожно сжались и почти сразу отпустили, опасаясь, наверное, причинить боль. Семя Индржих проглотил, не почувствовав ни вкуса, ни запаха, раздерганный, барахтающийся в болоте собственных мыслей, не в состоянии осознать, что чувствует. Ян отдышался, потом осторожно отстранил Индржиха, поправил свою одежду и вдруг опустился на корточки, заглянул в глаза.
— Ну надо же, кузнечик, — прошептал он. — Умеешь удивлять.
И поцеловал, обняв ладонями лицо.
Снизу снова заорали теперь уже явственно голосом Жижки, точно потерявшим всякое терпение. Если не поторопиться, к бабке не ходи, заявится наверх и выбьет дверь; может, и шестопер применит — вовсе не по значению.
Ян вздохнул и выпрямился, подал руку, еще раз проверил одежду, зачем-то дважды перевязал пояс.
— Не ходи, — сказал он вдруг. — Наверняка там гонец.
— Откуда знаешь?
— Догадался, — криво улыбнулся Ян. — Тут не то чтобы много гостей бывает.
Пальцы подцепили подбородок Индржиха, приподняли, заставляя посмотреть в глаза.
— Я вернусь. Это ненадолго.
Самый очевидный вопрос «зачем» Индржих проглотил безропотно — язык не повернулся спросить. Он кивнул, но ладонь Яна из своей не выпустил, да и в принципе сомневался, что способен сейчас разжать руку. Ян опустил взгляд на их переплетенные пальцы, потом снова поднял глаза на Индро, улыбнулся мягко.
— Пусти, кузнечик, — тихо, с невыразимой нежностью попросил он. — Я правда вернусь. Это не навсегда.
Разогнуть пальцы получилось не сразу — Ян коснулся поцелуем губ, и Индржих не выдержал: сгреб его за плечи, вцепился в волосы, поцеловал сам. Если бы не сделал, сказал бы какую-нибудь несусветную дурость, а так хоть получилось заткнуть себя самого. Ян дышал тяжело, все шептал «вернусь», как проклятый, пока наконец Индржих, выпустив его, не повернулся к нему спиной.
С тихим щелчком сдвинулся засов, скрипнула и снова закрылась дверь.
Запах остался, обволакивал, лез в ноздри, оседал на коже. Руки противно дрожали, Индржих сжал их в кулаки, но это помогло слабо; показалось, дрожь просто ушла глубже, затаилась до поры, вовсе не намереваясь покидать его в ближайшее время. Кровать хранила вмятину от двух тел, посередине расползалось влажное пятно, одеяло сбилось. В углу рядом с ней, на ящике лежало что-то маленькое: Индржих, изучивший свою комнату до последней половицы, мог точно сказать, что раньше там ничего не было.
Глупая поделка, шершавая, некрашеная и некрасивая, еще хранящая слабый запах дерева, а может, и тепло человека, который вырезал ее и оставил здесь, — то ли прощальный подарок, то ли насмешку.
Птичка.
Обозначенные угольком глазки-выемки вот-вот заблестят, как живые, крылья распахнуты: кажется, сейчас сорвется с места, рассечет воздух и взлетит, унесется в небо. Унеслась бы, если бы не была деревянной и мертвой. Край крыла больно впился в ладонь — Индржих стоял долго, дольше, чем позволял здравый смысл, даже солнце успело сместиться и больше не жгло так сильно.
Или, может, ушел тот, другой, и оттого солнце снова светило, как обычно.
Снизу доносились чьи-то голоса — он не прислушивался, а спустился, лишь убедившись, что стих перестук копыт. В зале было пусто, только дремал за одним из столов корчмарь, во дворе обнаружилась Катерина, задумчиво разглядывающая дорогу. Пыль еще висела в воздухе, золотистая в лучах солнца: Индржих смотрел, как она оседает обратно, и птичка в его кулаке — деревянная, неживая, никогда не взлетит, — перевешивала любые обещания. Все случилось, произошло на самом деле и больше не повторится. Сказки заканчиваются, когда приезжает гонец с выкупом, пан из Ратае не станет водиться с разбойником из «Чертова места»; это не история с продолжением или сладкая баллада, всего лишь ночная глупость, дневная похоть.
Катерина, обернувшись, заметила его, и в глазах у нее мелькнуло что-то, чему Индржих не захотел давать определения — жалость, понимание? Она всегда видела лучше прочих, и от этого хотелось смешаться с пылью на дороге, стать маленьким и невидимым.
— Уехал, — негромко сказала Катерина.
— Что-нибудь передал?
«Пусти, кузнечик…»
Глупо, конечно: все, что хотел, Ян Птачек уже сказал ему наверху — не словами.
— Да, — к удивлению Индржиха, кивнула она. — «Яблоки тут вкуснее, чем в Ратае».
Надо было ей ответить, но даже посмотреть на нее сейчас казалось подвигом сродни поединку один против трех. Со вздохом Катерина повернулась и исчезла внутри, оставив его одного. Шевелиться не хотелось — вообще не хотелось ничего, кроме как лечь спать или хотя бы напиться. Что с ним вообще, неужели заболел? Он ведь здоров, как бык, крепости тела только позавидовать можно, тогда почему так болит?
Солнце пекло макушку, где-то в лесу зачирикала крошечная птичка, ей ответила другая, следом еще одна. Индржих повернулся и пошел во двор: там его ждали топор и целая гора неколотых чурбанов. Птичка, которую он сунул за пазуху, кольнула, когда Индржих склонился над топором, и он вытащил ее, положил рядом на полено.
Щепки разлетались вокруг, он работал и работал, пока рубаха не прилипла от лопаток до поясницы. С каждым ударом всплывало: Ян, смеющийся, пьет в зале, запрокинув голову; Ян, сидящий на столе, смешно болтающий ногами, жующий яблоко и несущий какую-то дурь; Ян, поющий у очага о дороге, смерти и рыцарях, после которых ничего не осталось, — что останется в твоей памяти после меня?
Ян сверху, на нем, над ним, с наглой улыбкой, с глазами, чистыми и светлыми от солнца, облитый золотым; Ян, шепчущий снова и снова: «Я вернусь».
Сладкое обещание, которое не сбудется, никаких сомнений в том не было — Индржих сам слышал и про дядю, и про свадьбу. Врешь, как всегда врал, с бессильной злостью подумал он, опуская топор на очередное полено. Птичка смотрела на него мертвыми глазками, неказистая и беспомощная, — на мгновение захотелось взмахнуть топором, обрубить бесполезные крылья: что толку, если взлететь ей не дано?
Внутри по-прежнему ныло и болело: все же надо будет заглянуть к Катерине, спросить какое-нибудь снадобье, точно подхватил какую-то заразу. Птичка была теплая под пальцами, обогретая солнцем, когда Индржих взял ее в руки, опустился на колоду, прикрыл глаза. На мгновение показалось, если зажмуриться достаточно крепко, получится обмануться, будто под ладонями в деревянной груди быстро-быстро стучит крошечное сердце — бьется и болит, совсем как его собственное.